Белый верблюжонок

Ак-бота не хотел славы. Он хотел только одного — чтобы люди не врали друг другу, потому что ложь, как грязь, замутняет воду, и в мутной воде не видно будущего. Он использовал кумалаки не для того, чтобы запугивать, а чтобы чистить. Когда человек говорил ему правду, камни ложились ровно, и будущее становилось ясным, как день. Когда человек лгал, камни прыгали, переворачивались, отказывались слушаться, и Ак-бота гнал такого прочь: «Твоя ложь заразит мои камни, иди и очистись сперва». Поэтому к нему ходили только те, кто был готов к исповеди. И так росла его слава — не как колдуна, а как судьи, перед которым не спрячешься.

Но были и те, кто не верил. Старейшины соседних аулов — те, чьи роды были старее и многочисленнее, — собирались у себя в юртах, пили айран и шептались. Их корсетные, расшитые золотом и кораллами, висели на стенах, а у самих стариков лица были обветрены и желты, как осенний саксаул. Они завидовали белизне Ак-боты — как можно владеть такой силой и оставаться таким светлым? Разве не должен шаман быть сожжённым солнцем, разъеденным ветром, отмеченным печатью нечистого? У них были свои гадальщики, баксы, которые трясли бубнами и входили в транс, но ни один не мог предсказать дождь так точно, как этот белый выродок, ни один не знал, куда ушла вода в засушливый год. И зависть росла, как полынь на солончаке.

Особенно лютовал Куттыбек, самый старый и самый злой из старейшин, чей род якобы вёл начало от самого Чингисхана, хотя в жилах его текла только баранья кровь. Куттыбек был толст, как курдюк, и носил на шее девять амулетов из волчьих зубов, чтобы защититься от сглаза. Он собрал совет старейшин и сказал:

— Этот белый — не человек. Он — джинн, принявший обличье верблюжонка. Он мутит воду в нашем народе, он забирает нашу власть. Кто будет слушаться нас, если все пойдут к нему за советом? Мы призовём тех, кто умеет укрощать таких.

И призвали. Из-за Улутау пришёл тёмный шаман — черный, как головешка, с глазами без зрачков, с кожей, покрытой струпьями. Его звали Кара-кус — Чёрная Птица. Он носил на шее череп ворона, а на поясе — девять бубенчиков, которые звенели даже в безветрие. За ним шли пять учеников — худых, как жерди, с выбритыми головами и с медными кольцами в ушах. Говорили, что Кара-кус может остановить сердце человека на расстоянии, что он разговаривает с мёртвыми и что он уже убил трёх шаманов, которые встали у него на пути. Он пришёл в кибитку Ак-боты в полночь, когда луна была в ущербе, и принёс с собой мешочек с песком из могилы самоубийцы, три волоска с головы мертвой девственницы и коготь манула — всё это он разложил у порога, чтобы перекрыть вход духам-защитникам.

Ак-бота встретил его у порога — босой, в одной нательной рубахе из верблюжьей шерсти, с растрёпанными волосами, которые отливали серебром. На его лице играла та же улыбка, что и всегда — чуть насмешливая, как у Алдара-косе, который обманывал баев и судей. Он держал в руке горсть кумалаков — сорок один, ни больше, ни меньше, — и перебирал их лениво, как чётки.

— Кара-кус, — сказал он, — ты пришёл навести порчу на мою голову? Или хочешь, чтобы я погадал тебе на твоё же будущее? Ты умрёшь через два дня, Кара-кус. И умрёшь не от моей руки — ты подавишься костью от того самого барана, которого зарежешь завтра на поминках своей матери. Ты думал, что я не знаю, как ты убил мать? Ты удавил её подушкой, когда она отказалась дать тебе своё благословение, потому что ты хотел жениться на дочери врага. Но я знаю всё. Камни поведали мне.

Чёрная Птица зашипел, как раздавленная змея. Его ученики забились в бубны, начали кружиться вокруг кибитки, выкрикивая гортанные заклинания. Кара-кус принялся раскладывать свой песок на земле, чертя круги и треугольники, в центре которых положил волосы и коготь. Он пел, он трясся, из его рта шла пена, а бубенчики звенели так, что, казалось, вот-вот треснут барабанные перепонки. Но Ак-бота не двигался. Он просто стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Смотрел не на Кара-куса — сквозь него, на ту стену времени, где уже были записаны имена всех, кто когда-либо приходил с тёмной силой к нему на порог. Он видел, как Кара-кус в своей молодости убил первого учителя, как потом убил брата, как сжигал юрты несогласных, как насиловал женщин в припадках ярости. Всё это было написано на лице шамана, хотя лицо было чёрным и страшным.

И вдруг Ак-бота сказал тихо, но так, что все услышали:

— Твоя мать, Кара-кус, не умерла. Она не умерла от твоей руки. Ты думал, что удавил её, но ты ошибся — ты удавил свою наложницу, а мать сбежала с кочевым купцом из Бухары. И сейчас она жива, у неё четверо детей, она каждую ночь молится, чтобы ты перестал искать её. Ты убил отца, потому что он сказал тебе правду. Ты убил брата, потому что он был похож на отца. И ты думал, что, истребив кровь, сможешь стать сильнее. Но ты стал только злее, и твоя злоба уже съела твои внутренности — ты болен, Кара-кус, ты умираешь от той же болезни, от которой умерли твои жертвы.

Кара-кус рухнул на колени. Его мешочек с песком рассыпался, и чёрная пыль смешалась с белой глиной пола, образуя грязные разводы. Бубенчики замолкли. Ученики перестали кружиться и застыли, как статуи, с раскрытыми ртами. Чёрная Птица поднял на Ак-боту глаза, в которых вместо злобы стоял ужас — древний, животный ужас человека, увидевшего своё отражение в зеркале и понявшего, что оно старое, пустое, мёртвое.

— Дай мне, — прошептал он, — дай мне имя моей матери. Я буду твоим рабом. Я принесу тебе кожи и меха. Я отдам тебе силу всех моих духов. Только скажи, где она.

Но Ак-бота только махнул рукой, как отгоняют муху.

— Ступай, — сказал он. — Ты никому не нужен, даже тенгри. Твой путь кончится через два дня, как я сказал. Не ищи её — она не примет тебя. Она молится о том, чтобы ты не нашёл её, потому что она боится тебя больше, чем смерти. Ты — не сын ей, ты — чужак. Иди и умри тихо, как собака, чтобы люди не запомнили твоего имени.

Кара-кус встал, пошатываясь, и пошёл прочь. Ученики подхватили его под руки, и они исчезли в ночи, оставив за собой запах серы и горелых костей. Ак-бота долго стоял на пороге, глядя им вслед, потом зачерпнул пригоршню песка с порога, бросил его в очаг, и песок сгорел синим пламенем, очищая место.

На следующее утро, как и было, сказано, Кара-кус зарезал барана в честь поминок своей матери, хотя он знал, что она жива, но делал вид, что скорбит. Он сидел в кругу своих учеников, ел мясо, пил бульон, и вдруг закашлялся. Маленькая баранья кость, острая, как игла, застряла у него в горле. Он захрипел, ученики били его по спине, лили воду, но кость не выходила. Он умер через час, посиневший, с выпученными глазами, и ученики в страхе разбежались, оставив тело в степи на съедение волкам. Так сбылось пророчество Ак-боты, и молва о нём пошла ещё дальше — даже за Сырдарью, в земли кочевников, где говорили на другом наречии, но знали: есть белый шаман на Арыси, который видит будущее лучше, чем вы видите свои ноги.

Вскоре после этого к Ак-боте пришли гонцы от кагана, что правил в далёком городе на юге. Они привезли золотую чашу и шкуру снежного барса, чтобы он предсказал исход войны, которую каган готовил против соседнего племени. Ак-бота взял кумалаки, разложил их, и его лицо омрачилось. Он сказал: «Каган победит, но потеряет своего старшего сына. Если он не хочет этого, пусть откажется от похода». Гонцы передали эти слова, но каган, как и все правители, не послушался. Он пошёл войной, победил, но сын его погиб в первой же битве от стрелы, пущенной из засады. Каган заплакал, разорвал на себе одежды и поклялся отомстить шаману, который предрёк беду, — но, поостыв, послал ему второй дар: пятьдесят верблюдов, нагруженных шёлком, и просил больше никогда не гадать для него, потому что правда оказалась горькой. Ак-бота принял верблюдов, раздал шёлк вдовам и сиротам и ответил посланцу: «Скажи кагану: я не делаю правду горькой, она горька сама по себе. Если он не хочет знать её, пусть не спрашивает».

Так он жил, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Его кибитка на Арыси стала местом паломничества. Приходили старики с больными суставами, и он растирал их кореньями, шепча заклинания, и боль уходила. Приходили молодые девушки, которые хотели знать имя суженого, и он вынимал из мешочка сорок один боб — вместо камней иногда он гадал на бобах, которые привозили купцы из Индии, — и называл имя, и почти всегда девушки выходили замуж за тех, кого он назвал. Приходили охотники, спрашивали, где водится дичь, и он указывал направление, и они возвращались с тушами джейранов и фазанов. Приходили земледельцы с окраин Отрара, просили предсказать урожай, и он выходил к реке, смотрел на пузырьки воды, на поведение рыб, на полёт ласточек, и говорил: «Будет просо, но не будет ячменя», или «Будет ячмень, но червь поест половину», и все знали, что так и случится.

Он научился гадать на всём, что попадалось под руку: на стеблях тысячелистника, которые он срывал в полнолуние и бросал на белый войлок — узоры стеблей складывались в письмена; на ветках саксаула, которые он бросал в костёр, и треск горящей древесины пел ему ответы; на панцирях черепах, как он делал для Ажар; на внутренностях жертвенных ягнят — он не любил убивать животных, но иногда духи требовали крови, и он делал это с закрытыми глазами, быстро, безболезненно, а потом читал по линиям печени и желчного пузыря, где и когда нападут враги, или когда случится мор. Один раз он даже погадал по звёздам, лежа на спине, на берегу, и предсказал появление яркой кометы, которая должна была пройти над степью через три месяца, и когда комета явилась, все старейшины поклонились в его сторону, не видя его, но чувствуя его взгляд из кибитки.

И при всём этом — ни капли высокомерия. Ак-бота оставался таким же простым в общении, как прост был камень под ногами. Он любил шутить, подшучивать над старейшинами, обманывать их в мелочах — например, мог сказать, что у такого-то бая украдут коня, если он не даст бедным по горсти муки, и бай, испугавшись, раздавал муку, а конь оставался цел. Так он перехитрил многих жадных и злых людей, и его прозвали «вторым Алдар-косе», хотя он был мудрее и глубже того легендарного обманщика. Он лечил не только тело, но и душу — заставлял людей признаваться в грехах, и после признания они уходили с лёгким сердцем, даже если будущее было неясным.

Но всё имеет предел. Даже белый цвет тускнеет, если долго лежать в пыли. С годами Ак-бота начал чувствовать, как земля под его кибиткой стала тяжёлой, как старые кости поднимаются из могил и требуют своего. Ему снились сны, в которых Отрар горел, а Арысь текла кровью, и люди, которых он знал, бежали по берегу с обугленными лицами. Он просыпался в холодном поту, брал кумалаки и раскладывал их трижды, четырежды, пять раз, но каждый раз камни давали один и тот же ответ: «Уходи. Ты сделал всё, что мог. Уходи в горы, где не ступала нога человека, потому что скоро придут те, кто не поверит тебе, и они сломают твои кости и разбросают твои камни».

Он не хотел уходить. Он любил эту реку, её запах тины и свежей рыбы; любил шум ветра в карагаче, который он посадил у самого входа; любил лица людей, которые смотрели на него с надеждой, как смотрят на утреннее солнце. Но голос предков, тот самый, что он слышал в руинах Асан-кайгы, звучал теперь каждый вечер, и звук его был похож на треск сухих веток под ногами. «Уходи, Белый верблюжонок, — говорил голос. — Если останешься, камни превратятся в песок, и ты потеряешь зрение. Ты нужен будущему, а не настоящему».

И тогда в одно утро, когда солнце ещё не взошло, а звёзды дрожали на небе как последние слёзы, Ак-бота вышел из кибитки, держа в руках мешок с сорока одним камнем. Он был босой, и роса холодила его ступни. Он подошёл к берегу Арыси, где вода бурлила на перекате, и сел на корточки. Луна стояла в зените, круглая и бледная, как его собственное лицо. Он высыпал кумалаки на ладонь — каждый был гладким, тёплым от его тела, каждый хранил в себе тысячи судеб, которые он прочитал за свою жизнь. Он поцеловал каждый камень — как целуют детей перед сном, как целуют руки умирающим, — и один за другим бросил их в реку.

— Плывите, — сказал он. — Вы нужны тем, кто родится через тысячу лет. Мне вы больше не нужны — я сам стал камнем. Я сам стал прозрением. Никто не сможет отнять у меня того, что я видел, потому что я не вижу глазами — я вижу кожей, я вижу костями.

Кумалаки упали в воду, и в тот же миг река всколыхнулась, будто огромная рыба перевернулась на спину. Вода забурлила, закружилась воронками, и на поверхности появились лица — лица его предков, его учеников, его врагов, его будущих паломников, которые ещё не родились, но уже стояли на этом берегу и смотрели на него сквозь толщу веков. Он увидел мать Айгерим, которая улыбалась ему, хотя она умерла двадцать лет назад; он увидел отца Жангира, который сидел на коне и кивал, будто давая разрешение; он увидел Асан-кайгы, чей череп светился светляком; он увидел Ажар с маленькой девочкой на руках — та самая девочка, которую он предсказал, уже родилась, и он знал, что она будет счастлива. И он увидел тех, кто придёт после него: людей с железными повозками, с огненными трубками, с глазами, которые видят дальше орлов. Они не поверят в камни, они назовут его сказкой, но в их крови всё равно будет течь его белизна.