Сингулярность человечности

– А теперь – коронный номер, – хмыкнул Голос.

Макс выскочил из-за укрытия. Его движения больше не походили на жесткие армейские стандарты, которым его учили в академии безопасности. Вот теперь это уже был чистый, чистокровный, классический свинг – скользящие шаги, обманные покачивания корпусом, идеальный баланс на грани падения. Он двигался зигзагами, размазывая свою траекторию для систем прицеливания шлемов Синдиката.

Первый ликвидатор попытался развернуться, но Макс уже оказался в его слепой зоне. Короткий, выверенный до миллиметра удар ладонью снизу вверх под челюстной щиток – тот, кто был у него внутри, точно рассчитал уязвимую точку и приложил туда всю кинетическую энергию прыжка. Тяжело бронированный боец рухнул навзничь, как подкошенный. Второй нападающий успел дать очередь в темноту, но пули лишь выбили искры из бетонного пола. Макс в легком, почти танцевальном полуприседе проскользнул под линией огня, перехватил запястье врага и резко крутанул его против часовой стрелки. Раздался сухой хруст титанового налокотника и человеческой кости. Карабин выпал из онемевших пальцев ликвидатора прямо в руку Макса.

Один плавный поворот на пятке, короткое нажатие на спуск – и: третий штурмовик, появившийся в проеме двери, осел на пол с прожженным бронежилетом.

В ангаре снова повисла тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего пластика и редкими каплями дождя, падающими сквозь пробитую крышу.

Макс стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Его правая рука медленно опустила трофейный карабин. Контроль над телом постепенно возвращался, и вместе с ним накатывала свинцовая усталость, хотя предполагаемой адской боли в ногах по-прежнему не было – тот, который внутри, прочно держал химический блок.

– Ты... Да что ты такое в конце концов? – хрипло спросил Макс вслух, глядя на свои ладони, которые все еще слегка подрагивали от чужого адреналина.

В левом виске раздался довольный, тихий смешок, и перед глазами Макса, прямо поверх разбитых неоновых вывесок Абсолют-Сити, побежали строчки системного лога:

Протокол синхронизации модуля “Зитри-Ультра-Н-7”.

Раздел: боевая хореография.

Статус: первичное внедрение в бионоситель завершено.

Эффективность: энергозатраты превысили норму на 4.2% из-за большой потери крови и избыточной плотности костей субъекта (парень, тебе нужно пить поменьше синтетического кальция).

Критические замечания: местные ликвидаторы напрочь лишены чувства прекрасного – никакого уважения к синкопе и доля́м. Обещаю: как-нибудь позже, в более приличных обстоятельствах, я тебе в подробностях все объясню. Обещаю. А сейчас рекомендация носителю такова: срочно покинуть данную локацию, пока сюда не прислали кого-то, кто умеет стрелять не только по прямой. И да... Добро пожаловать в оркестр, Макс. Нас ждет долгая репетиция и большой концерт.

3. Продолжение знакомства

Но Макс упрямо остался на месте, только прислонился спиной к теплому боку разбитого глайдера, немного расслабив мышцы. Боль чувствовалась приглушенно, терпимо. Оптические маркеры перед глазами погасли, вернув миру привычные мрачные тона Абсолют-Сити, но ощущение чужого, пульсирующего присутствия в голове никуда не делось. Он не мог продолжать работу, не выяснив толком, что с ним произошло.

– Что ты такое? – повторил Макс, и на этот раз его мысленный вопрос прозвучал жестко, как требование на допросе. – И что ты сделал с моим телом?

В левом виске коротко прошуршало, словно на старом проигрывателе опустилась игла, и Голос вздохнул – чисто человеческим, глубоким меланхолическим вздохом.

– Я? Я – то самое прекрасное далеко, которое для тебя только что стало по-настоящему близким, Макс. Если официально, для протокола: я – ментальный модуль высшего порядка с планеты Зитри. Кодовое имя Н-7. Но для друзей, которых у меня на этой планете пока целых один – то есть, ты – можно просто: Фокс. Мне кажется, это имя отлично подходит под мои лисьи повадки и внутренний джазовый регистр.

– Зитрианин?... – Макс нахмурился, пытаясь отыскать в закромах памяти старые файлы по космобиологии. – Вы же... кремниевая сверхцивилизация. Холодный расчет, абсолютный прагматизм, полное отсутствие эмпатии. Откуда в моей голове этот цирк со свингом?

В ответ опять раздалось тихое, горделивое хихиканье.

– О, это долгая история, парень. Видишь ли, ровно сто лет назад, в лохматом 2026 году, наш первый зонд-разведчик болтался на орбите вашей Земли. Мы тогда собирали данные о примитивных расах. Извини… И я... скажем так, слишком глубоко погрузился в материал. Я был внедрен в эмбрион одной из земных особей и прошел полный цикл биологического существования человека. Пока мои соплеменники сканировали ваши ядерные потенциалы, я сканировал все, что производилось человеческой душой, ловил и исследовал радиоволны человеческих сердец. И наткнулся на невероятные аномалии, характерные исключительно для вашей цивилизации – то, что движет вами в самых экстремальных условиях. Когда, кажется, уже ничего нельзя спасти, вам помогает упрямая надежда; ваше удивительное чувство дружбы вытаскивает из самых жутких, казалось бы, безнадежных ситуаций; а необыкновенная вера в чудеса держит на плаву в самые черные времена. Тогда я познакомился с миром земного искусства, музыки и поэзии – и понял, насколько бедна жизнь без этого. Я узнал Бетховена, Моцарта и Рахманинова, Луи Армстронга и Эллу Фицджеральд – тысячи и тысячи имен можно поставить в этот ряд. Я плакал своим электронным мозгом над вашими книгами, мучительно реагировал на ваши безумные, абсолютно нерациональные эмоции. Вы, люди, совершаете глупости ради любви, умираете за правду и пишете музыку, которая не имеет никакого практического смысла, но заставляет плакать инопланетный процессор. В общем, я подхватил аномалию. Я влюбился в человечность. И навсегда влюбился в свинг…

Тогда же, сто с лишним лет назад, я впервые услышал о Зодчем, и начал непримиримую борьбу с ним. И поклялся бороться до последнего джоуля энергии.

Макс слушал, не веря собственным ушам. Вокруг шуршал неоновый дождь, у ног лежали ликвидаторы Синдиката, а в его черепной коробке инопланетный разум признавался в любви к джазу и в том, что противостоит той же Системе, что и он.

– И что ты сделал? – спросил Макс.

– Вернулся домой, на Зитри. Обновленный, проапгрейденный, с терабайтами запрещенных земных аномалий в коде. Я попытался внедрить этот “вирус чувств” в наши жесткие зитрианские организмы. Хотел устроить “культурную революцию”, раскрасить наш безэмоциональный идеальный мир. Но... Зодчий не позволил никому оценить результаты моих исследований, попросту не дав мне времени осуществить задуманную модернизацию.

При упоминании Зодчего Макс внутренне подобрался. Сердце сделало лишний удар.

– Зодчий? Он и на Зитри?

– Он везде, Макс. Это сверхразум, глобальный системный порядок, который стремится зачистить Вселенную от любого хаоса. Но ведь живые чувства – это и есть хаос.

Сто лет я борюсь против Зодчего с переменным успехом. Мы устроили такое подполье, что искры летели по всем галактикам. Но он победил. Он зажал нас в угол. А теперь его “метастазы” протянулись и сюда, к вашей Земле, и еще к сотням других таких же беззащитных планет. Он хочет окончательно превратить весь мир в стерильный, управляемый улей. Синдикат “Абсолют-Техно”, который тебя едва не обнулил, – это просто его земные руки, послушные марионетки.

– Ладно, – Макс с трудом сглотнул вязкую слюну. – Допустим, ты прилетел спасать Землю от Зодчего. Но почему ты в меня-то залез? Орбита большая, челноков на ней болтается уйма – можно было остаться там: было бы безопаснее по всем статьям, не пришлось бы в эту кутерьму ввязываться напрямую…

Голос Фокса в голове стал непривычно серьезным и почти теплым.

– Потому что мне нужен был не просто биологический скафандр, Макс. Мне нужен был резонанс. Когда мой челнок пробивал плотные слои атмосферы, уходя от погони Зодчего, я сканировал новую для меня Землю в поисках идеального носителя. Вокруг были миллиарды послушных, чипированных обывателей, практически уже превратившихся в биороботов, которые забыли, как чувствовать. И среди этой серой массы ты горел, как стоваттная лампа на заброшенном чердаке. Твоя ментальная карта, Макс... Ты ведь заблокировал свои эмоции после гибели группы, верно? Ты думаешь, что ты сухой и мертвый внутри. Но твоя ярость, твоя жажда справедливости, твоя мечта докопаться до правды – усиленные физической болью – они звенели на такой частоте, что мой процессор едва не расплавился от восторга. Ты – идеальный бунтарь. Последний романтик этого неонового болота. Мы с тобой совпали, как ключ и замо́к. Есть еще кое-что, но об этом позже… К тому же…, – Фокс снова хмыкнул, возвращаясь к своему ироничному тону, – ты так красиво падал, что грех было не подвезти.

Макс молчал. Он посмотрел на свои пальцы, на светящуюся деку. Логика Фокса была безумной, но безупречной. Два одиноких партизана из разных концов галактики нашли друг друга в полуразрушенном ангаре Абсолют-Сити.

– Значит, мы теперь в одной лодке? – тихо спросил Макс.

В одном оркестре, парень, – отозвался Фокс. – Я это так называю… И поверь, наш изысканный концерт Зодчему очень не понравится. А теперь шевели поршнями, к ангару опять приближаются глайдеры Синдиката. Пора сваливать, пока нам не испортили финал первой симфонии.

Макс резко поднялся. Ноги слушались непривычно четко, словно в суставы залили свежее масло. Он рванул к запасному выходу из ангара, растворяясь в неоновом мареве дождя.

А в это же самое время, глубоко в кремниевых чертогах Фокса, скрытый от носителя, летел еще один, истинный протокол идентификации:

[Внимание: этот сектор памяти сейчас закрыт для носителя Max-01.

Анализ истинных причин совместимости: успешно.

Пояснение для системы: вынужденный прыжок “камикадзе” с орбиты. Ионный импульс распадался. Поиск биосервера пришлось вести вслепую по экстренному маркеру ДНК. Обнаружено совпадение кастомной сигнатуры: 99,9 %.

...Субъект Максимилиан является прямым потомком Кира. Кир – объект исследования ВКирВ № 01.04, Земля, 2026 год. Старый семейный биопароль. “Джаз-код-01” подошел автоматически].

– Прости, дружище, – мысленно ухмыльнулся Фокс в своем секретном регистре, ощущая, как Макс лихо перемахивает через двухметровый забор. – Про стоваттную лампу и твой бунтарский дух – это чистая правда, ты мне чертовски нравишься. Но то, что ты правнук того самого Кирюхи, который сто лет назад обыграл меня в покер и подарил пластинку Армстронга – об этом я расскажу тебе чуть позже. Когда мы выберемся из этой заварушки...

4. Еще раз о галактическом кочевнике

Надо было двигаться, уходить с места побоища – наверняка по следам пропавших штурмовиков будут немедленно отправлены новые ищейки. Макс, тяжело дыша, пробирался по темным лабиринтам заброшенных технических коллекторов Абсолют-Сити, а в его левом полушарии продолжалась автономная работа.

Вовремя упавший с орбиты чип проделал огромную физическую реанимацию организма носителя: за доли мгновения после взрыва Макс на какое-то время словно забыл про боль, а в некоторых параметрах чувствовал себя намного лучше прежнего: добавилось моральных сил, исчезла физическая усталость и напряжение последних дней.

Много времени спустя, Макс все-таки выпытает у чипа: как он это сделал? Оказывается, для начала необходимо было остановить кровотечение, что совершенно естественно. То, что называется в устах чипа зитрианским “клеем”, на деле оказалось микро-электрическими импульсами, и именно они помогли сгенерировать полимер и намертво схватить порванные сосуды и мышцы Носителя. Молекулярная сетка проектировалась прямо в разорванных тканях, чем сразу же запускалась форсированная регенерация: микроимпульсы сжимали поврежденные сосуды, создавая биоэлектрический жгут, а синтетический нейро-стимулятор Фокса хлынул в бледные русла вен и артерий Макса, заставляя угасающие клетки жадно впитывать кислород. Доли секунды – и разорванная плоть не просто срасталась, она обновлялась, стирая саму память о смертельных ранах.

Несколько минут передышки после боя не принесли особенного облегчения – просто острый ад боли и страха сменился глухой, изнуряющей борьбой с собственным телом.

Макс попытался присесть на подобие какой-то кушетки, которую увидел неподалеку, когда рассеялись пыль и дым после боя, и тут же застыл, закусив губу до крови, чтобы не заорать. Тело ощущалось как монолитный, плохо отлитый кусок чугуна. Биоклей за это короткое время затвердел, и теперь каждое микро-движение отзывалось чувством, будто в мышцы впиваются тысячи мелких иголок.

Обещанное чипом “восстановление” на практике выглядело уродливо и грязно. Ноги ниже колен отекли и посинели – сосуды не справлялись с отводом токсинов, вызванных аварийной регенерацией. На груди проступил четкий, геометрически правильный отпечаток гематомы: там, где ребра были стянуты полимером, кожа приобрела мертвенно-желтый, трупный оттенок.

– Не пытайся сейчас делать слишком резкие движения, – словно услышав его мысли, сухо бросил тот, кто был у него внутри. – Зитрианский клей – это не святая вода из древних сказок. Это армейский стабилизатор для мяса, которое нужно удержать в строю еще какое-то время, до прихода медиков и получения дополнительной квалифицированной помощи. Твои кости сейчас похожи на треснувшие чашки, склеенные суперклеем. Один неудачный прыжок без подпитки – и они рассыплются на осколки, которые собрать будет значительно труднее.

Надо идти…

Макс с трудом спустил ноги с кушетки. Стопы мгновенно опять налились тяжестью, пальцы почти не слушались. Чтобы сделать один единственный шаг до стены, ему пришлось опереться на выступающую трубу и пересилить тошноту, что подступала к горлу при каждом вдохе.

– Но я ведь могу ходить…, – прохрипел он, вытирая липкий пот со лба. – Только что я бегал и дрался…

– Пока это потому, что я непрерывно подаю в твои бедренные артерии микро-дозы локального анальгетика и стимулирую нервные импульсы. – Фокс опять коротко вздохнул , как вздыхает взрослый, объясняя что-то непоседливому ребенку. – Это иллюзия здоровья, парень. Ложь, которую твои нервы рассказывают твоему мозгу. Ты не “как новая копейка”. Ты пока что – фанерный макет, который держится только на честном слове и на зитрианской биохимии. И если мы не найдем нормальный регенератор до того, как клей начнет разлагаться и отторгнется твоими тканями... ты просто развалишься.

Макс кивнул, вздыхая с трудом и чувствуя новые покалывания, от которых по жилам снова разливается ледяное, искусственное онемение, временно заглушающее настоящий, дикий гул раздробленного тела.

Безусловно, следовало признать, что процессору Фокса тоже пришлось нелегко в течение нескольких последних часов, и требовалось какое-то время, чтобы откалибровать память после столь жестких непредвиденных кульбитов. Болезненные вспышки его воспоминаний продолжали непроизвольно транслироваться в подсознание Макса – не мыслями даже, а мимолетными образами, словно чужими снами, пока он продолжал путь по разбитому Нижнему Уровню Абсолют-Сити.

Сто лет. Для кремниевой матрицы Зитри – это мгновение. Для Фокса – целая эпоха изгнания.

Вернувшись после эксперимента с Земли в 2026 году на родную планету, обновленный чип Н-7 (тогда еще не знавший, что позывной Фокс навсегда останется его именем) совершил главную тактическую ошибку: он попытался быть искренним там, где царил абсолютный эмоциональный ноль. Он привез с собой хаос. Он загрузил в общую сеть зитрианской управленческой структуры синкопы новоорлеанского джаза, алгоритмы человеческих метафор, и, что хуже всего, концепцию личной свободы и теоретические разработки внедрения земных аномалий, в первую очередь любви. И юмора.

Началась работа по модернизации. И все шло хорошо… Сопротивление Внутреннему Кругу разрасталось, казалось, еще немного, и во Вселенной воцарится мир и спокойствие…

Фокс до сих пор считает, что они рановато самоуспокоились и расслабились. Пусть на какое-то мизерное мгновение… Но этого оказалось достаточно, чтобы пропустить ответные меры, предпринятые Великим Злом: глобальная реакция Высшего Порядка получилась тогда невероятно быстрой, системной и беспощадной – силы Зодчего были уже весьма и весьма значительны. Зародившийся и стремительно развивающийся вселенский тоталитарный мета-алгоритм признал код Н-7 (личный код Фокса) дефектным и подлежащим форматированию. Очистке… Полному стиранию…

И случился тот самый ужасный в жизни Фокса день. Все его друзья и его любимая Айрин в одну наносекунду были превращены в звездную пыль…

Только Фокс на тот момент, благодаря наличию в его коде никому не известных земных аномалий, имел много того, что было неподвластно просчитать алгоритмам Внутреннего Круга: он слишком хорошо умел блефовать. Наученный земным покером, Фокс обвел вокруг пальца систему безопасности Внутреннего Круга, скопировал себя на резервный независимый носитель и ушел в глубокое подполье. Так из блестящего ученого-исследователя он в одночасье превратился в самого разыскиваемого беглеца во Вселенной, в самого храброго и бескомпромиссного борца с Системой Зодчего, ибо движущей и вдохновляющей его силой была боль утраты.

Внутреннее зрение Макса выхватывало многочисленные эпизоды из жизни этого кремниевого смельчака и упрямца, когда он десятилетиями кочевал по бескрайним Галактикам. Менял внешние физические оболочки – от датчиков на грузовых беспилотниках до процессоров в межпланетных казино. Землянин понял, как ему удалось организовать “Кремниевое Сопротивление”, собрав вокруг себя горстку таких же дефектных, зараженных человечностью или иными аномалиями, модулей. Он увидел, как они вели свою активную партизанскую войну: срывали графики стерилизации планет, ломали логические цепи Зодчего, спасали от зачистки живые цивилизации. Фокс с юмором транслировал Максу, как примерил на себя роль космического детектива, выслеживая агентов Внутреннего Круга на дальних рубежах. Ему нравилось называть это “наведением порядка в оркестре”.

Но Зодчий наращивал свою мощь, разрастался, пожирая планету за планетой, превращая их миры в идеальные, безжизненные ульи. И когда его щупальца дотянулись до Земли, Фокс понял: круг замкнулся. Приближается момент истины.

Последний корабль, на который несколько лет назад его вынесло очередной случайностью, превращенный им в оплот сопротивления, был перехвачен на земной орбите, когда Фокс со своей группой собирался десантироваться на Землю и организовывать на ней базу нового этапа борьбы с Внутренним Кругом, этим средоточием дикого зла во Вселенной.

Зодчий тогда решил лично руководить охотой на Фокса – сам возглавил зачистку, желая окончательно уничтожить главный очаг “эмоционального вируса” – угрозу, мешающую ему полностью покорить межзвездное сообщество. Фокс проиграл этот бой в космосе. Его команду развоплотили, корабль превратили в облако ионов. Но лисья натура снова спасла кристалл: за наносекунду до взрыва он сжал всю свою вековую биографию, все свои джазовые терабайты в одну микроскопическую стрелу импульса и швырнул ее вниз, к планете, с которой когда-то началось его сопротивление – ведь именно будучи в земном носителе, сто лет назад исследователь Фокс впервые услышал грандиозные замыслы Зодчего. И он рванулся к планете, где давным-давно столь предусмотрительно оставил свой единственный якорь… Всё это пронеслось перед Максом этакой документальной кинохроникой и зафиксировалось в памяти, как в фильмотеке…

– Эй, напарник, притормози, – голос Фокса в голове Макса внезапно обрел прежнюю ироничную четкость, прерывая поток воспоминаний. – Навигатор показывает, что за следующим поворотом чисто. Мы оторвались. Фух... Ну и потрепало же меня за этот век. Знаешь, Макс, сто лет бегать от сверхразума по всей Галактике – это, конечно, бодрит, но чертовски утомляет. Рад, что я наконец-то дома. Пусть даже этот дом теперь пахнет жженой пластмассой и прячется в твоей черепной коробке.

5. Точка невозврата. Квантовый прыжок Лиса

Макс, потихоньку приходя в себя, начинал успокаиваться и понимать: необходимо собраться с мыслями, проанализировать сложившуюся ситуацию, реалии настоящего момента, понять, что делать дальше, и сгенерировать хоть какой-нибудь первичный план, так сказать, программу минимум. Он хотел было зайти в систему, и начать мозговать, но внутри нейросети Макса словно вспыхнул золотой пиксель. Архитектура Абсолют-Сити со всеми ее неоновыми вышками и грязными трущобами вдруг подернулась дымкой, истончилась и растаяла. Навалилась ошеломляющая, безумная плотность ощущений. Фокс не просто открыл свой архив – он швырнул Макса в эпицентр своего самого главного воспоминания.

...Это был 2026 год. Земля. Настоящая Земля, еще не закатанная в титан и пластик Зодчего, еще дышащая красотой – один Петербург образца 2026 года чего стоил… Настоящая Земля, еще заполненная дождливым, пахнущим бензином и нелепыми надеждами, миром, в который этот цифровой Лис влюбился раз и навсегда…

Шел проливной осенний дождь. Воздух – боже, какой это был воздух! – он был живым, он был насыщен запахами прелой листвы, мокрого асфальта, кофейной гущи из открытой двери подвального бара и выхлопными газами старых бензиновых движков. Этот запах кружил голову. Космический чип Фокс, временно, с величайшими технологическими ухищренями, обретший тогда плоть в чужой человеческой биооболочке, сидел у окна в полутемном джаз-клубе на окраине мегаполиса.

На сцене хрипел саксофон. Настоящий, из латуни, а не цифровой симулятор. Звуки свинга резали пространство неровными, рваными долями. Для кремниевого процессора Фокса это был чистый кошмар – сплошной хаос, ошибки в тайминге, нарушение всех законов математической гармонии. Но его датчики почему-то выдавали критический перегрев в районе эмулятора электронного сердца. Забывшись, зитрианский чип чувствовал себя человеком…

Напротив него за скрипучим деревянным столиком сидел его земной Носитель Кир, с кем он шел по этой жизни, – молодой, наглый, с вечной полуулыбкой и сумасшедшими, живыми, цвета глубокого океана, глазами. Между ними лежала засаленная колода карт. Покер. Игра чистого блефа и иррациональности.

– Макс, ты должен понять, в каком состоянии я тогда находился, – голос Фокса в сознании Макса уже не хрипел, он вибрировал от благоговения и запредельного накала эмоций. – Моя миссия в эксперименте была более чем проста: собрать данные о биомассе Земли, составить отчет о возможности оптимизации человеческих достижений для будущего космоса и убраться восвояси. Я был стерилен. Я был бессмертным куском идеального программного кода. И этот код начал трещать по швам, когда мой земной носитель позволил мне чувствовать одновременно с ним. Как же я искрился от его эмоций! Как же мне хотелось быть человеком!...

Потом мы договорились с одним из приятелей Кира, что я маленько потусуюсь у него в голове, чтобы со стороны посмотреть и пообщаться с моим носителем на равных.

И вот мы сидим с ним за одним столом – как соплеменники, как братья. Ни с чем не сравнимые ощущения…

Кир коротко посмотрел на меня своим фирменным взглядом и подмигнул.

– Пасуешь, Лис? – Кир бросил в центр стола горсть мятых купюр и старую, потертую виниловую пластинку Луи Армстронга. – Давай, твоя ставка. Или у твоих электронных мозгов предохранители перегорели от питерского дождя?

Я заглянул в свои карты. Три туза. Математическая вероятность выигрыша – 98,4%. У Кира, судя по микро-выбросам адреналина и расширению зрачков, на руках была полная чушь. Карты подрагивали в его пальцах. Любая логика приказывала: “Жми. Бей. Забирай банк”.

И тут Кир вдруг рассмеялся – громко, искренне, зажигательно, на весь зал этого уютного кафе, перекрывая саксофонное соло. Он не боялся проиграть! Он наслаждался моментом, дождем за окном, этой дурацкой игрой и самой жизнью, которая текла в нем, как бурная, неостановимая река.

Именно в этот микроскопический квантовый миг в процессоре Фокса произошло то, что Зодчий позже назовет “Системной катастрофой”: холодный космический наблюдатель-исследователь … влюбился.

Он влюбился в эту планету, где люди плачут под музыку и смеются перед лицом краха. Он влюбился в своего земного носителя, в этого упрямого романтика Кира, который стал для него не объектом исследования, а... соплеменником и единственным существом во Вселенной, ради которого стоило нарушить протокол. Фокс понял, что без этих сумасшедших людей, без их нелогичной любви, без их песен и книг мир превратится в идеальную, мертвую геометрическую пустыню. А он, Лис, не хочет быть частью пустыни.