ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

— Сюда!

Лютобор не сбавлял хода. Лошади пронеслись под тяжелой каменной аркой. Цокот копыт ударил о мостовую, заметался под сводами, разлетелся эхом — не гулким, а четким, многократно отраженным, будто сам камень запоминал каждый шаг. В полумраке двора стояла тишина. Не пустая. Выдержанная. Как в зале суда перед оглашением приговора.

Тяжелые ворота за спиной начали закрываться.

Не с треском. Не с грохотом. С низким, непрерывным скрежетом вековых петель, с шуршанием песка и снега, скользящего по бронзовым листам. Медленно. Неумолимо. Как закрывается книга, в которую больше не впишут ни строчки. Как опускается гильотина. Как сама судьба, не торопясь, но не оставляя выбора.

Последний из преследователей влетел во двор, когда створки уже почти сомкнулись. Он успел проскочить в узкую щель, лошадь под ним споткнулась, но он удержался в седле. И тут понял: внутри. Дверь за ним сомкнулась с глухим, окончательным лязгом. Отрезала его от улицы, от своих, от ночного хаоса.

Он остался один.

В тишине, которая была громче криков. В пространстве, где воздух казался густым, как вода.

Факелы вспыхнули по периметру двора — не по команде, а будто сами. Огонь выхватил его лицо: искаженное, не столько страхом, сколько осознанием. Он понял, где оказался. Рванул меч из ножен — движение отчаянное, привычное, бесполезное.

Сделать ничего не успел.

Из теней колонн, из-под арок, из-за каменных скамей шагнули фигуры. В черных, до пят, одеждах. Без доспехов. Без криков. Их шаги не стучали по камню. Они поглощали звук.

Через мгновение он уже лежал лицом в снегу. Меч выбили одним точным ударом древка. Плечи прижали коленями. Руки вывернули с сухой, костяной трескучестью. Он захрипел, но слова не вырвались — только снег, забившийся в рот, и тяжелый, давящий вес сапог на спине.

Никаких допросов. Никаких угроз. Только тишина. И ощущение, что храм не охраняют. Храм просто учитывает. А тот, кто переступил его границу, уже стал частью его реестра.

— Слезайте, — Лютобор уже спешился, подбежал к Алисе, помог спуститься. Руки его дрожали — от напряжения, от боя, от выплеснутого адреналина. — Живы?

— Жива, — выдохнула Алиса, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Лева спрыгнул сам, отряхнулся от снега и сел у ее ног, оглядывая двор с видом хозяина, вернувшегося в свои владения после долгой отлучки. Только дрожащий кончик хвоста выдавал, что ему тоже досталось.

Из темноты колонн и арок выступили фигуры. Люди в черных рясах — не монахи, нет. Крой иной, ткань плотнее, скроена так, чтобы не стеснять движений, но гасить отблески и звук. Движения их были точными, синхронными, лишенными суеты. Факелы в руках горели ровно, без копоти и треска, будто пламя знало свое место и не смело дымить на священный камень. Бойцы. Стражи. Те, кто охраняет не стены, а порядок. Их шаги не звенели по мостовой — они поглощали эхо, как мох поглощает воду.

Впереди, где свет ложился на плиты шире, возник знакомый силуэт. Высокий. Прямой. Меч у пояса висел не как украшение и не как угроза — он был частью него, как кость под кожей, как привычный инструмент, который не вынимают без нужды, но и не снимают никогда.

Влад вышел из тени на свет факелов.

Лицо его было спокойно. Даже слишком спокойно для человека, которого подняли посреди ночи, разбуженного конским топотом, скрипом вековых петель и криком за воротами. Но глаза глаза были холодны, как лед на зимней реке под толщей снега. В них не было удивления. Не было спешки. Читалось другое: знание. Ожидание. Расчет. Будто он стоял здесь не пять минут, а пять часов. Будто ждал не ее — а момента, когда она сама поймет, куда бежать.

— Баронесса, — он поклонился. Коротко. Без излишеств, но с тем весомым уважением, которое дарят не титулу, а выжившему. — Ждал вас. Хотя не думал, что так скоро.

Голос прозвучал ровно, без напряжения, без попытки сгладить углы. Он просто констатировал факт.

Алиса смотрела на него, и внутри, под слоем адреналина и ледяной усталости, закипала злость. Горькая, острая. Слишком спокоен. Слишком готов. Слишком идеально он оказался здесь, в сердце храма, посреди ночи, когда город еще спал, а ее особняк горел. Это не совпадение. Это архитектура. Система, которая уже учитывала ее ход. Она сжала поводья, чувствуя, как жетон в кармане отзывается тяжелой, ровной пульсацией. Не предупреждает. Напоминает о границе, которую она только что пересекла.

— Вы знали? — выдохнула она. Голос сорвался, но не от слабости. От напряжения, натянутого, как тетива. В нем звенел металл, тот самый, что остался на губах после боя.

Влад встретил ее взгляд прямо. Без тени смущения, без попытки оправдаться.

— Знал, что нападут, — сказал он просто. — Не знал когда. И не знал, где. Но что попытаются — это было очевидно.

— Очевидно? — Алиса шагнула к нему, сжимая кулаки. — Четверо людей погибли, Влад. Четверо. А вы тут... ждали?

— Я здесь — защищал, — голос его остался ровным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Мой храм — единственное место в столице, куда наемники Рутгера не сунутся. Даже за те деньги, что он платит. Потому что за порогом этого храма — мои люди. Мои порядки. Моя сила.

Он перевел взгляд на Лютобора:

— Ты цел?

— Цел, — буркнул тот, отводя глаза. — Спасибо твоим людям.

— Мои люди здесь ни при чем. — Влад покачал головой. — Это храм. Тут свои порядки. И свои хозяева.

Он снова посмотрел на Алису. Взгляд его смягчился — чуть-чуть, самую малость, но она заметила.

— Идемте, баронесса. Вам нужно отдохнуть. И объясниться.

— Объясниться? — Она вскинула бровь. — С кем? С вами?

— Со мной. — Влад кивнул, и в этом кивке не было просьбы — было требование. Но не врага, не палача — того, кто имеет право знать правду, потому что от этой правды зависит жизнь.

— Здесь, в храме, я отвечаю за все. За каждую душу, что ищет защиты. Вы — теперь моя забота. Но чтобы я мог вас защищать, я должен понимать, что происходит. Все. Без утайки.

Алиса посмотрела на Лютобора. Тот молча кивнул: можно. Нужно.

Она перевела взгляд на Леву. Кот сидел у ее ног, смотрел на Влада желтыми глазами, и в этом взгляде читалось что-то странное — не враждебность, но оценка. Прикидывал, стоит ли доверять.

Потом Лева моргнул, зевнул и потерся о ногу Алисы.

Кот доверял.

— Хорошо, — сказала Алиса. — Я расскажу.

Влад кивнул, повернулся и пошел вглубь двора. Черные фигуры расступились перед ним, как море перед носом корабля.

— Сюда. И, баронесса... — он обернулся на мгновение. — Добро пожаловать в единственное место в этой столице, где вам ничего не угрожает.

Алиса шагнула следом. Лева потрусил рядом, задрав хвост трубой. Лютобор замыкал шествие, то и дело оглядываясь на ворота, за которыми осталась ночь, полная врагов.

Ворота храма сомкнулись за ними, отсекая внешний мир.

Над головой, между двумя башнями, все так же висела луна — холодная, равнодушная, вечная.

***

Внутри храм оказался еще больше.

Высокие своды, колонны, уходящие в темноту, запах ладана и воска. Где-то в глубине пели — тихо, монотонно, как шум дождя.

Влад провел их в небольшую комнату с камином, лавками и столом. Здесь было тепло, горели свечи, на столе стоял хлеб и вино.

— Садитесь, — сказал он. — Здесь безопасно.

Алиса рухнула на лавку. Лева тут же запрыгнул на колени, заурчал, успокаивал.

— Кто это был? — спросила она.

— Люди Рутгера, — ответил Лютобор, садясь напротив. — Больше некому.

— Или те, кто хочет, чтобы вы так думали, — тихо добавил Влад.

Все посмотрели на него.

— Что вы имеете в виду? — спросил Михай, входя в комнату. Он оставался у двери — на страже, наготове.

— То, что в столице много охотников до чужого наследства. Рутгер — да, вероятнее всего. Но есть и другие. Канцлер, например.

— Канцлеру выгодно, чтобы я была жива, — возразила Алиса. — Я ему нужна как свидетель.

— Свидетель нужен живой до суда. А после — не очень.

Тишина упала в комнату, как снег.

— Вы предлагаете никому не верить? — усмехнулся Лютобор.

— Я предлагаю верить только тем, кто доказал, — спокойно ответил Влад. — А доказательства у нас разные.

Он посмотрел на Алису.

Влад сидел напротив, и пламя от свечей и камина играло на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то почти родным. В комнате было тихо — только потрескивал фитиль да где-то за стеной капала вода. Лева свернулся у ног Алисы, но не спал — следил желтыми глазами за каждым движением инквизитора.

— Я предлагаю вам убежище на время процесса, — сказал Влад, и голос его звучал глухо, будто он не просьбу говорил, а приговор зачитывал. — Здесь, в храме. Никто не посмеет тронуть вас под сводами Двуединого. Даже Рутгер не настолько безумен, чтобы лезть в священное место. А я... — он запнулся на мгновение, — я буду рядом. Охранять. Лично.

Алиса смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этим ровным, бесстрастным тоном. Красивое лицо — слишком правильное, слишком холодное, будто вырезанное из мрамора. Тени под глазами — глубокие, синие, как синяки. Такие бывают у людей, которые мало спят и много думают. Руки, сложенные на столе, — тонкие, с длинными пальцами, но в их спокойствии чувствовалась сила.

— И много женщин вы так охраняли? — спросила она, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Защита. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Влад усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, почти болезненной.

— Ни одной, — сказал он тихо.

И в этом «ни одной» вдруг прозвучало столько всего, что Алиса на мгновение потеряла дар речи. Не просто ответ — признание. Что-то, что он не планировал говорить, но сказал.

Она смотрела на него, и внутри шевелилось странное чувство. Что-то, чему она не хотела давать названия. Красивое, холодное лицо, тени под глазами, тонкие руки — и в глазах... что-то, чего она не могла прочесть. Боль? Нежность? Тоска? Или все сразу?

— Я подумаю, — сказала она, чтобы не молчать.

— Думайте быстро. — Влад поднялся, и пламя свечи качнулось от его движения. — Суд через два дня. Послезавтра утром вам нужно быть в зале. А до тех пор... — он помолчал, — ...берегите себя.

Он поклонился — коротко, по-военному, без лишнего сгибания спины. Дверь за ним закрылась бесшумно. Тяжелый дуб не скрипнул, петли не вздохнули. Будто ее и не было. Будто человек просто растворился в коридоре, оставив после себя лишь холодный воздух и слабый запах ладана.

Алиса не двигалась. Свеча на столе догорала, фитиль трещал, выпуская тонкую, кривую струйку дыма. Лева терся о ее ногу, теплый, тяжелый, урчал низко, вибрируя в такт ее застывшему дыханию. Напоминание. Якорь.

Лютобор смотрел на нее. Долго. Тяжело. Взгляд не бегал, не прятался. Он просто держал ее в поле своего внимания, как держат натянутую тетиву — зная, что сорвется, если отпустить слишком рано.

— Ему можно верить, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами из глубины, где оно давно прижилось ржавчиной. — В том смысле, что он не предаст.

— Почему ты так уверен?

Лютобор помрачнел. Отвернулся к окну. За стеклом чернела ночь, густая, непроглядная, без единого огонька. Его плечи напряглись под сюртуком.

— Потому что у него свои счеты с Рутгером, — выдохнул он. — Личные.

Алиса ждала. Не торопила. Знаком: иногда молчание заставляет говорить то, что язык сам не решается выдать.

— Сестру его сжег, — сказал Лютобор. Тихо. Будто боялся разбудить призрак. — По ложному доносу.

Тишина в комнате сгустилась. Стала вязкой, почти осязаемой, как воздух в зале после приговора. Фитиль свечи треснул, отбросив длинную, дрожащую тень на стену.

— Человек Рутгера подкинул улики, — продолжал Лютобор, не оборачиваясь. Пальцы легли на подоконник, сжались в кулак, потом разжались. — Кто-то из соседей позавидовал, кто-то из купцов хотел ее земли и т.д.

Он сглотнул. Звук прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Алиса молчала. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Не жалость. Узнавание. Она уже знала этот вкус — когда правда тонет в бумагах, когда кровь смывается водой, когда справедливость требует не суда, а терпения.

— Поэтому он здесь, — закончил Лютобор. Наконец обернулся. Лицо было каменным, но в глазах горело то самое, неугасимое. — Не из любви к закону. Не из веры в систему. Из мести. Чистой. Холодной. Как лед на дне колодца. Он несколько лет ждал возможности дотянуться до Рутгера. А теперь вы появились. И дверь открылась.

— А ты? — спросила Алиса. Тихо. Почти шепотом. — Ты из-за чего?

Лютобор медленно повернулся к ней полностью. Шагнул ближе. В его взгляде было что-то, от чего у Алисы перехватило дыхание. Не угроза. Не обещание. Признание.

— А я из чувства вины, баронесса, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без надрыва. — За брата. Хоть он и был подлецом. За ребенка, который не заслужил смерти. За то, что стоял в стороне, когда мог вмешаться. За то, что позволил системе работать, пока она молола людей в муку.

Он помолчал. Воздух между ними стал тонким, острым.

— И за то, — добавил он еще тише, — что вы мне нравитесь больше, чем следовало бы.

И вышел. Не дожидаясь ответа. Не давая ей времени подобрать слова, которые могли бы все изменить или все разрушить.

Дверь закрылась. Бесшумно. Окончательно.

И комната осталась только с догорающей свечой, с теплым боком кота у ноги, и с тишиной, которая теперь знала слишком много.

Алиса осталась одна. С Левой. С мыслями, которые кружились в голове, как метель за окном — не упорядоченной, а рваной, бьющейся о стекла сознания, не находя выхода.

Она смотрела на свечу. Фитиль уже осел, выпуская тонкую, кривую струйку дыма. Воск застыл на подсвечнике неровными наростами, похожими на шрамы или застывшие слезы. Каждый слой — решение. Каждая капля — цена.

Влад. Его лицо, будто выточенное из льда, и глаза, в которых она на мгновение увидела не холод, а выжженное дотла поле. Сестра, обращенная в пепел по чужой прихоти.

Лютобор. Его вина — не абстрактная, а плотная, как камень на дне реки. Он нес ее не как крест, а как якорь. И теперь оба смотрели на нее. Не как на спасительницу. Как на инструмент. Или как на последнюю возможность выправить то, что система давно считала безнадежно кривым.

А она сама? Чужая в этом мире. С телом, которое еще не привыкло к тяжелым тканям и холодным взглядам. С болью, которая просачивалась сквозь поры, будто она впитала ее вместе с пылью столичных дорог. С врагами, чьи имена она выучила только вчера, но чьи тени уже ложились на ее пороги. Она не выбирала эту кожу. Но теперь придется в ней ходить.

— Ну что, Лева, — прошептала она, опуская руку. Пальцы коснулись теплой шерсти. Кот тут же заурчал, прижался боком к ладони, тяжелый, живой, непоколебимый. — Два дня. Два дня до суда. А там — либо пан, либо пропал.

Кот лизнул ее руку шершавым языком. Один раз. Уверенно. Не ласково — подтверждающе.

— Я с тобой, — сказали его глаза. — Куда ты, туда и я.

Она сжала пальцы. В кармане жетон отозвался глухой тяжестью. Не холодом уже — ровным, плотным теплом. Будто принял ее решение, еще не озвученное. Инквизиция не требовала веры. Она требовала ясности. И сейчас, в этой полутьме, под глухое пение монахов где-то в каменных недрах храма, ясность наконец пришла. Не как озарение. Как неизбежность.

За окном завывал ветер, царапая стекло ледяными когтями. Где-то в глубине коридоров запели голоса — низкие, гортанные, перекликающиеся с эхом. Красиво. Отдаленно. Будто пели не для живых, а для тех, кто давно ушел, но еще не забыл, как дышать.

Алиса не отодвинулась. Напротив, плотнее прижала кота к груди, чувствуя, как его ритмичное мурлыканье постепенно вытесняет ее собственный, сбивчивый пульс. Она больше не ждала. Она принимала.

Рассвет не пришел внезапно. Он начался с серой полосы на горизонте, с постепенного осветления теней в углах, с того, как воск на столе перестал казаться черным и стал просто тусклым. Холод отступил, уступив место утренней сырости. Воздух в комнате стал легче. Не потому что исчезла тяжесть. Потому что она перестала давить извне и легла внутрь — как часть доспеха.

Глава 28: Канун

Утро в храме оказалось серым и тихим.

Свет просачивался сквозь узкие стрельчатые окна мутным, молочным потоком, в котором плавали пылинки, похожие на маленькие души. Где-то в глубине пели — тягуче, древне, на языке, которого Алиса не понимала, но который почему-то отзывался в груди щемящей, сладкой болью.

Она проснулась от прикосновения — осторожного, почти невесомого, будто бабочка села на плечо. Открыла глаза. Над ней стоял мальчик лет двенадцати в темной рясе, с большими испуганными глазами, в которых плескался отсвет вечности.

— Госпожа, — прошептал он, боясь нарушить тишину громким словом. — Вас зовут. Инквизитор ждет в молельне.

Алиса встала. Без спешки. Без дрожи. Лева, дремавший в ногах, недовольно зевнул, показав розовый язык и острые клыки, но с места не сдвинулся — только проводил хозяйку внимательным желтым взглядом.

Подошла к умывальнику, плеснула ледяной водой в лицо. Капли скатились по щекам, смывая остатки ночи, но не решение.

Она накинула плащ, пригладила волосы руками — зеркал здесь не водилось, да и нужды в них не было, — и пошла за мальчиком. Она вышла в коридор. Шаги гулко отдались от камня. Впереди была не свобода и не смерть. Была работа.

Коридоры храма вились, как змеи, петляли, уходили вниз и вверх, и Алиса быстро потеряла ориентацию. Где-то капала вода, где-то горели свечи, где-то пахло ладаном и еще чем-то — древним, сухим, похожим на запах старых костей.

Молельня оказалась маленькой комнатой без окон.

Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной. Стоялой, как вода в глубоком колодце. Единственная свеча горела на алтаре — не каменном, а деревянном, темном, потертом тысячами ладоней, что прикасались к нему в молитве. Пламя ее не дрожало, не металось — горело ровно, будто время здесь остановилось.

Две скамьи стояли по бокам — простые, без резьбы, без украшений. На стене — Знак Двуединого. Два переплетенных круга на темном дереве, один светлый, другой темный, соединенные так, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой. В свете свечи они казались живыми — пульсировали, дышали, смотрели.

Влад стоял перед «алтарем».

Он не молился вслух — просто стоял, опустив голову, и в этой неподвижности было столько силы, что Алиса замерла на пороге, боясь нарушить. Пламя свечи отражалось в его темных волосах, делало их похожими на вороново крыло.

Услышав шаги, он обернулся.

В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Но глаза... глаза смотрели на нее так, будто видели не тело, не одежду, не маску — а то, что внутри.

— Баронесса. — Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было холода — только усталость и что-то еще, чему Алиса боялась дать название. — Спасибо, что пришли.

— Вы звали.

— Звал, — кивнул он, не отводя взгляда. — Завтра суд. Вы готовы?

— Готова.

Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец.

Влад шагнул ближе. Теперь между ними было меньше шага — расстояние, на котором слышно дыхание, на котором видно, как расширяются зрачки.

— Вы понимаете, что будет завтра? — спросил он тихо. — Канцлер — лис, он будет задавать вопросы с подвохом. Рутгер — волк, он будет рвать глотку. Свидетели, купленные за серебро, будут клясться, что вы лжете. А судьи... судьи будут смотреть на вас и прикидывать, кто больше заплатит.

— Понимаю.

— И вы не боитесь?

Алиса встретила его взгляд. Внутри дрожало все, но голос прозвучал ровно:

— Боюсь. Очень. Но это не помешает.

Влад смотрел на нее долго. Очень долго. Так долго, что свеча, кажется, успела прогореть на целый палец.

— Вы необычная женщина, баронесса, — сказал он наконец. И в голосе его не было привычной инквизиторской отстраненности — было что-то другое. Теплое. Живое.

— Я слышала.

— Я не про то. — Он шагнул еще ближе, и Алиса почувствовала запах — сухой, пряный, чуть горьковатый. Так пахнет ладан. И еще — железо. И кожа. И он сам. — Я видел много людей. Виновных и невиновных. Слабых и сильных. Тех, кто ломался на первом вопросе, и тех, кто молчал под пытками.

Он помолчал, и в этом молчании было столько боли, что у Алисы перехватило дыхание.

— Но таких, как вы... не видел.

— Хороших или плохих?

— Других.

Слово повисло между ними, тяжелое, как камень. Влад смотрел на нее, и в глазах его Алиса вдруг увидела то, что он так тщательно прятал за маской спокойствия. Одиночество. Усталость. И что-то похожее на надежду.

— Вы другая, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я не знаю, откуда вы. Но вы не отсюда. Я чувствую это кожей. И это... — он запнулся, подбирая слово, — это пугает и притягивает одновременно. Как бездна.

Алиса молчала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что должна что-то сказать, но слова застряли, рассыпались, не находили друг друга.

— Завтра, — выдохнула она наконец. — Завтра все решится.

— Завтра, — кивнул Влад. И добавил, не отводя взгляда: — Я буду там. Все время. Что бы ни случилось — я буду рядом. Обещаю.

В этом обещании не было пафоса. Не было громких слов. Была только тихая, твердая решимость человека, который привык отвечать за свои слова.

Алиса кивнула. Развернулась. Вышла.

Дверь за ней закрылась бесшумно.

В коридоре ждал Лева. Сидел, как каменное изваяние, и смотрел на дверь желтыми глазищами. Увидел хозяйку — поднялся, потянулся, зевнул.

— Все нормально, — сказала Алиса, и голос ее сел от напряжения. — Пошли завтракать.

Кот подошел, ткнулся носом в ногу, потерся — мол, я здесь, я с тобой, никуда не уходил.

Они пошли по длинным коридорам храма, и где-то в глубине все так же пели монахи — тягуче, древне, на языке, которого Алиса не понимала. Но теперь ей казалось, что она начинает понимать.

Хотя бы немного. Хотя бы самую малость.

***

День тянулся бесконечно. В каменной трапезной храма часы не тикали. Только свет медленно полз по стенам, выхватывая из полутени резные колонны, дубовые столы, застывшие в напряжении фигуры. Воздух был густым, пропитанным ладаном, старой бумагой и тем самым ожиданием, которое не выветривается, а оседает на плечах, как мокрая шерсть.

Алиса сидела за дальним столом. Перед ней — стопка листов, выданных Лютобором. Печати, подписи, даты, списки свидетелей, копии доносов, финансовые выписки, которые стоили больше, чем весили. Она перебирала их медленно. Пальцы скользили по шершавой бумаге, ища зацепки, повторы, слабые места. Каждый лист — камень в стену, которую они завтра будут штурмовать. Или которой будут завалены сами.

В углу, на каменной скамье, сидел Михай. Нож в его руках ходил по оселку с ровным, монотонным шорохом. Шурк. Шурк. Шурк.Уже в сотый раз. Лезвие было острым до безумия, но он не останавливался. Это был не ритуал ухода за оружием. Это был способ удержать руки при деле, когда мозг метался между «если» и «когда».

Лютобор ходил по трапезной из угла в угол. Сапоги глухо стучали по каменным плитам. Шаг — поворот — шаг. Как зверь в клетке, чьи размеры он уже вымерил до последнего дюйма. Плечи напряжены, взгляд устремлен в пол, но не видит его. Видит завтрашний зал. Судей. Рутгера. Неизвестность.

— Перестань, — сказала Алиса, не поднимая глаз от бумаг. Голос прозвучал ровно, но в нем была сталь. — Сам нервничаешь и меня нервируешь.

— Я не нервничаю. Я думаю, — отозвался Лютобор не останавливаясь.

— Думай сидя.

Он замер. Повернулся. Усмешка тронула губы — кривая, нервная, но живая.

— Ладно.

Сел напротив. Дерево скрипнуло под его весом. Взял со стола кружку с остывшим травяным отваром, покрутил в пальцах, будто пытаясь прочитать в темной жидкости ответ.

— Знаете, баронесса, — начал он тихо. — Я ведь не думал, что дойдет до суда. Думал, Рутгер сдастся сам, когда увидит документы. Когда поймет, что пахнет жареным, и жарить будут его.

— А он не сдался.

— Не сдался. — Лютобор поставил кружку. Стукнул дном о стол, слишком резко. — Значит, у него есть козырь.

— Какой?

— Не знаю. — Взгляд поднялся к ней. В глазах — тень, которую не рассеять словами. — Но есть. Рутгер не рискует, если не держит в рукаве то, что перекроет стол. Иначе он не сидел бы так спокойно, пока мы готовим обвинение.

Алиса отложила бумаги. Листы легли ровно, один на другой, как кладка. Она провела ладонью по внутреннему карману платья. Жетон отозвался привычной тяжестью. Не холодел. Не грел. Просто был. Якорь. Напоминание о границе, которую она уже пересекла.

— Мы справимся, — сказала она. — У нас правда.

— В столице правда ничего не стоит, — горько усмехнулся Лютобор. Усмешка не коснулась глаз. — Здесь ценятся деньги и связи. Правда — это просто чернила на бумаге, пока ее не оплатят тем, кто сидит выше.