Читать книгу Была в сети недавно. Часть 1 (Ирма Лиз) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Была в сети недавно. Часть 1
Была в сети недавно. Часть 1
Оценить:

5

Полная версия:

Была в сети недавно. Часть 1

– Лебедь, – поправила Ирина.

– Что?

– Лебедь. Один. Я утвердила одного лебедя.

Кира посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который пришёл в Большой театр и попросил убавить музыку.

– Ирина Андреевна. «Лебединое озеро» с одним лебедем – это не «Лебединое озеро». Это лебедь у пруда. Это открытка.

– Кира, это пуховики.

– Пуховики – это повод. А история – это лебеди.

– Сколько?

Кира помолчала, как молчат перед тем, как признаться в аварии.

– Я нашла второго. По бартеру. На ферме под Дмитровом. Там хозяин хочет, чтобы мы его упомянули в выходных данных.

– Лебедя?

– Ферму. Мы пишем «лебеди предоставлены фермой „Тихая заводь“», и он отдаёт второго бесплатно. Только транспорт и смотритель. Смотритель восемь тысяч в день.

Ирина открыла рот, чтобы сказать «нет». Посмотрела на Киру. У Киры было такое лицо, какое бывает у ребёнка, который принёс домой щенка и уже дал ему имя. Ирина знала это лицо. У Сони оно было в восемь лет, когда она принесла Маркиза.

– Восемь тысяч, – сказала Ирина. – И если лебедь что-нибудь сломает, это из вашего гонорара.

– Он ничего не сломает! – Кира просияла. – Это же лебедь. Символ верности. Они вообще очень спокойные.

Лариса Викторовна в блокноте что-то записала. Ирина потом заглянула. Там было написано: «Послезавтра. Лебеди. Спокойные». И три восклицательных знака.

Маяк, второй день

Днём Сергей прислал фотографию. Не свою. Фотографию неба. Чёрного, без единого фонаря, с такой густой россыпью звёзд, что Ирина сначала подумала, что это картинка из интернета.

«Это не я снимал, – написал он. – Это я в архиве нашёл. Так небо выглядит там, где нет города. У вас в Москве сейчас тоже есть звёзды, просто их не видно. Они как налоги: никуда не делись, просто о них не думаешь, пока не придёт письмо».

Ирина ответила, что про налоги она думает всегда, это её работа, а про звёзды не думала с девятого класса, когда у них была астрономия и учительница Римма Павловна, которая путала Венеру с Марсом.

«Это простительно, – написал Сергей. – Их многие путают. Даже сами планеты, мне кажется. Хотите, я вам кое-что покажу? Сегодня ночью, если будет ясно. Выйдите на балкон около одиннадцати и посмотрите на северо-восток. Найдите букву W. Это Кассиопея. Она в Москве видна даже сквозь фонари. Я её всю жизнь ищу первой, где бы ни оказался. Как знакомое лицо на вокзале».

«А где северо-восток?»

«Где у вас утром солнце встаёт?»

Ирина подумала.

«Не знаю. Я утром не смотрю в окно. Я утром смотрю в почту».

«Тогда так. Встаньте лицом к самому яркому зданию в округе и поверните немножко влево. Если увидите W, значит, получилось. Если не увидите, значит, облака. Облака не ваша вина».

Ирина весь день думала про букву W. На совещании по бюджету рекламного отдела она поймала себя на том, что рисует в блокноте W. Одну, другую, третью. Коммерческий директор Пётр Семёнович заглянул ей через плечо, увидел страницу, исписанную буквами W, и спросил осторожно:

– Это вы про «Вог»?

– Да, – сказала Ирина. – Конкурентный анализ.

Пётр Семёнович уважительно кивнул и тоже записал W.

Кассиопея

В одиннадцать Ирина вышла на лоджию. В халате, в куртке поверх халата и в шерстяных носках. Октябрь уже был не такой сырой, как в день рождения. Подморозило. Изо рта шёл пар.

Самым ярким зданием в округе была высотка МИДа. Ирина повернулась к ней лицом и немножко влево. Посмотрела вверх.

Небо было рыжее. Московское небо ночью всегда рыжее, как будто где-то за горизонтом горит большой костёр из фонарей, рекламы и окон. Звёзд в нём было штуки четыре. Одна мигала красным и зелёным и двигалась. Это был самолёт.

Ирина постояла пять минут. Замёрзла. Маркиз вышел на лоджию за ней, сел на подоконник и тоже посмотрел вверх, с видом человека, который делает это из вежливости.

– Видишь что-нибудь? – спросила она.

Маркиз не видел. Или видел, но не считал нужным сообщать.

За перегородкой было тихо. У соседа свет не горел. Только где-то внизу, во дворе, кто-то выгуливал собаку и говорил ей: «Ну давай уже, ну холодно же».

Ирина уже собралась уходить. Повернулась, взялась за ручку двери. И тут, случайно, краем глаза, над крышей дома напротив, между антенной и трубой, увидела. Пять звёздочек. Тусклых, еле заметных. Зигзагом.

W.

Она замерла. Как будто, если пошевелиться, буква рассыплется.

Потом достала телефон замёрзшими пальцами.

«Я её вижу. Над домом напротив. Между антенной и трубой. Она очень маленькая».

Ответ пришёл сразу. Как будто он тоже стоял где-то с телефоном и ждал.

«Она не маленькая. Она просто далеко. Самая близкая звезда в ней светит нам с вами из такого далека, что свет, который вы сейчас видите, вышел оттуда, когда вас ещё не было на свете. И меня. Вы сейчас смотрите на очень старое письмо, Ирина. И оно дошло».

Ирина стояла на лоджии, в халате и куртке, в шерстяных носках, и смотрела на пять тусклых точек над антенной. Изо рта шёл пар. Глаза почему-то защипало. Наверное, от холода.

«Спасибо», – написала она.

«Это ей спасибо. Я только адрес подсказал».

Маркиз спрыгнул с подоконника и ушёл в тепло. Ирина постояла ещё минуту. Потом тоже ушла. Звёзд ведь никто у неё не отнимет, они там будут и завтра. Как налоги.

Лебеди

Через день, в одиннадцать утра на третьем этаже бывшей фабрики, в фотостудии, которую журнал снимал этажом ниже редакции, привезли лебедей.

Ирина узнала об этом в одиннадцать двадцать. Потому что в одиннадцать двадцать один лебедь вошёл в бухгалтерию.

Он вошёл не спеша. Как ревизор. Белый, огромный, с чёрным клювом и оранжевыми лапами, которые шлёпали по бетонному полу с таким звуком, будто кто-то медленно аплодировал. Шея у него была изогнута буквой S, и смотрел он на всех сразу и ни на кого в отдельности.

Бухгалтерия замерла. Бухгалтер по зарплате Наденька залезла на стул. Бухгалтер по расчётам с поставщиками Олеся Игоревна залезла на стол. Стажёр Дима спрятался за кулером.

Лариса Викторовна не залезла никуда. Она сидела за своим столом, в очках, с калькулятором в руке, и смотрела на лебедя так же, как смотрела на всех, кто входил в бухгалтерию без предупреждения: поверх очков, с подозрением, что сейчас будут просить денег.

Лебедь посмотрел на Ларису Викторовну.

Лариса Викторовна посмотрела на лебедя.

– Документы есть? – спросила Лариса Викторовна.

Лебедь зашипел.

– Вот и я так думаю, – сказала Лариса Викторовна и вернулась к калькулятору.

Тут в бухгалтерию ворвалась Кира. Без шарфа, с одной серьгой и с таким лицом, какое бывает у людей, когда они понимают, что концепция пошла не по плану.

– Он ушёл! – закричала Кира. – Смотритель пошёл покурить, дверь открыли, свет выставляли, а он ушёл! Ирина Андреевна, он не опасный! Это же символ верности!

– Кира, где второй?

Кира побледнела.

– Как второй? Второй же в студии.

Из коридора донёсся визг. Высокий, пронзительный, совершенно не лебединый. Это был визг главного редактора Жанны Аркадьевны.

Символ верности

Второй лебедь стоял в кабинете главного редактора. На ковре. На светлом, почти белом ковре из натуральной шерсти, который Жанна Аркадьевна привезла из Марракеша и который Ирина в прошлом году отказалась провести по статье «представительские расходы», после чего они две недели не разговаривали.

Жанна Аркадьевна стояла на подоконнике. В чёрном. С сумкой в руках, прижатой к груди, как младенец. Сумка была «Биркин», настоящая, и Ирина знала, сколько она стоит, потому что Жанна Аркадьевна однажды пыталась провести её как «реквизит для съёмки».

Лебедь на ковре расправил крылья. Размах у него оказался почти два метра. Он занимал собой весь кабинет. Он был как белое облако, которое разозлилось.

– Ирина! – закричала Жанна Аркадьевна. – Сделайте что-нибудь!

– Почему я?

– Вы финансовый директор! Это же расходы!

С этим трудно было спорить.

Лебедь сделал шаг к подоконнику. Шея вытянулась, клюв нацелился в сумку. Видимо, «Биркин» напоминала ему кого-то. Соперника. Или еду.

И тут Ирина вспомнила Подольск. Дачу. Лето восемьдесят девятого года, ей шесть лет. У соседки, бабы Дуси, был гусак. Звали его Генерал, и он держал в страхе всю улицу. Он щипал почтальона, щипал председателя садового товарищества, однажды загнал на яблоню участкового. А Иринин папа, который сорок лет молчал и чинил «Москвич», молча подошёл к Генералу, накрыл его своей курткой, взял под мышку и отнёс к бабе Дусе. Генерал под курткой сразу затих. «Птица в темноте успокаивается, – сказал потом папа. – Как человек». Это была самая длинная фраза, которую Ирина от него слышала за всё детство.

Ирина сняла пиджак. Хороший пиджак, «Макс Мара», купленный на распродаже в прошлом январе.

– Ирина Андреевна, не надо! – крикнула из-за двери Кира.

Ирина шагнула вперёд. Лебедь повернул к ней голову. Глаза у него были чёрные, круглые, совершенно бессмысленные и очень злые. Как у Геннадия, 61 год, в 2:40 ночи.

– Тихо, – сказала Ирина тем самым голосом, которым она на собраниях совета дома говорила с жильцами из сорок седьмой, которые не платили за капремонт. – Тихо, я сказала.

И накрыла его пиджаком. Целиком, с головой. Обхватила руками, прижала крылья к телу, как папа Генерала.

Лебедь дёрнулся один раз. Второй. И затих. Под пиджаком он оказался тёплым, тяжёлым и неожиданно мягким. Сердце у него стучало быстро, как у Маркиза, когда его везут к ветеринару.

В кабинете стало тихо. Жанна Аркадьевна на подоконнике медленно опустила сумку.

И в этой тишине раздался щелчок.

В дверях стоял фотограф Гоша. Тот самый, которого привезли снимать балерин в пуховиках. Гоша был с камерой. Гоша, как все хорошие фотографы, сначала снимал, а потом думал.

– Ирина Андреевна, – сказал Гоша восторженно. – Не двигайтесь. Пожалуйста. Свет отличный. Из окна. Вы с лебедем на руках. В блузке. Это вообще!

– Гоша, – сказала Ирина, – если ты сейчас ещё раз нажмёшь, я тебе твой гонорар проведу по статье «прочие».

Гоша нажал ещё четыре раза.

Обложка

Лебедей вернули смотрителю. Смотритель, небритый мужик в ватнике, пах табаком и рыбой и всё время говорил «а я чего, я ничего, они сами». Он забрал обоих, сунул под мышки, как сумки с картошкой, и ушёл в студию. Лебеди под мышками у смотрителя висели тихо. У них с ним тоже были свои договорённости.

Ковёр из Марракеша отдали в химчистку. На ковре осталось то, что лебеди оставляют, когда волнуются. Химчистка выставила счёт на шестнадцать тысяч. Ирина вычла его из Кириного гонорара, как обещала. Кира плакала в туалете, а потом пришла и сказала, что это была лучшая съёмка в её жизни, потому что балерины в пуховиках от стресса сыграли «настоящий ужас перед зимой».

А вечером Гоша прислал фотографии.

Вся бухгалтерия собралась у Ирининого монитора. Наденька, Олеся Игоревна, стажёр Дима. Лариса Викторовна тоже подошла, хотя делала вид, что идёт к принтеру.

На фотографии была женщина. В белой блузке, с растрёпанными волосами, у окна. В руках у неё, завёрнутый в тёмный пиджак, был лебедь. Из пиджака торчала только длинная белая шея, и лебедь положил голову женщине на плечо. Как ребёнок, который устал плакать. А женщина смотрела куда-то в сторону, мимо камеры, и лицо у неё было спокойное, строгое и почему-то очень красивое.

– Это кто? – спросил стажёр Дима.

– Дурак, – сказала Лариса Викторовна. – Это Ирина Андреевна.

Через полчаса в кабинет зашла Жанна Аркадьевна. Без сумки. Посмотрела на фотографию на мониторе. Помолчала.

– Ирина, – сказала она. – Я хочу это на обложку декабрьского номера.

– Нет.

– «Женщина, которая держит удар». Колонка о сильных женщинах. Вы, в блузке, с лебедем.

– Жанна Аркадьевна, я финансовый директор.

– Вот именно, – сказала Жанна Аркадьевна. – Финансовый директор, который держит лебедя. Это же метафора. Это наш читатель. Наш читатель держит лебедя каждый день.

– Наш читатель держит ипотеку, – сказала Ирина. – Нет.

Жанна Аркадьевна вздохнула, но ушла. На пороге обернулась.

– Ковёр, кстати, мне ещё в Марракеше не нравился, – сказала она. – Спасибо, что не дали провести его в расходы. Хоть было не жалко.

Это было самое близкое к извинению, что Ирина слышала от неё за девять лет.

Разбор входящих

На следующий день обед Лариса Викторовна объявила «рабочим совещанием». Закрыла дверь Ирининого кабинета, заказала салаты и протянула руку.

– Давай.

– Что давать?

– Телефон. За три дня там новое наросло. Тамара говорит, у тебя уже двести с лишним.

Ирина отдала. Сопротивляться Ларисе Викторовне было бесполезно, как налоговой инспекции.

За три дня наросло сто сорок два новых сообщения. Лариса Викторовна листала их молча, накалывая на вилку листья руколы.

– Этот опять, – сказала она про Игоря с яхтой. – «Морячка, почему молчишь? Шторм?» Отвечать не надо. Капитан сам себя утопит, дай время.

– А этот? – Ирина показала на Анатолия.

Анатолий за три дня прислал ещё восемь экранов. Про бывшую жену. Про то, как она отсудила не только дачу в Апрелевке, но и гараж в Нарофоминске, и «Ниву», и, судя по всему, собаку. Собаку было жальче всего. На девятом экране Анатолий спрашивал, почему Ирина молчит, и предполагал, что она «такая же, как все бабы».

Лариса Викторовна дочитала до конца. Отложила вилку.

– Этому ответь, – неожиданно сказала она.

– Зачем?

– Затем, что ему никто не отвечает. Он же не злой. Он просто дурак, которого бросили. Ответь коротко и по делу. Как поставщику, который третий раз присылает акт сверки с ошибкой.

Ирина подумала и напечатала:

«Анатолий, добрый день. Мне очень жаль, что с вами так обошлись. Но я не ваша бывшая жена, и выслушивать её историю мне тяжело. Найдите хорошего психолога. Это вложение окупится. Всего доброго».

Ответ пришёл через две минуты.

«Спасибо. Вы первая за полгода, кто мне ответил по-человечески. Вы правы. Я записался. Собаку, кстати, зовут Пломбир».

Лариса Викторовна прочитала через плечо и кивнула. Одобрительно.

А потом она дошла до сообщения, которое Ирина не видела. Оно пришло ночью с аккаунта Рустама, тридцать восемь лет, «ищю женщину постарше».

«Здравствуйте Ирина. Это мама Рустама Зарема Ахмедовна. Я нашла у него в телефоне ваше фото. Вы не подумайте, он хороший мальчик, только ленивый и в институт не доучился. Скажите сколько вам лет, а то на фото не видно. И можете ли вы ещё детей. И квартира у вас своя или съёмная. Если своя то пишите мне, а не ему, он всё равно ничего не решает».

Ирина прочитала два раза. Потом закрыла лицо руками.

– Ну вот, – сказала Лариса Викторовна удовлетворённо. – А он писал «мама не узнает». Мама всегда узнаёт.

– Что ей ответить?

Лариса Викторовна подумала, поправила очки и сказала:

– Ответь, что квартира своя, детей больше не будет, а лет тебе столько, сколько ему вместе с институтом, который он не доучился. И что ты финансовый директор, а у финансовых директоров не бывает ленивых мальчиков. Бывают только списания.

Ирина ничего такого не ответила. Но заблокировала обоих. И маму, и Рустама. И почувствовала себя так, будто закрыла квартал без единой ошибки.

Объяснительная в Excel

Вечером приехала Тамара. Без звонка, с бутылкой и пакетом из «Азбуки вкуса», в котором были сыр, виноград и почему-то селёдка под шубой в пластиковом контейнере.

– Под шубу, – объяснила Тамара. – Я сегодня шубу носила, захотелось.

Она прошла на кухню, разложила еду, налила вина и только потом сказала:

– Рассказывай про маяк. С самого начала. Мне Лариса Викторовна уже всё доложила, но она рассказывает, как будто читает протокол вскрытия. Мне нужны эмоции.

Ирина рассказала. Про перчатку. Про небо без фонарей. Про Кассиопею между антенной и трубой. Тамара слушала, подперев щёку, и, что для неё было крайне необычно, не перебивала. Только когда Ирина дошла до «очень старое письмо, и оно дошло», Тамара сказала:

– Ох. – И налила себе ещё.

Потом помолчала и сказала то, что Ирина больше всего боялась услышать:

– Ира, это очень красиво. Это так красиво, что я боюсь.

– Почему?

– Потому что Арсен тоже говорил красиво. Он мне говорил, что я как Кавказ. Высокая, гордая и в снегу. Я потом выяснила, что жене он говорил то же самое. Слово в слово. Там, видимо, у них на Кавказе один текст на всех.

Ирина хотела сказать, что Сергей не такой. Но не сказала. Потому что не знала.

– Покажи свою объяснительную, – сказала Тамара.

– Какую?

– Ну эту твою. В Экселе. Лариса Викторовна сказала, ты всех мужиков в таблицу занесла, как в ведомость. Покажи. Я хочу видеть, как выглядит моя классификация в официальном документе.

Ирина принесла ноутбук. Открыла «Реестр претендентов». Тамара надела очки, которые носила только тайком и никому не показывала, и стала листать.

Она листала долго и смеялась. На «Кольцо!!!» с красной заливкой захохотала так, что Маркиз ушёл с кухни. На «Нетерпелив. 26 минут» вытерла слёзы. На Владимире с «предлагает себя» сказала: «Ира, ты поэт».

А на Николае, 54 года, остановилась.

– Это который со щукой?

– Да.

– Двойка по грамотности?

– Он написал «а вы любите рыбалку» без вопросительного знака.

Тамара молчала. Смотрела на строчку. На фотографию, где Николай держал щуку, и на ту, где щука лежала на капоте «Нивы».

– А он ничего, – сказала Тамара задумчиво.

– Тома. Он прислал три фотографии щуки.

– Ну и что. Зато видно, что человек ей гордится. Ты знаешь, сколько мужиков за всю мою жизнь гордились хоть чем-нибудь, кроме себя? Двое. И один из них гордился «Мерседесом», а «Мерседес» был тестя.

Она ещё немножко посмотрела на строчку, а потом сняла очки, спрятала их в сумку и сказала уже обычным своим голосом:

– Объяснительная, конечно, у тебя, а не реестр. Объяснительная в Экселе. Тебе за неё в загсе премию дадут. Посмертно.

И налила себе ещё вина. Ирина тогда не обратила внимания, что Тамара ещё раз, будто случайно, пролистала до Николая и что-то быстро сфотографировала на телефон. Подумала, что Тома снимает для смеха, чтобы потом показать девочкам в салоне.

Потом это ей вспомнится.

Старые песни

Тамара уехала в одиннадцать. Ирина мыла посуду и думала о том, что Тамара сказала про Арсена. Про один текст на всех. Она вытерла руки, взяла телефон и, сама себе удивляясь, сделала то, что сделала бы на её месте Соня. Скопировала кусок из первого письма Сергея, про погрешность, и вставила в поисковик.

Поисковик ничего не нашёл. Ни одного совпадения. Этот текст был написан один раз. Для неё.

Ирине стало стыдно. И сразу легко. Как будто она проверила чужой кошелёк, ничего там не нашла и теперь не знала, куда девать руки.

Сергей был в сети. Она написала ему, просто чтобы написать:

«Что вы сейчас делаете?»

«Слушаю музыку. Тузик спит у меня на ноге, нога затекла, но я не шевелюсь, потому что он только уснул».

«Какую музыку?»

Три точки. Пауза. Потом:

«Вы будете смеяться».

«Не буду».

«Будете. Я люблю старые песни. Такие, которые сейчас никто не слушает. Там певец не кричит, а рассказывает. Как будто сидит напротив тебя на кухне и рассказывает, что у него случилось. Сейчас все поют так, будто у них что-то болит, но они не скажут что. А тогда пели, будто болит, и сразу говорили что. Это честнее».

Ирина не засмеялась. Она вспомнила папу. Папа по воскресеньям, починив очередную деталь от «Москвича», садился на кухне, включал маленький приёмник «Альпинист» и слушал «Радио Ретро». И молчал. Но по лицу было видно, что в эту минуту ему хорошо. Наверное, ему тоже нравилось, что там рассказывают, а не кричат. Сам он рассказывать не умел.

«Мой папа такие любил, – написала она. – Он вообще ничего не говорил, а под эти песни молчал как-то по-другому».

«Значит, он понимал, – ответил Сергей. – Есть люди, которые молчат, потому что им нечего сказать. А есть, которые молчат, потому что всё уже сказано в песне. Второе лучше. Только с такими людьми трудно жить. Им всё кажется, что все и так всё понимают».

Ирина долго смотрела на это сообщение. Ей вдруг очень захотелось спросить, откуда он это знает. Про себя он так говорит или про кого-то? Но она не спросила.

Они переписывались ещё час. Про то, что Ирина ненавидит обои в прихожей, которые выбирал Олег, а Сергей ненавидит кинзу, «но это длинная история, связанная с одной грузинской свадьбой». Про то, что в доме у Ирины опять подняли тарифы за вывоз мусора, и она как председатель совета дома весь вечер отвечала жильцам в чате. Сергей посочувствовал и даже ругнул правительство. Коротко, но с чувством: «Они там наверху, видимо, думают, что мусор у нас золотой. Раз такие деньги за вывоз». Ирина засмеялась. Олег за двадцать лет ни разу не ругнул правительство. Он вообще ни о чём не имел мнения, кроме футбола и того, что сосед Петрович неправильно поставил баню.

В половине первого Сергей написал:

«Тузик проснулся и требует выйти. Пойду. Нога, кстати, так и не проснулась, так что пойдём втроём: я, Тузик и нога отдельно. Спокойной ночи, финансовый директор».

«Спокойной ночи, маяк».

Шестой день

Шесть дней. Ирина посчитала. Шесть дней они переписывались каждый вечер. Иногда утром. Иногда днём, коротко, между совещаниями: «Как вы?» – «Сдаю отчёт. А вы?» – «Тузик съел вторую перчатку. Теперь штраф платить нечем».

За шесть дней Ирина узнала про Сергея следующее. Что он живёт в Москве. Что у него старый пёс, который ест перчатки. Что он любит старые песни, не любит фикус и читает учебник астрономии для девятого класса. Что он умеет найти Кассиопею из любой точки земного шара. Что он двадцать лет считает погрешности, давно в разводе и ругает правительство за мусор.

И всё.

Ни лица, ни голоса, ни фамилии. Ни где работает. Ни сколько у него детей, если они есть. Ни какого цвета у него глаза.

Ирина открыла реестр. Строка «Сергей». В графе «Категория» по-прежнему стояло «ццццццжжж». Она подумала, не исправить ли. На что? Ни одна из Тамариных категорий не подходила. Ни ночные, ни рыбаки, ни капитаны, ни хозяйственники. Не страдалец, страдальцы пишут про бывших по четыре экрана. И не мальчик, мальчики спрашивают про квартиру. Через маму.

Она оставила «ццццццжжж». Маркиз, когда писал это, понимал больше, чем она.

На шестой вечер, когда Ирина сидела на кухне с чаем с чабрецом и перечитывала их переписку с самого начала, как перечитывают хорошую книгу, позвонила Тамара. По голосу было слышно, что Тамара что-то задумала.

– Ира, – сказала Тамара. – Ты где?

– Дома.

– С маяком?

– С чаем.

– Я так и знала, – сказала Тамара. – Нам надо серьёзно поговорить. Про твою личную жизнь, которая у тебя сейчас в телефоне и больше нигде.

– Тома, у меня всё хорошо.

– У тебя всё хорошо в телефоне, – сказала Тамара. – А жизнь, Ира, она не в телефоне. Она в кофейнях. В ресторанах. На скамейках в парке. Где живые мужики с живыми руками. Короче, я тебе кое-кого нашла.

И положила трубку, прежде чем Ирина успела сказать «нет».

Маркиз сидел на подоконнике и смотрел на тёмное окно соседа. У соседа на лоджии было темно. Только внизу, у пола, за матовой перегородкой, что-то длинное и печальное вздохнуло во сне.

Глава 4. Валерий, 58, без вредных привычек



– Ты с ума сошла, – сказала Тамара. – Ты неделю переписываешься с маяком.

– Не неделю. Шесть дней.

– Ира, шесть дней это у мух вся жизнь. Он тебе фото прислал?

– Нет. Сказал, пришлёт.

– Голосовое?

– Нет.

– Видео?

– Тома, ну что ты как следователь.

– Я не следователь, я три раза разведённая. Это хуже. Значит так. Пока твой маяк светит, ты ходишь по земле. Ты идёшь на нормальное живое свидание с нормальным живым мужиком. Чтобы не разучиться. Как в спортзал.

– Я не хожу в спортзал.

– Вот видишь. И на свидания не ходишь. Всё взаимосвязано.

Так в Ирининой жизни появился Валерий.

Валерий, 58 лет, инженер-теплотехник на пенсии, «активный, без вредных привычек, люблю природу, дачу и хорошую компанию». На фотографии он стоял на фоне берёзы в спортивной куртке и выглядел крепким, бодрым, с хорошими зубами. Писал он грамотно, хоть и коротко, а главное, сразу предложил встретиться, без месячной переписки. Тамара сказала: «Берём. Берёзка, куртка, зубы. Классика». Ирина внесла Валерия в реестр, поставила в графе «Категория» знак вопроса и согласилась на субботу.

bannerbanner