Музейный смотритель

Как и в жизни, в нашем музее важнее всего начальная и конечная точка.

— —

После рассказа детям четвертого класса про картину К. Маковского экскурсовод говорит: «А был еще один художник — Шишкин. Слышали?». Дети хором: «Нет…». Педагог с заднего ряда: «Как не слышали?! Я вам сегодня утром рассказывала!». Экскурсовод: «Ну конечно слышали, просто немножко подзабыли. Давайте ваши знания закрепим!». Авторитет педагога деликатно спасен.

— —

Конец рабочего дня. В пустом зале молодой человек сел на банкетку. Похрустел ногами, похрустел руками, шеей. Оглянулся на смотрительницу. Наверное, ждал реакции. Смотрительница изобразила покерфейс, подумав: «Хрустел бы ты уже на выход, милый».

— —

Молодой человек активно разговаривает с компанией девушек на обиходном русском языке. Смотрительница видит, как он подходит к картине.

— Пожалуйста… — начинает она.

— Do you speak English? — спрашивает парень, глядя наивными глазами.

— Я сейчас охрану позову, — произносит смотрительница зловеще-доброжелательно.

— А че сразу охрану-то? Я ж не заступаю.

— Вы тыкаете пальцем в картину. Не делайте так! Do you understand me?

— —

Очень сложно работать в выходные и по праздником. Не из-за количества посетителей, а из-за их качества. Все посетители в общем и целом делятся на две категории — настоящие ценители искусства и ненастоящие. Настоящие приходят независимо от дня недели и календарных дат, без привязки к времени суток, обычно по одному или небольшими группками. Ненастоящие всегда приходят волной и обязательно компанией, в выходные, особенно по праздникам, с трех часов дня до пяти вечера. Цель прихода: для галочки; потому что «так принято»; потому что хотят показать, что они «культурные люди»; чтобы запоститься в сети. Вот с этой категорией работать очень трудно. Трогают все, заходят в запретные зоны, любые замечания принимают в штыки или просто смотрят сквозь тебя, никак не реагируя. Некоторые так и говорят: «Я деньги заплатил — что хочу, то и делаю».

Конечно, пусть приходят все. Может, часть из ненастоящих ценителей постепенно перейдет-таки в отряд настоящих, но нам, чисто профессионально, милее, конечно, те, которые настоящие уже сейчас. Которые приходят, потому что не могут не прийти, потому что они НАШИ.

— —

У кассиров тоже работа интересная. В галерею дети до семи лет проходят бесплатно, а с семи до семнадцати — со скидкой. Иногда на кассе взрослые посетители говорят: «Можно, мы посмотрим выставку по детскому билету?». Кассир смотрит вопросительно. Тогда посетители добавляют: «Ну согласитесь, ведь каждый из нас в душе ребенок».

— —

Из откликов на сайте: «Очень понравилось! Отдельное спасибо архитекторам и дизайнерам за главную выставку. То, какие выкрасы для стен в залах вы подобрали, просто браво!».

Огромное спасибо за высокую оценку! А кроме того, у нас отличный вывес картин, уникальный выстав скульптур и грамотный высад смотрителей.

— —

Сюжет картины Лагрене-старшего «Суд Париса» основан на античном мифе. Афродита, Гера и Афина поспорили о том, кто из них прекраснейшая, и попросили Париса сделать выбор. За «правильное» решение Гера пообещала Парису власть, Афина — военную славу, Афродита — любовь Елены Прекрасной.

Возле картины вполголоса разговаривают две женщины за пятьдесят:

— Вот ведь дурак же! Одна ему предлагала воинскую славу, другая — власть и деньги, а он выбрал… любовь!

— Молодость…

— Ну да. Мы бы уже, конечно, из предложенного бабки предпочли.

— —

Мышление человека — это самое интересное из всего, что существует на свете. Наша выставка называется «Пять веков русского искусства». Слышу, как одна из посетительниц говорит друзьям: «Идем, идем! Посмотрим! Это же выставка «Пять веков до нашей эры».

— —

Вошел большой полный мужчина за шестьдесят в костюме лыжника: широкий вязаный шарф, шапка с помпоном. Все запястья в татуировках, выдающих не модный драйв, а годы криминального опыта (аббревиатуры, кинжалы, цепи, кресты, храмы с куполами). Приблизился к иконе святой великомученицы Екатерины: «Ну вот где они таких баб брали, чтобы рисовать?! Сейчас таких лиц нет».

— —

Иногда ощущаешь себя частью выставки. Молодой человек подошел, говорит: «Какой у вас галстучек красивый! И бейдж оригинальный с логотипом!». Ну да, ну да. Понятное дело, фэйс уже заметно уступает и логотипу, и галстучку. Ну да ладно.

— —

Икона «Чудо Георгия о змие» вызывает большой интерес. Животину, которую топчет конь, все называют по-разному. Люди постарше — «змий», люди среднего возраста — «змей», дошкольники — «змея», а подростки — «дракон». Каждый прав по-своему.

А недавно пожилая посетительница проявила научный подход, воскликнув: «Ну надо же, как он топчет эту рептилию!». Можно пойти и дальше: «Примат верхом на парнокопытном топчет чешуйчатое холоднокровное». Биологи согласны?

— —

Утром приходим в залы рано, но зато хоть наговоримся, пока посетителей нет. Потом-то уж не получится, у каждого свой пост, кучковаться в течение смены нельзя.

— —

У портрета императрицы Елизаветы Петровны женщина говорит подруге:

— Сразу видно, что у нее гипотиреоз.

Поясню читателям: гипотериоз — это заболевание щитовидной железы.

Подруга посетительницы хохочет в голос:

— Ты уже диагноз поставила!

Женщина обращается ко мне:

— Ну ведь заметно же?

— Мне кажется, тогда просто так рисовали.

— Нет, обратите внимание — у этого глаза нормальные, здесь тоже все хорошо, а вот тут, наоборот, глазки навыкате, шейка припухшая…

— Так вы врач?!

— Да.

Я вечером, уже дома, задала вопрос ИИ на эту тему, получила ответ: «Информации о заболевании щитовидной железы у императрицы Елизаветы Петровны не найдено». Ну не знаю-не знаю… Может, так и рождаются научные открытия?

— —

В чем же, собственно, трудности и подводные камни работы смотрителя? Работа часто на ногах. Сенсорный перегруз (большое количество людей, проходящих перед тобой). Эмоциональное напряжение в течение двенадцати часов из-за недовольства некоторых посетителей персоналом, зданием, экспонатами и прочим — порой находится любой повод, если есть какой-то собственный негатив. «Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые» (Булгаков М. А. «Мастер и маргарита»). Поэтому присматривать за порядком в зале нужно так, чтобы это не было демонстрацией, в противном случае почти гарантированно такой человек остановится, повернется к тебе и скажет: «Что вы за мной ходите?! Оставьте меня в покое!» Ответить: «Это моя работа», — приемлемый вариант. Ответить: «Извините, постараюсь вам больше не мешать», — но продолжать ненавязчивое наблюдение — вариант лучше. Выходит, что смотреть должен быть еще и мастером конспирации (мысленно ставлю смайлик-улыбку в этом месте). Тяжелая ли это работа? Работа всегда тяжелая, если работать.

— —

Один молодой человек сказал, что наш музей — богическое место. По типу «бомбическое»? Главное, что понятно и (чего уж там!) приятно.

— —

Завсегдатаи музея приходят в очередной раз, чтобы полюбоваться какой-то конкретной картиной. Сегодня была семья, мужчина говорит: «Ладно, вы смотрите, а я пока к Айвазовскому схожу». Навестить решил. Соскучился, значит.

— —

Снова пережила «ужас смотрительский». Девушка лет семнадцати подошла вплотную к портрету пожилого статского советника и начала подпрыгивать, как балерина, раскидывая руки в стороны, а подружка телефон на нее наводила. «Да мы, — говорят весело, — просто сфоткаться хотели».

— —

В наш музей приходит очень много инвалидов. Думаю, не только в наш. Понятно, что для людей с ограниченными возможностями здоровья это одно из немногих пространств, где можно побыть среди массы людей, получить новые впечатления. Тем более, что наш музей построен недавно, в соответствии со всеми новыми веяниями и требованиями, то есть так, что это чисто технически абсолютно доступное место для всех. Некоторых таких посетителей мы уже знаем в лицо и здороваемся персонально.

— —

В зале с картинами восемнадцатого века мужчина говорит спутнице: «А что это тут так много картин неизвестного художника?». Вспомнился старый анекдот. Экскурсовод рассказывает посетителям выставки: «Перед вами шедевр — „Портрет неизвестного“. Это ранее неизвестная копия с картины неизвестного художника, сделанная неизвестно кем, неизвестно когда и неизвестно как попавшая в наш музей».

— —

В одном из залов у ребенка лопнула игрушка-антистресс. На полу и на ребенке оказалась вода из этой самой игрушки, картины не задело. Кому-то антистресс, а кому-то — полный стресс.

— —

Каких только увлечений не встретишь у смотрителей в нашей смене! Даже футбольные фанатки находятся. Есть у нас такая одна. Очень ответственная, всегда стоит на посту, как универсальный солдат. Не отвлекается, не расслабляется — бдит. Но временами человека будто подменяют. Каждые десять минут ныряет в телефон, морщится, вздыхает, вздрагивает, думает о чем-то нездешнем. Это значит, что идет матч с участием нашей региональной команды. И при каждом новом забитом мяче болельщица находит повод пробежать мимо всех постов (типа в туалет отлучиться) и сообщить всем без исключения смотрительницам счет. Мы, все остальные в смене, не фанатки и, конечно, вряд ли ими станем, но теперь, хотим или не хотим, точно знаем, кто играет, где, с кем и на каком месте наша команда в турнирной таблице. А когда на одном из турниров наши уже почти выиграли важный матч (до конца игры оставалось пять минут) и поднялись в этой самой таблице на невиданную ранее высоту, она так разволновалась, что я ей даже сказала: «Слушай, это здорово, конечно, и мы очень рады, но ты все же как-то успокойся. Нам в смене только инсульта не хватало». Посмеялась, расслабилась. Обошлось.

— —

Посетитель — смотрителю: «Скучаете, наверное? Вам бы хоть телевизор поставили».

— —

Людей притягивают яркие картины. Особенно — выполненные в красных и оранжевых цветах. Даже забывают о том, что это ими же руганное современное искусство. Подходят и говорят: «Красиво». Видно, не зря слово «красный» когда-то означало «красивый».

— —

Дистанция для просмотра икон обозначена не ленточками, не линиями, а специальными лежачими тумбами-подиумами с покатой поверхностью. На каждой наклеен знак — перечеркнутая ладошка. Девочка лет трех начала хлопать руками по тумбе. Мама, показывая на рисунок: «Нельзя трогать ручками». Девочка тут же быстро вскакивает на тумбу. Если ручками нельзя, то ножками-то можно! Разве не логично?

Еще вспомнилось. Взрослая женщина подходит к такой тумбе и спрашивает:

— Это для чего?

— Для того, чтобы посетители не подходили слишком близко.

— А я думала, они как раз для того, чтобы на них забираться и поближе все разглядывать.

Смотрю на нее: маленького роста, худенькая. Ну да, такая птичка могла бы легко вспорхнуть даже на покатую тумбу.

— —

Мужчина гладит скульптурный портрет Чайковского. Смотрительница издали быстро идет к нарушителю. Он, заметив это боковым зрением, поворачивается к ней лицом, улыбается и говорит: «А я уже все!».

— —

Самый популярный вопрос посетителей: «Это подлинники?». Иногда хочется ответить: «Нет, это мы сами нарисовали».

— —

По-разному посетители называют смотрителей. Девушкой — случается периодически. Не злит, но изумляет. А вот барышней меня назвали впервые. Барышня — это устаревший вариант слова «девушка». Барышнями раньше называли девушек дворянского (знатного) происхождения. Ну… дедушка мой и вправду был из дворян. Назвал меня так мужчина весьма зрелых (то бишь моих) лет. Возможно, я для него и вправду барышня. А сегодня пожилая дама обратилась ко мне, начав так: «Сударыня…». Как следует из Толкового словаря Т. Ф. Ефремовой, это устаревшая форма вежливого, учтивого обращения к женщине, девушке. А что? Неплохо.

— —

Иногда сознательно совершаю маленькие преступления. Вот сегодня шли по залу две очень хорошо одетые женщины. У одной в руке — туфли на приличном каблуке. Приглядываюсь, обалдеваю, подхожу: «Извините пожалуйста, у нас нельзя ходить босиком». Оказывается, стерла ноги в дым. Быстро думаю: «Инструкция… Правила… Нельзя у нас босиком ходить… Пол паркетный… И?.. Что ему сделается?! Посетительница не босиком, а в беленьких следочках… Почти что тапочки… Да я не женщина, что ли?!». Говорю тихонько: «Нельзя ходить босиком, такие правила посещения. Но у вас брюки широкие, в пол, не заметно, что вы без обуви. Если бы не туфли в руках, я бы и не заподозрила. Давайте вы их просто спрячете». Секунда — и туфли ныряют в объемную сумку. «Спасибо!!! Спасибо!!!». Идут дальше. Прошли в двадцатый век, вернулись в девятнадцатый, в восемнадцатый, опять в двадцатый. Через полтора часа направились к выходу. «Ну что, — спрашиваю, — никто вас так и не спалил?». Улыбаются: «Нет». Заговорщически негромко роняю: «Но мы с вами должны сохранить эту маленькую тайну». В ответ дружный шепот: «Да!».

Они потом написали очень хороший отзыв о музее. Пять звезд поставили. Разве музею пять звезд не нужны? Конечно, эти опусы может прочесть мое руководство и потребовать подать ему Тяпкина-Ляпкина. Ну тогда я скажу, что это просто художественный вымысел. Занесло, завралась. А как на самом деле было, пусть читатель решает сам.

— —

К скульптурному портрету И.Е Репина работы В. М. Васнецова подошла группа девушек лет двадцати. Посмотрели внимательно, одна из них задумчиво обронила: «За такого бы я пошла…».

— —

В девять утра мы все уже на местах, хотя посетители приходят только в десять. Считаем экспонаты, заполняем журналы, проверяем сигнализацию и средства связи со службой безопасности, встречаем-провожаем клининг. Ну и поговорить, конечно. Кто куда на выходных ходил-ездил, что с детьми (вариант — с внуками), кто родился и, увы, кто умер. Жизнь. Без пяти десять желаем друг другу хороших посетителей и расходимся по постам. Кстати, когда я проходила собеседование при приеме на работу, меня спросили, как я понимаю миссию музейного смотрителя. Я, не сумев, как обычно, усмирить свою иронию, сказала: «Сторож!». Хвала небесам, люди попались с юмором, просто посмеялись. Теперь я сказала бы иначе: «Часовой». Интернет говорит, что часовой — это вооруженный караульный, выполняющий боевую задачу по охране и обороне порученного ему поста. Точно про нас. Оружие — рация и улыбка.

— —

Бывает, молодые люди, приходя с девушками, пытаются произвести на них особое впечатление, при этом парней начинает слегка заносить.

К одной картине подходит пара, молодой человек спрашивает:

— Сколько стоит эта картина?

— Эти картины не продаются.

— Ну а все-таки, если бы продавались?

— Миллионы.

— Я в море хожу, могу себе позволить!

В другой паре молодой человек спрашивает:

— У вас на выставке что-нибудь уже портили?

— Нет. А вы хотите начать?

— Ну… А что будет, если что-то испортить?

У девушек в обоих случаях на лицах читаются смешанные чувства. Им, конечно, немного приятно, что парни выделываются ради них, однако в то же время как-то неудобно слушать такую чушь. Но ведь чушь-то ради нас, женщин! Сложно решить, как реагировать.

А насчет того, что будет, «если испортить»… Посадят на несколько лет и заставят выплачивать, например, миллионов тридцать (смотря как портить). Только и делов-то.

— —

Как и во всякой работе, в нашей присутствует доля занудства. А некоторые смотрители полны энергии. Запусти их на картофельное поле — в темпе вскопают, посадят и тут же выкопают. Им бывает сложно просто наблюдать. Одна из таких смотрительниц, едва к картине подходят посетители, начинает с увлечением рассказывать о сути изображенного на холсте. Нам это делать нельзя. Есть смотрители — они смотрят. Есть экскурсоводы — они рассказывают. Но, видимо, очень хочется как-то разнообразить свое дежурство. И вот льется с увлечением рассказ. Посетители вежливо вникают. Позади стихийно образовавшейся группы незаметно встает проходившая мимо старшая смены, складывает руки на груди, наклоняет голову и молча слушает. В какой-то момент раздается громкое «Ой!». Это смотрительница заметила начальство. Позже производится легкий втык. Теперь неуемная энергия сдерживается, хотя с трудом и не всегда.

— —

Иногда нам делают полукомплименты. Например: «Боже! Какой у вас стул красивый! Ну… вы тоже красивая, конечно».

— —

Немолодые мужчина и женщина стоят возле картины, прижавшись друг к другу и соприкасаясь головами.

— Господи, как трогательно! — восхищается смотрительница.

Через минуту, подойдя к этой паре поближе и вернувшись, говорит:

— Все не так романтично. Просто аудиогид один на двоих. У каждого по наушнику, а проводки короткие.

— —

У музея есть суровые критики, а есть и настоящие, многолетние друзья. Иногда в друзья внезапно попадают посетители, которые в данный момент любят все музеи мира сразу и все человечество вообще. Это те, кто слегка навеселе. Совсем чуть-чуть, сразу и не заметишь, и только по слишком непосредственному проявлению чувств начинаешь понимать, в чем тут дело. Ну и по запаху. Поскольку кроме ярко выраженных положительных эмоций никаких иных проявлений нет, замечаний не делаем. Людям хорошо. И не надо завидовать!

— —

Дежурю в двадцатом веке. Экспонаты соответствующие: революция, война, еще одна война, стройка, счастливые граждане после демонстрации, космос, в самом конце — невнятные поиски, попытки выпрыгнуть из реальности. Все особинки двадцатого столетия. Некоторые говорят: «После живописи девятнадцатого века я здесь находиться не могу». Надо же. А вот жить могли. Многим даже нравилось.

— —

В зал икон заходит мужчина и спрашивает у смотрителя:

— Целовать можно?

— Кого?!

— Иконы.

— Ни в коем случае!

— Ну а хоть креститься можно?

— Можно.

— —

Один из откликов о нашей выставке побил рекорды краткости. Посетитель написал: «Скучно». Ну что ж… Искусство в восприятии субъективно. Что для одного шедевр, то для другого — только плечами пожать. И это не только картин касается. Взять хотя бы литературу. Лично для меня поэзия — это часть жизни, а вот Лев Толстой, например, так высказывался в своих дневниках: «Писать стихи — это все равно, что пахать и за сохой танцевать, это прямо неуважение к слову». И Шекспира он очень ругал. Чарльз Диккенс вторил: «Стихи ненатуральны, никто не говорит стихами, кроме бидля, когда он приходит со святочным подарком, или объявления о ваксе, или какого-нибудь там простачка. Никогда не опускайтесь до поэзии, мой мальчик».

О живописи тоже можно найти немало критических цитат. Вот, например, Лешек Кумор: «С определенного момента картина становится только фоном для подписи художника». Или Роберт Орбен: «Современная живопись — это когда покупаешь картину, чтобы закрыть дыру в стене, и приходишь к выводу, что дыра выглядит лучше».

Да, восприятие субъективно, поэтому разные виды искусства, и живопись в том числе, не всем заходят. Ну что же, истина стара: лучше попробовать и пожалеть, чем всю жизнь жалеть, что не попробовал.

— —

Снова накопилась куча реплик посетителей в зале икон.

Возле «Успения Богоматери»: «Ага, значит, успела Богоматерь».

Возле «Сошествия во ад»: «Бог заходил в ад? А я и не знал».

Возле «Встречи Марии и Елизаветы»: «Теперь верю, что это подлинники. Вон жучок когда-то дерево грыз».

Возле «Входа в Иерусалим»: «Смотри, доча, вот Христос на ишачке».

— —

Женщина подходит к картине, берется обеими руками за ее нижний край, пытается приподнять и говорит: «Наверное, тяжелая!». Наверное. Картина может весить 30—70 килограммов и больше. Представляю: приподнятая за багет, картина срывается с креплений, скользит по стене и с грохотом падает на пол, а посетительница говорит: «Ну надо же, и правда — тяжелая!».

— —

Одна из новеньких смотрительниц сказала, что ей у нас не нравится: «Тупая работа». Вот уж не согласна. У нас каждый день — новый квест. Никогда не знаешь, что принесет тебе очередная смена. Это и не удивительно — работа с людьми. Большинство посетителей приходит на позитиве, но бывает и по-другому. Могут прийти уставшие туристы, которым нужно охватить как можно больше объектов, а сил уже нет. Могут прийти супруги, которые уже с утра поругались и продолжают потихоньку грызться. Могут… Да что угодно может быть. Часто люди задают вопросы об экспонатах, и хотя в обязанности смотрителя не входит консультирование, стараешься ответить по мере сил. А если чего-то не знаешь, самому становится интересно, начинаешь потом искать ответ по разным источникам.

— —

Нас, работников музея, много: смотрители, хранители, экскурсоводы, контролеры, кассиры, клининг, служба безопасности, администраторы, Росгвардия, гардеробщики, продавцы, работники кафе и библиотеки, инженеры, электрики, руководство. Целый муравейник, только частично видимый гостям музея.

— —

Посетительнице пришлось сделать замечание (а как хотелось бы всего лишь дать рекомендацию!). Она в ответ привела аргумент. Я в ответ дежурно повторила: «Таковы правила нашего музея». Она — новый аргумент. Я — все так же невозмутимо о правилах. Она — третий. Так препирались полушепотом минуты четыре. За стеной стенда стояли две смотрительницы, которые были в курсе проблемы и ожидали: не случится ли шума? Нет, обошлось. Смотрительницы потом, выглянув из-за своего стенда, спросили: «Мы так и не поняли: вы ругались или просто молча щипали друг друга?». Нет! Мы искали консенсус.

— —

Молодая пара останавливается перед подлинником картины В. А. Тропинина:

— Кажется, это копия.

— Ну да. Похоже, нейронка рисовала.

— —

Смотрительница нашла в интернет-магазине значок, подходящий для нас. Белый кружок, на котором надпись: «Есть такая профессия — на работе сидеть».

— —

И снова по выставке ходят мама с ребенком. На этот раз — с мальчиком лет шести. Мальчик говорит:

— Мама! Я домой хочу, я устал, здесь все одно и то же!

— Ну что ты? Здесь столько разных картин.

— Да нет же, ты посмотри вокруг! Все одно и то же! Холст и масло! Холст и масло!! Холст и масло!!!

— —

Вошла в зал женщина. Достает из сумки жвачку и объявляет мне: «Я прочитала, что жвачка полезна для умственной деятельности в пожилом возрасте!». Почему-то она потом сообщила об этом каждой смотрительнице на своем пути. Да ладно, мы не возражаем. Лишь бы на пользу.

— —

Некоторые посетители в конце дня категорически не хотят реагировать на объявления через систему громкой связи о том, что залы закрываются через тридцать… пятнадцать… пять минут. И только когда истекает последняя минута и звучит настойчивое напоминание, что залы закрыты, посетители выходят с огорченными лицами Винни-Пуха в гостях у Кролика: «Ну, раз у вас больше ничего нет… Тогда мы пойдем…».

— —

У иконы «Чудо Георгия о змие» мужчина говорит: «О! Такая картинка была на деньгах!». Точно. Была такая монетка. Но этот посетитель — первый из двухсот тысяч, у которого в памяти всплыл данный исторический факт.

— —

Еще раз испробован прием «Оставайся, мальчик, с нами…». Только это была девочка. Начала капризничать, села на скамейку, сказала, что устала и больше никуда не пойдет. Так и останется здесь сидеть. А смотрительница говорит: «Правильно! Оставайся. Мы, смотрители, тоже целый день сидим. Посидишь с нами». Девочка почему-то не осталась, а сразу же быстро (откуда и силы взялись!) зашагала рядом с мамой.