Смерть в летнюю полночь

— Хироси, — Вронский взял его за локоть. — Есть плохие новости.

— Какие?

— Час назад, — президент Беларуси говорил тихо, почти шёпотом, — был нанесён ядерный. Ваша Тихоокеанская база уничтожена.

Хироси смотрел на него. Словно ждал продолжения — что это шутка, ошибка, ложная тревога.

— Кто? — спросил он.

— Неизвестно. Спутники зафиксировали тепловую вспышку. Радиационный фон превышен в тысячи раз. Выживших… нет.

— Как… нет? — Это был голос Бена, подошедшего сзади. — Там же были люди. Три сотни человек. Техники, врачи, новобранцы. Дети, чёрт возьми! У кого-то были семьи!

— Мы выражаем соболезнования, — Вронский опустил взгляд. — Великороссия предоставит вам транспорт и убежище. Вы и ваши люди, которые сейчас в Минске, можете оставаться здесь столько, сколько потребуется.

— Ядерный удар? — Лара подкатила на кресле. Её лицо было белым, как стены операционной. — Кто посмел?

— Мы выясним, — ответил президент Беларуси. — Но сейчас вам нужно уйти. Это небезопасно. Враги Silver Lion могут решить, что вы — следующая цель.

Хироси ничего не сказал. Он повернулся и пошёл по коридору — медленно, не оглядываясь. Бен и Лара переглянулись и двинулись следом.

***

Три дня спустя.

Хироси получил сообщение от Питфорда. Аяно внезапно стало хуже. Врачи диагностировали рецидив цифрового вируса, который мутировал и атаковал мозг. Спасти её не удалось. Она умерла, не приходя в сознание.

Хироси смотрел на голографический экран, не веря своим глазам. Он только что говорил с ней. Она была жива. А теперь...

Минск, Центральный парк культуры и отдыха

15:00, 28 апреля 2035 года

Небо было серым — мелкий осенний дождь моросил с утра. Хироси стоял у импровизированного мемориала, установленного накануне белорусскими властями. Чёрная гранитная плита, на которой высекли имена всех погибших членов Silver Lion — триста двенадцать человек. Рядом стояли цветы и фотографии тех, кого война разлучила с близкими — среди них была и Аяно, чья жизнь оборвалась в Вашингтоне.

Аяно умерла в ядерном пепелище. Врачи клиники в Вашингтоне сделали всё возможное — но кома перешла в отёк мозга, и спасти её не удалось. Хироси узнал об этом, когда его аэробус уже приземлился в Минске.

Он стоял и смотрел на её лицо — молодое, живое, с улыбкой, которую он помнил со школы. И не плакал.

Бен подошёл сзади, положил руку на плечо.

— Она знала, что ты её любишь. Ты сказал ей. Это главное.

— Главное, чтобы она была жива, — ответил Хироси.

— Этого не вернуть. Ни её, ни базу, ни ребят. Но мы можем сделать так, чтобы они не умерли зря.

Лара подъехала на кресле, держа в здоровой руке три белые хризантемы. Протянула одну Хироси, одну Бену, одну оставила себе.

— Последний салют, — сказала она.

Они положили цветы к подножию плиты. Дождь прибивал лепестки к граниту, делая их похожими на снег — белый, холодный, вечный.

Хироси достал из кармана маску Черепа — ту самую, которую снял с убитого врага. Положил её рядом с цветами.

— Это ещё не конец, — сказал он. — Я найду тех, кто это сделал. И тех, кто за ними стоит. Варда, Варлордов, Совет Тринадцати. Всех.

Бен кивнул.

— Мы с тобой.

Лара молчала. Её глаза смотрели на плиту, но мысли были далеко — там, где горела база, где умирали её товарищи, где осталась её правая рука и часть души.

Дождь усилился. Толпа расходилась. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто стоял и молчал, глядя в серое небо над Минском.

Хироси повернулся и пошёл к выходу из парка. Бен и Лара двинулись следом — хромающий, безрукий, но не сломленный. Их ждал аэробус, а за ним — новая война.

На чёрном граните, под дождём и ветром, осталась только надпись, высеченная глубокими буквами:

«Silver Lion. Мы были здесь. Мы боролись. Мы не забыли».