Дом на краю беды

И вот с этим Бычарой связалась Ритка. Альбина схватилась за голову в ужасе, узнав, что Ритка забеременела. Это было похоже на дурной сон, даже сама Ритка казалась растерянной, перестала выпивать. Альбина с удивлением поняла, что дочь действительно рада этой беременности, в самом деле всей душой хочет этого ребенка. Впервые Ритка потянулась к Альбине, ища поддержки, совсем по-детски смотрела на мать растерянными глазами, полными надежды. Альбина сжала руку дочери:

- Всё будет хорошо! Тебя же вырастили с бабушкой Олей, справимся!

Ни одна вслух не сказала о своих страхах по поводу отца ребенка, что выкинет Бычара, предугадать было нельзя. Альбину вообще трясло от мысли, что отец ее внука опасный и бешеный Бычара. Что это за дикая порода получится – ее Ритка с генами отца-вора и Митя с его ненавистью ко всему живому. Она-то думала, страшно было, когда Ритка совсем девчонкой в разгул пошла, а оказалось, страшное еще впереди. Теперь ее трясло от страха за Ритку и ребенка круглосуточно. Бычара, поняв, что Ритка стала его избегать, рассвирепел, а узнав про беременность, и вовсе затрясся от злобы. Избил Ритку так, что лица видно не было – сплошной отек и синие руки (она живот закрывала, как могла). Альбина осела на пол, увидев дочь, когда та добралась домой, борясь с головокружением.

Выхаживала Ритку тетка Пана. Альбина, нервная, как струна, прислушивалась к каждому шороху, подавая Пане бесконечные банки с настойками, в травах и настоях та разбиралась, как настоящий лекарь. В больницу соваться боялись, Бычара Ритку просто убил бы. Слава богу, всё быстро зажило, крепкий организм выдержал встряску. Но с тех пор жизнь трех женщин превратилась в вечное нервное ожидание – в любой момент мог ворваться Бычара. Ритку он отпускать не собирался, и она являлась к нему по первому зову, боялась его страшно. Сейчас, без пьяного куража, Ритка растеряла свою бесстрашность и только живот прикрывала, поворачиваясь спиною, когда Бычара пускал в ход кулаки. Тот смирился с Риткиным положением, даже начал себя папашей называть, от чего Альбину бросало в жар.

- Буду папашей, пианинУ купим, - говорил он Ритке и ржал на весь дом.

Альбину съедала тревога, знала, не будет жизни ни Ритке, ни ребенку с таким папашей.

Ритку положили в больницу на сохранение, и Альбина разрешила себе немного выдохнуть, хотя бы ночь поспать спокойно. Но ночь сна не дала и запомнилась на всю жизнь. Бычара устроил себе забаву, вытащил на кухню Олега, того самого тихого пьяницу, что привел тогда негодяев, сломавших маленькому Мите пальцы.

Бычара Олега шпынял часто, но никогда не трогал, хотя тот и жил в вечной муке ожидания. А в ту ночь Бычара решил отыграться за всю боль, что носил в себе все эти годы. Избивал Олега молча и яростно, тот тряпичной куклой болтался между кулачищами и коротко вскрикивал, не сопротивляясь. Когда Олег уже еле дышал, Бычара уселся пить водку, глядя на испускающего дух поверженного врага. Соседи тенями метались мимо кухни, в страхе зажимали рты, видя затуманенные от боли глаза Олега. Тот так бы и пролежал, никто и не пискнул бы. Бычара спокойно восседал за столом, зная, что милицию не вызовут, и был ошарашен, когда в кухню ворвался целый наряд и его повязали. Соседи потом долго гудели – кто вызвал милицию? Правды так никто и не узнал.

Вызвала Альбина. Не из-за Олега, из-за Ритки. Не было бы ей жизни, пока этот зверь рядом. Звонила она из автомата, тайком, за три дома от общежития. Бежала потом домой, давясь слезами – перед глазами стоял маленький Митя, наблюдающий со своей хитрой, ласковой улыбкой, как она кроит платье для Ритки.

- Тетя Аля, а ты всё-всё сшить можешь?

- Наверное. А что бы ты хотел?

- А сшей мне пианино, тетя Аля.

Альбина незаметно вернулась в свою комнату и зарылась в подушку. Ну почему так? Почему? Почему, чтобы спасти своего ребенка, ей нужно было погубить чужого?

В дверь постучали, вошла тетка Пана, успокаивающе погладила Альбину по плечу, села рядом, сказала, словно в никуда:

- В селе жила одна очень хорошая женщина, добрая, очень добрая, повитухой была, всех в селе ребят приняла, и всех любила, как родных. В войну один из этих ребят подался в полицаи, односельчан мучил и расстреливал, а потом нашли его мертвым. Эта добрая женщина своими руками и задушила. Ведь не было больше того ребенка, что она приняла, исчез, когда преступил черту. Теперь это был нелюдь, даже не зверь, и многих бы изувечил и стер с лица земли, не сомкни она рук на его горле. И даже его матери полегчало. Поняла?

Альбина медленно кивнула, чувствуя, что тяжелая ноша сползла с души. Бесценная свобода, когда совесть твоя обелена, оправдана. Надо жить. Ради дочери, ради внука или внучки, ради себя, жить и не оглядываться.

Олега похоронили спустя три дня, а еще через неделю Ритка, в день своего тридцатидевятилетия, родила чудесную девочку. Альбина стала бабушкой.

Глава 10 ПОЖАР

Девочку назвали Ангелиной, Ритка, крепко прижимая драгоценный сверток, осторожно поднялась на четвертый этаж. Села на кровать и заплакала вдруг:

- Не хочу, не хочу, чтобы Ангелинка тут жила! Не хочу…

Альбина с трудом успокоила дочь, пытаясь отвлечь ее внучкиным приданым, которое она шила день и ночь. Ритка была неумолима. Теперь, когда Бычара больше не был опасностью, да и вряд ли вернется из тюрьмы, Ритка вновь стала нетерпимой и раздражительной в отношении матери. Альбина поняла, что дочь тянется и жмется к ней только в одном случае – когда ей страшно, ну или когда без матери совсем не обойтись. Так и было сейчас – Ритка с малышкой без Альбины не справится, значит, нужно терпеть. Альбина поникла – не так она надеялась растить внучку с дочерью, не в качестве няньки, которую едва выносят.

Ритка часто срывалась, не скрывала неприязни, мать у нее была во всем виновата всегда: и в том, что постоянно отключают свет (именно в их доме), что пьяные соседи опять шумят, что крыша протекает, что осыпается краска со стен в подъезде, что ступени крошатся в середине и коляску страшно спускать во двор. Мама была первым врагом и виновной во всех трудностях, связанных с домом. Порой было невыносимо, но внучка, обожаемая внучка удерживала от желания уйти из дома навсегда куда глаза глядят.

Ритка Ангелинку боготворила, та ей казалась каким-то чудом, до конца не верилось, что эта глазастая, красивая девочка действительно ее дочь. Любить любила, но натуру свою обуздать не смогла, как только Ангелину перевели на смеси, Ритка ушла в загул.

Снова загудел дом от ее зычного голоса с хрипотцой, снова замелькали дружки-приятели на общей кухне. Домой Ритка никого не водила, даже сильно пьяная сторожила дочь от темной стороны своей жизни. Вот подрастет дочечка, и все изменится. Дом уже, наверное, аварийным объявят и расселят жильцов по квартирам, отдельно с дочкой заживут, без лишних. Так Ритка рассуждала. Лишней она, конечно, мать считала, прямо кипела вся против присутствия той в их жизни. Чем так мать не угодила? – Ритка и сама не знала.

Так и жили. Дом стал похож на заброшенный, администрация на жалобы жильцов отвечала коротко:

- Денег на ремонт нет, семьдесят процентов жильцов должники, да еще какие. Скажите спасибо, что свет и воду совсем не отрубили.

Какое там спасибо, про должников и сами знают. Большая часть дома пьяницы – эти платить за жилье не разбегутся. Кто смог – уехал, снимал жилье в городе. Правда, накладно – и за общагу плати, и аренду. Тарифы для общежития были немаленькие, а продать комнату в таком ветхом доме было непросто. Почти весь дом алкоголики, непонятно чем зарабатывающие, и горстка старых жильцов, из тех, что еще мечтали, что дом пойдет на снос и успеют они еще пожить нормально. Двухтысячные на дворе, а они живут, как в бараке. Ни обещанных душевых, ни прачечной. Если уж советская власть обманула когда-то, чего в новые, непонятные времена ждать? Сами тихой сапой выкручивались, в комнатах устанавливали раковины, душевые поддоны, покупали плитки электрические. А дом все изнашивался, покрывался трещинами и плесенью. И капитального ремонта не делали, и под снос дом все никак не попадал.

Комбинат закрыли, все жили как могли. Люди злобились, надежда тоже выматывает. А когда еще и дома плохо? Альбина мучилась – дома чужая, родная дочь не выносит, и так день за днем.

Ритка терпела, именно терпела мать до пяти лет Ангелины, пока та нуждалась в бабушке-няньке, а как только разобрались с детским садом и появились подружки, которые Ангелину могли со своими детьми и забрать, и развлечь, и накормить, Ритка на мать начала волком смотреть. В глазах прочесть можно: «Мешаешь», а тут еще очередное разочарование – слух прошел, что и в этом году дом не попадает в списки аварийных, Ритка прямо злобой плевалась. Альбина впервые тогда начала желать себе смерти.

Как-то, оставшись одна, с тоской смотрела в окно, и вдруг почувствовала запах гари. Бегом спустилась на первый этаж и охнула. Вовремя вниз спустилась – на верхних этажах из окон рвались седые клубы дыма. Люди кашляли, кричали, выбрасывали из окон вещи. Какое счастье, что Рита Ангелину в поликлинику повела. Из дома выбегали кто с чем. Соседи столпились на улице. Полыхал второй этаж, путь на третий и четвертый был отрезан удушающей стеной дыма. Пожарные еще не приехали.

На четвертом этаже вдруг распахнулось окно, и мелькнуло бледное лицо бабы Паны. Альбина в ужасе закричала, она-то была уверена, что Пана не дома, да и на четвертом ей делать нечего. Соседки зашумели – кто в страхе кричал, кто плакал. Пана выкинула из окна обмякшую собачонку, а сама так там и осталась, клубы дыма поглотили ее страшный смех.

- С ума что ли сошла от страха? – плаксиво предположила одна из соседок.

Альбина закрыла горящие от слез глаза, вспомнила, как Пана с месяц назад попросила ее сшить рубаху женскую в пол, белую.

- Ты чего, тетя Пана, как в старину похоронное белое заказываешь?

- А я, может, замуж собралась! – усмехнулась тогда Пана, а уходя, добавила: - Устала я жить. Не дождусь нового жилья, не судьба. Нужно, чтобы исчез этот проклятый дом, чтобы людям новое жилье дали. Сгорел бы что ли дотла...

Сейчас эти слова разрывали голову и жгли душу.

Пожарные проникли в дом, две машины втиснулись во дворе. Альбина услышала совсем рядом голос дочки. Ритка, схватившись за голову, смотрела на окна и вдруг рванулась к подъезду.

- Ритка, куда?

- Документы!

- Не надо! – Альбина схватила Ритку за куртку и отшатнулась, увидев глаза дочери. Сначала на лице Ритки мелькнуло удивление, а потом злость, дикая злость. Альбина поняла, что дочь надеялась освободиться от неё, ждала, что та погибла, задохнулась в доме, и теперь никогда матери этого не простит.

Люди смотрели, как клубы черного дыма покидают верхний этаж через глазницы окон. В пожарной машине вдруг ожило радио, заиграла песня прошлых лет:

"Как прекрасен этот мир, посмотри..."

Как издевка звучали сейчас слова песни.

Глава 11 ПАНА

Глава 11 ПАНА

Пожар навсегда врезался в память Альбины, как точка отсчета жизни. Была жизнь ДО и ПОСЛЕ. Гибель тетки Паны отозвалась острой болью в душе, Альбина вдруг осознала, что осталась совсем одна, Пана была для нее старшей подругой, родной душой, человеком, которому она была небезразлична. Невыносимая мысль, что для дочки она досадная помеха, теперь стала особенно острая.

В общежитии тоже напряжение возросло, словно нарыв лопнул, люди обозлились. Почти выгоревший второй этаж расселили в новый дом на соседней улице, правда, временно, но людям этого оказалось достаточно, чтобы зароптать. Начались ссоры.

- Как это? Вы, значит, в хороший дом поедете, а мы тут будем гарью дышать? Да верхние этажи дымом пропитались так, что глаза слезятся.

- А вы еще нам позавидуйте. У нас сколько сгорело всего, и жилье временно дают, а вы уже сожрать готовы.

В итоге всем желающим временно переехать, пока наводят порядок после пожара, предложили жилье в разных концах города. Люди ездили по адресам и снова возмущались — это были бараки на окраине.

- Дыра дырой, не лучше нашего. Судьба что ли такая, по бомжатникам клопов кормить? – злилась Ритка, но собралась ехать. — Ангелинке незачем гарью дышать, поживем там. Ты с нами не едешь. Хоть немного своей семьей поживем.

Вот так, Альбина теперь и не семья для дочери с внучкой. Она молча кивнула дочери, поцеловала Ангелину, прижимающуюся к ней, и отвернулась к окну. Теперь она все время молчала. Соседи решили, что это после пожара, стресс так сказался, а Альбина просто не могла найти в себе душевные силы, чтобы говорить. Заговорит, и придется что-то дочери отвечать на ее жестокие, невыносимые порой слова. Или вырвется вдруг горькая правда о покойной Пане — Альбина была уверена, что именно она устроила пожар. И время выбрала такое, когда общежитие пустое практически. Риск был, конечно, но, видимо, рассчитывала, что успеют люди выйти, так и получилось, в пожаре погиб только один человек — сама Пана, и только потому, что сама этого хотела. Думала, что разом два добрых дела сделает — себя освободит и людям даст шанс на переезд из этого дома. Обманула ее судьба, ничего не вышло, как задумала. Правду говорят — чужая душа потемки. Сколько лет рядом, а так ничего о ней и не знали. Когда хоронили, соседки ахнули, узнав, что Пане восемьдесят четыре.

- Господи, я думала ей лет сто уже, — воскликнула Анна. — Мне кажется, она всегда древняя была, как будто родилась такой. Мы-то немолодые, а Пана и нас маленькими видела. И что за имя такое — Пана? И откуда она? Только и знаем, что мудрая была и справедливая, а кто и откуда — неизвестно.

Мудрая и справедливая тетка Пана, все за советом шли к ней, а еще боялись ее острого языка. Альбина привыкла думать, что той много лет, точно не знал никто. Когда в 1951-м заехали в этот дом, Пана уже тогда была зрелой, строгой теткой. Пятилетняя Аля с первых дней видела, что родители обращались к Пане с почтением, как к старшей. Никто тогда и не подумал бы, что Пане всего тридцать лет, родителям Али тогда было по двадцать пять. И вид суровый, и вечная косынка на голове, бабья фигура — все в ней говорило, что женщине хорошо за сорок.

Пане, Прасковье Ивлевой, было двенадцать лет, когда ее семья, мама, папа, братишка, от голода сгинула на выселках, куда попала после раскулачивания.

Паня оказалась в семье вольных жителей, «надежных лиц» — так выразились в комендатуре. В то время голодно было и вольным, норма сдачи хлеба была велика, маленькая Паня, рано повзрослев, понимала, что берут ее в семью не из жалости, а для тяжелой работы. Хозяева были суровые, молчаливые, муж и жена как будто из одной формы вылиты, двое сыновей чуть старше Пани. Хозяйство небольшое, но полагалось все содержать в идеальной чистоте, как и дом. Паня до позднего вечера скребла, мыла, таскала тяжелые ведра воды. Жила за печкой, на старой лавке, по крайней мере тепло. Кроме домашней работы еще свою норму в колхозе нужно было отработать, без какой-либо скидки на возраст. Жила, словно закованная в безнадегу — день прошел и слава богу. О другой жизни и не мечтала, вбили в голову мысль о второсортности крепко. Решила, что жить в прислугах в этом доме до самой смерти — судьба, и держалась этой мысли. Легче не становилось.

Изнурительный труд съел молодость. Стирка и глажка вытягивали силы. Утюг на углях, полоскание в проруби зимой, двор, скотина, поле, огород, хроническое недоедание — организм работал на истощенных ресурсах. Узловатые суставы, крупные вены, походка тяжелая, пятна на лице от солнца и ветра, заломы — вот и старуха к тридцати годам. В доме вечное недовольство, ни одного доброго слова. Бежать хотелось, но страх. Дети раскулаченных нигде не принимались дружелюбно. Вот и прожила батрачкой столько лет в семье из-за страхов и по ещё одной важной причине — отсутствие документов. После раскулачивания такое бывало — документы терялись, справок не давали.

Выход был один — получить специальность и начать работать на государственном предприятии, стать трудящейся, а для этого нужно учиться.

Повезло — в селе открыли избу-читальню, в тридцатые годы активно боролись с безграмотностью. Книг мало, в основном газеты и брошюры, но именно газеты давали ощущение внешнего мира, а брошюры давали ориентир по профессиям.

Пана записалась первой, хозяева побоялись не пустить — напишут за такое донос и всё. Вот из общих чтений Паня и узнала о массовых наборах на предприятия. Заводской набор в ближайшем городе — спасение. Предприятие оформит документы и койку дает в общежитии и паек. Ещё и закрывали глаза на пробелы в биографии, главное — крепкая рабочая фактура. Общежитие — ключ к городу, в городе без прописки нельзя. Паня наизусть выучила брошюру: «Заводу требуются рабочие. Устройство с первого дня». Выучила только, на действия духу не хватило. Безрадостная жизнь пьет из человека жизненную силу.

К ней даже посвататься хотел один парень, может и пошла бы жизнь по-другому, но грянула война, и ушёл её кавалер. И ещё тяжелее стало жить. У хозяев оба сына погибли. Потом послевоенные годы, когда сами еле концы с концами сводили, но Паню не гнали, и она была благодарна за крышу над головой, хоть и пахала за троих и жила в углу, за печкой.

Как-то осенью приехали энергичные, важные люди, которые рассказывали, как сильно в городах нуждаются в рабочей силе, страну нужно было поднимать, строить новые заводы, дома, мосты, и снова шевельнулось что-то в душе, зажглось.

Это было в октябре, а в ноябре хозяйка уехала в соседнее село на похороны сестры, и в тот же вечер суровый хозяин подкараулил Паню в бане. Схватил мертвой хваткой, свалил на пол, сопротивление пресек ударом стального кулака по голове. Пришла в себя от ледяного ветра из открытой двери. Хозяин стоял над ней с угрожающим лицом:

- Скажешь кому — не пощажу. В тюрьму упеку, оклеветаю. Мне поверят, не тебе.

Паня проглотила слезы и постаралась забыть, но скоро поняла, что дитя прижила. Голова шла кругом — как быть, что делать? Доверилась судьбе. Работа на износ — не доносить ей ребенка, скинет, скорее всего, от тяжестей. А в начале июня хозяйка разглядела живот под пышной юбкой. Паня в ногах валялась, плакала, рассказала, как было, умоляла пожалеть, ведь ни в чем не виновата. Та молчала, а утром приказала в лес за грибами с ней идти.

- Волков стерегитесь, — сказал вслед хозяин, — они сейчас хоть и сыты, но зверь он и есть зверь.

В лесу шли молча, спустились к ручью, и хозяйка вдруг хлестнула по спине Паню со всей силы веревкой, которой кофту подпоясывали, сбила с ног и пинала до тех пор, пока Паня не взвыла от жуткой, резкой боли в животе. Почувствовала горячую кровь, льющуюся по ногам, и потеряла сознание. Очнулась от теплого прикосновения, ей показалось, что мама обтирает ей лицо мокрым платком, приоткрыла глаза — волк.

Лизнул лицо, отряхнул морду от гнуса и потрусил в гущу леса. «Одиночка», — догадалась Паня, — «пот на лице соленый, они соль любят».

Но в глубине души ей показалось, что волк ее пожалел. Люди не пожалели, а волк пожалел. Больше волков Паня не боялась, пробиралась через лес упорно и бесстрашно, на лице застыла ярость — Паня ожесточилась.

Вот такой она пришла в далекий город, узнав по дороге, что масштабная стройка металлургического комбината нуждается в рабочей силе, и в тот же день была принята, несмотря на отсутствие документов. Предприятие было союзного значения, и среди рабочих были и спецпереселенцы, и люди из раскулаченных семей. Пане документы оформили позже, предприятие выступило гарантом, запросили сведения о семье в архиве, и Паня наконец получила заветный паспорт. В тот день она решила, что родилась заново, и новая Паня никому и никогда не позволит обидеть себя, и никого не допустит в свое сердце. Новое общежитие показалось ей дворцом.

- Мой дом, — шептала она, оглядывая крохотную комнату, — он принесет мне счастье.