Чужие зеркала: про людей и нелюдей

На стол выложила кассеты:

– «Красотка», ладно это старье. Есть поновее: «Криминальное чтиво» и «Леон». Во, вообще новье: «Водный мир» и вот еще эротика «Покидая Лас-Вегас». Ну, будем смотреть?

Они уже оприходовали одну бутылку бордо, и от шарлотки остались одни крошки. Можно было переходить к зрелищам. Перебазировались в комнату. На гомельдревский, так и хотелось сказать «гомельдревний» столик поставили блюдо с яблоками, сверху накрытыми кудрявой шапкой винограда, шоколадку Катя разломала на квадратики и – в хрустальную розетку. Еще печенье овсяное нашлось, туда же его. Для вкусового нюанса, не все же сладкое в рот кидать, сыр на тарелочке, такой же пестрой, сине-бело-зеленой, восточной, как и большое блюдо. Вокруг стаканы. И в центре, как доминанта, – бутылка вина. Стол, пусть даже такой небогатый, спонтанный, обязательно должен быть красивым, в этом Катя была уверена. Как говорится, на том стоим.

Дима, вон, готов на бегу сожрать что-нибудь, не присаживаясь, или за компьютером жевать не глядя. Ей так не нравилось, это она в общежитском прошлом оставила. Есть Дом, есть Стол, поэтому есть надо не спешно, и сначала накрыть все красивенько. Чтоб глаз радовался.

Она бы ни за что не призналась себе, что подходить к процессу питания, как к искусству инсталляции, научил ее Вадим. Когда приводил ее к себе, всегда сначала кормил, потом все остальное. И стол, даже на кухне, накрывал как в ресторане, эстетничал. Мелкая тарелка – под глубокой, одинаковые, никакой разномастности, нож, вилка, ложка – как положено по этикету, салфетка льняная – на колени. Кушай, Катюха, сил набирайся, они тебе сейчас понадобятся.

Вон он, Вадим, сидит на полу, опершись спиной о кресло, в которое Лолка с ногами забралась. Он запрокидывает лицо, что-то ей говорит тихо, Кате, входящей в комнату с ножом, яблоки резать, не слышно, телевизор орет. Прикольно видеть его так, в общей компании, рядом с собственным мужем. Столько лет рядом жили – не сталкивались. А сегодня угораздило. Хорошо, что Лолка тут, а то с Димы бы сталось притащить Вадима домой, и сидели бы втроем.

Классический треугольник.

Дурдом на прогулке.

Но лучше б он его не приводил. Поболтали бы и разошлись. По ней, так по одному лучше, либо Дима, либо Вадим.

А так – стремно.

– Вот знаешь, здорово, берешь бокал шампанского и маленький кусочек молочного шоколада, – Вадим говорил, слегка дирижируя стаканом вина.

Лолка слушала, смотрела сверху в развернутое к ней в пол оборота красивое лицо. Да, он был хорош, глаза почти черные, а в глубине, у дна у самого – лед посверкивает, мохнатые как шмели ресницы, густые еще, кудреватые лохмы. Хорош. Он ей совсем не нравился. Но что-то кололо внутри. Она видела, старается мужик, показушничает. Не для Катьки и уж, конечно, не для Димыча, хотя и они как зрители сгодятся, это перед ней, перед Лолкой он выеживается. Она почувствовала себя как в студенческой общаге, когда для «безопасности» сопровождала подругу в комнаты к восточным воздыхателям.

Но сейчас из дуэньи она превращалась в романтическую героиню, в объект внимания. Забавно. Иголочки тык-тык под грудью, тык-тык в низу живота. Хотелось красавчика тоже так ткнуть остреньким шильцем, чтоб видел, все про тебя понимаю, не стропали лыжи в мою сторону, укусить могу.

А Вадим продолжал:

– Шоколад во рту подержать, чтоб он плавиться начал, и пожевать его передними зубами, рот вкусом наполнить. А потом…

– Плюнуть в бокал, – закончила за него Лолка.

Димка хрюкнул, чуть не захлебнувшись вином. Катька рассмеялась. Видать, четкая получилась картинка: слюняво-шоколадная здоровая капля плюхает в бокал шампанского.

– Ну вас, я не то совсем… Надо…

Но что было надо, никто уже не слушал, и Вадим примолк. Не сказать, что б обиделся. Но задело. Во как она его на лету сбила, как муху газетой. И всем смешно. Ржут, понимаешь ли.

Эту Лолку он совсем не помнил, хотя говорят, она даже на каком-то его дне рожденья присутствовала. Была она похожа на Катюху. Похожа и не похожа. С виду-то совсем нет. Катька белобрысая, стриженая, кудельки свои подвивает слегка, глазенапы как джинса вытертая, хлоп-хлоп ресницами кукольными, накрашенными. Да симпатичная, симпатичная она баба, зазноба его многолетняя, это он так. А подружка ее совсем другая: хвост длинный, на макушке резиночкой схваченный, цвета темного пива, чешского портера, и взгляд хмелевый, тягучий, уставится – глаз не отводит. И чувствуешь, что взгляд этот все тяжелее становится, обволакивает, давит, сбросить бы его, вывернуться, а то залипнешь букашкой в янтаре. Так что разные они бабы. Но вот словечки, интонации, даже жесты – один в один, будто копируют друг друга. Интересно, какая подражает? Или это общее прошлое, жизнь общажная совместная делают их похожими. Конфетки разные, а фантики одинаковые.

– Ничего такой фильмец, прикиньте, мы б в океане жили.

– Да ну вас, я плаваю как топор.

– По реке плывет топор с города Кукуева…

– Кать, включи свет, я тут вино на пол пролил вроде, не вижу ни хрена.

– Счас тряпку принесу…

Уже стемнело, окно превратилось в черный глянцевый экран, в комнате светился только телик. Они отсмотрели пару фильмов, выпили и слопали все, что было на «гомельдревнем» столе. Хотелось движухи, но не плясать же на крохотном пятачке между креслами и телевизором. Просто включили музыку для фона, под сурдинку. Стали расползаться с насиженных мест.

– Может кофейку?

– Я б лучше съел чего.

– Дима, ты вечно жрать хочешь, как с Голодного острова.

Хлопнула дверца холодильника:

– Нету ничего, все сметено могучим ураганом.

– Димка, а что у тебя в сумках? Давайте глянем.

Обе сумки, объемистые и полные скрытых сокровищ были забыты в прихожей. Но теперь настало время покопаться в них.

– О, банки! Варенье что ли?

– Ага, вишневое и смородиновое.

– Годно.

– Там еще компот должен быть, одна банка с крыжовенным, вторая – с черноплодкой.

– Из черноплодки вино надо делать, а вы компот… Селяне… Тут еще кабачки.

– Кабачки? Давайте их сюда! – встрепенулся Вадим, – я вам сейчас такое блюдо забабахаю. Рататуй называется. Катюха, у тебя морковка есть? А томатная паста? Отлично! Несите кабачки, подавайте томат, чистите морковку. Я все буду делать сам.

Они засуетились, завертелись на кухне. Захлопали дверцы, загремели сковороды-кастрюли, ударила струя в крутой бок ядреного кабачка-поросенка, развалившегося в эмалированной мойке. Полетели брызги во все стороны, вспыхивая золотыми искрами отраженного света.

– А вина-то больше нет!

– Как нет? Мы чё четыре бутылки приговорили?

– Прикинь, подруга.

– Да ну, не может быть!

– Ага, не может… Вон под батареей все пузыри стоят, пустые.

– Слушайте, я метнусь, еще возьму…

– Димыч, я с тобой. Пошли подышим.

И Лолка с Димой быстро вымелись на лестницу.

***

Оставшись на кухне, Вадим начал священнодействовать. Он, не спеша, вымыл кабачок, обтер зеленое брюшко подвернувшимся вафельным полотенцем. Переложил со стола в раковину грязные тарелки, освободил себе место.

– Катюха, давай морковку почисти и ножик дай, я кабачок порежу. Где у тебя доска?

– Сам знаешь где. Достань.

Катя принесла из прихожей пачку голубого Данхила, прикурила от зажигалки, встала под форточку. Помогать она явно не собиралась. Ну и ладно, что он сам что ли не управится. Вытащил доску из шкафчика, устроился за столом и начал разделывать зеленого круглого поросенка.

– Миску хоть дай.

Она протянула руку, сняла с плиты пустую кастрюлю:

– На.

Вот и весь разговор.

Стучал нож, дым уплывал за окошко.

– Кать, ты чего такая смурная? Катя, Катя, Катери-ина, из-под топота копыт, – пропел Вадим, – напряженная какая-то…

Он вылез из угла, подошел к ней сзади, провел рукой по спине сверху вниз, не обернулась, продолжала курить, глядя в черное зеркало оконного стекла.

– Чё, из-за того, что Димка меня привел? Да, ладно тебе, все ж нормально получилось, сидим, бухаем, лясы точим… Чё ты?

Катя загасила окурок в пепельнице, стоявшей на подоконнике, в синем гжельском чуть пооббитом горшочке с крышкой, повернулась. Вздохнув, посмотрела Вадиму в глаза:

–—Да не, не поэтому… Я еще вчера с тобой поговорить хотела, а ты убежал.

В глазах ее плыли серые тучи, раздумывали, пролиться дождем, мимо пролететь или грохнуть как следует, раскатисто, и чтоб полыхнуло на пол неба, чтоб разбежались людишки мелкие там далеко внизу.

И опять как вчера в музейном пустом коридоре почувствовал он назойливый зуд беспокойства, что-то было в ней, в Катюхе, что-то несла она в себе, вредное что-то, опасное для него, для Вадима. Теперь он ждал, пусть вытащит скорее на свет, покажет.

– Нас с Ленкой послали мягкие фонды описывать. Ленка отчет сдала, а я нет. Вот меня главный хранитель и возил вчера фейсом об тейбл. А знаешь, почему не сдала?

Он уже догадался, но ответил, улыбаясь:

– Нет, откуда… Я и не в курсе, что вы там вообще что-то описывали.

Ладно, не в курсе он. А кто ей, Кате, ключи давал от фондов? Папа Римский? Она, что, на экскурсию туда ходила?

«Не в курсе… Врет как сивый мерин. А я его еще и покрываю. Оно мне надо? Вот возьму и напишу все в отчете как есть. Недостача пятнадцати единиц хранения. Вылетит из музея сразу пулей.

Не вылетит…

Не напишу…»

– В твоих восточных славянах в фонде недостача. Не хилая такая. Пятнадцать единиц. Ты можешь это объяснить?