Невыносимые. Не вечное лето

Тахар и Элай могли бы сказать, что после Азугая духи Алеры что-то стали делать с их головами, выветривать все важные и серьёзные мысли, оставляя вместо них… всякое такое, от чего слегка пламенели уши и не хотелось встречаться ни с кем взглядом: в такие вздохи глаза могут рассказать много лишнего.

Хотелось прокатать этот ягодно-кусачий вкус на языке.

Хотелось уткнуться в шею Алеры.

Спросить, издевается она, что ли.

Оба понимали, что издевается, конечно, хотя виду не подаст никогда. Дескать, притащили меня на праздник, заставили влезть в платье – претерпевайте теперь.

И оба безропотно претерпевали.

Алера на несколько вздохов отошла – или отплыла, такая задорно-летящая в зелёном платье с открытыми плечами и широким поясом, просочилась к лотку со сладостями. Недолго говорила с торговцем, пузатым балагуристым усачом, протянула ему монетку, взяла в обмен что-то и положила в подвязанный к поясу мешочек – леденец, пряник? Потом обернулась на друзей и снова обратилась к торговцу, озарённая какой-то мыслью, и на сей раз довольно долго возилась у прилавка.

Вернулась с тремя сладкими пирожками. Один, с вишней, надкусила сама на ходу, другой протянула Тахару, невнятно пояснив: «Груф-февый». Ватрушку со смородиной отдала Элаю. Тахар махом откусил половину пирожка, Элай разломил ватрушку пополам и тоже вгрызся в творожное нутро. Начал жевать и вдруг странно всхлипнул.

– Тыфо? – не понял Тахар.

Алера делала вид, что всецело поглощена своим пирожком. Элай судорожно вздохнул, вслипнул, остановился, согнулся, перехватил воздуха. На землю закапали не то слёзы, не то слюна.

– Взбесился, – вздохнула Алера, приканчивая пирожок. – Жаль, придётся утопить.

Издавая диковатые судорожные вздохи и не до конца разогнувшись, Элай бросился к другому уличному торговцу, кинул ему монетку, схватил с прилавка кружку с гранатовым соком и залпом её выхлебал. Тахар смотрел на него в удивлении, Алера – с живейшим интересом.

– Ты!

Она издевательски изогнула бровь. Элай швырнул остатки ватрушки в сточную канавку и, отирая слезящиеся глаза, двинулся к Алере. Она на всякий случай шагнула поближе к Тахару. Тот хлопнул себя по лбу.

– Ты ему что-то подсыпала в ватрушку?

– Гномский перец.

– Чудовище!

Алера польщённо улыбнулась. Элай дошагал до неё, мрачно навис, засопел.

– Ладно, я понял. Это ещё одна месть за поилку. Может, хватит?

Убедившись, что на сей раз Элай не собирается её хватать и куда-то тащить, Алера приободрилась.

– Может, и хватит, а может, ещё нет.

Эльф хотел сказать что-нибудь едкое или грозное, но его опять окружил запах ревеня. Он собирался у вышитого ворота зелёного платья Алеры, низкого, широкого, открывающего ключицы. Элай скрежетнул о ключицы хищным не-элайским взглядом и больше ничего не сказал про перчёную ватрушку.

Возле городской башни толпа глазела на кулачный бой: два здоровенных орка сосредоточенно мутузили друг друга, брызгали кровью, плевались зубами, а зрители орали, подбадривали, делали ставки медяками.

У площади поставили высокий помост. Жонглёр в остром колпаке подбрасывал в воздух три бутылки с сидром, стоящие вокруг мужики страшно переживали и ругательно восхищались, а помощница жонглера ходила туда-сюда по помосту и обещала вечернее представление с горящими факелами.

На другом помосте, поменьше, сидела ссохшаяся, как мухоморчик, старуха, и тихим скрипучим голосом рассказывала детям сказку про ночных дрожунов, которые выползают из болот и шустрят по деревням и городам в виде туманных клочьев, ищут себе новое тело. Дети слушали, разинув рты, дрожа от страха и восторга.

Тут и там стояли бочки с квасом, пивом и медовухой, торговали тушёным мясом в виноградных листьях, лепешками с луком и дроблёными семечками, сладостями, орешками, солёными огурцами.

Запах угощений плыл над головами, смешивался с запахами дерева, сапожного воска и ревеня, ревеня, ревеня.

Друзья пересекали улицы, как лодочки – бурлящую реку. Повсюду смеялись, кричали, пели, кружились в танцах, бросали кольца на колышки. Где-то стучали кости. Где-то, судя по характерным воплям, перетягивали верёвку. Над головами летали воробьи и трепыхались гирлянды разноцветных флагов.

– Ну, где наши культисты? – бормотал Элай, вертя головой. – Они вообще придут? Или они уже ушли?

– Вряд ли ушли. Хлевник сказал, они любят такие места, – шёпотом напомнила Алера.

– Разумеется, любят, мы же ищем сумасшедших.

Вышли на главную площадь. Там на помосте стоял давешний орк и снова громко кричал, что сегодня вечером почтенная публика увидит оборотня. Поодаль стояла гигантских размеров клетка, накрытая плотной тёмной тканью, и сокрушительно воняла.

Сейчас, вблизи, Алера увидела на груди орка, в горловине рубашки, татуировку в виде крупной чешуи. Увидела и застыла, а Элай тут же обхватил её за плечи, развернул к себе.

– Не смотри на него.

Алера стала смотреть на Элая, отчего тот смутился, вспыхнул кончиками острых ушей, отвёл глаза, сделал медленный, прочувствованный какой-то вдох и, порозовев ушами, сделал шаг назад.

Толпа, собравшаяся перед орком с клеткой, гудела, переливалась, и в этом гомоне было легко потеряться. Двое мужчин, прикрыв татуировки нашейными платками, медленно шли сквозь толпу, и один, с маленькими злыми глазами, говорил другому, с вытянутым унылым лицом:

– Ну что ж тут поделать, когда людей кругом валом, а вишь ты, всё одно хихиканье да ерунда.

– Это тошно, – кивал второй. – Нешто дела нет, что по лесам оборотни бегают? Такое-то непотребство творится!

– Сильная рука нужна, сильная.

Люди оборачивались, прислушивались.

– Так-то оно так, – вмешался высокий и сгорбленный мужик в засаленной жилетке, – ну ведь праздник. А вы чем лучше?

– Делаем, что можем, – унылоликий прищурился, оглядывая толпу. – Вдруг кто услышит да придёт к нам. За порядок радеть да за силу.

К нему протиснулся крепкий парень, который только что проиграл несколько медяков ставки на кулачном бою.

– За какую такую силу? – спросил тихо. – За какой порядок?

Высокий сгорбленный тут же одёрнул его:

– Эй, вы, осторожно с разговорчиками! Как бы на дыбу не потянулися!

– Ну чего ж, – смутился парень, – я ж про родную землю.

– Про дом наш, – добавил унылоликий. – Про нашу силу.

Сгорбленный махнул рукой и стал протискиваться через толпу подальше от этих опасных разговоров. Чешуйники повернулись к парню. К разговору прислушивались уже человек двадцать.

– Кто готовый – завтра пусть приходит на закате к старому писарному дому на Счётной, где фонтан с головою гарпии. Ещё там абрикосные деревья в саду. Не проглядеть.

Тахар и Элай переглянулись.

– Аль, ты слышала? – спросил Тахар, оглянулся и опешил: Алеры рядом не было. – М-м-м… Боюсь, она пошла искать теневика.

– Ага, – кивнул Элай. – И, что бы она ни пошла искать, можешь быть уверен: она найдёт нам приключений.

***

Алера протиснулась сквозь толпу, мимо галдящих торговцев и весёлых компаний, и свернула в проход к складам. Сейчас, когда она шла одна, без оружия, в нарядном ярком платье, стесняющем движение, путающемся в ногах, легкомысленно открывающем плечи – было тревожно и неловко. Алере казалось, со всех сторон её провожают чужие взгляды, впиваются в шею, липнут к щекам.

Она ускоряла и ускоряла шаг и, возможно, побежала бы, если бы плотный пояс не сковывал вдохи, и если бы она не боялась, что будет выглядеть законченной дурочкой, если на неё правда кто-то смотрит.

Выдохнула с радостью, когда вышла знакомой арке, выводящей в бедный жилой квартал. Здесь, вдали от праздничного шума, растекалась тишина. Всё так же жались друг к другу дома, всё так же пахло варёной капустой. Алера шла по тому же пути, по которому их с Элаем провели скеры пару дней назад, внимательно вглядывалась в тени под ставнями и крышами. Вот и тот самый разлом, где от стены отпочковался некромант.

Было тихо. Сюда не доносился шум гуляющего города, и даже капли с крыши не срывались в непросыхающую лужу. Каменные стены горбились и клонились друг к другу, небо узкой лентой выцветало над головой. Алера стояла и ждала, не слишком-то веря, что дождётся.

Сначала это была неясная рябь на границе тени. Потом она вдруг стала чуть глубже, чем тень. Скользнуло бесшумно, перетекло между камнями стен и начало собираться в нечто большее. Уплотнилось, медленно сформировалось в нечёткий силуэт, похожий на хрупкий стебель подсолнуха. Движения его были неловкими, словно что-то тянуло к земле. Бесконечная печаль. Почти-несуществование. Неуверенность.

Теневик замер. От него исходила волна холодного, пронизывающего одиночества, и Алере казалось, что печаль – это всё, что есть он сам в этот вздох.

– Я жнала, што ты вернёшса, – голос мягкий, как шелест летних трав.

Тень отделилась от стены.

– Я вернулась, – просто сказала Алера.

Медленно, чтобы не испугать, достала пряник из подвязанного к поясу мешочка, протянула теневику… теневице.

– Прими тепло очага.

К прянику поползло зыбкое удлиняющееся щупальце. Алера заставила себя стоять смирно, хотя было жутенько: такого призорца она никогда не видела и не понимала, чего от него ждать. Щупальце коснулось ладони – будто пушистой тряпицей, взяло пряник. Контуры тени стали чётче.

– Угадала, што давать, – прошамкала теневица одобрительно.

– Хлевник подсказал, – призналась Алера.

– Хлевник. Шталбыть, жнаиш путь к маленькаму народшу. Редкошь нонеча.

И тень захрупала пряником.

– Я видела тебя. Когда мы следили за людьми с татуировками, ты выглянула на свет. Почему?

– Я шматрела жа ними, патамушта они как шыпь. Где появятша, там вшё жудит, свербит вшё.

– А тебе-то это как мешает?

Теневица несколько вздохов раздумывала, энергично жуя.

– Сердша у них пуштые, во как. Не можу я жабыть, как сражалаша с пуштыми сердшами. Поможала тем, которые жнают. А тока ражошлись наши пути, што жаль, канешна.

Алера потрясла головой, силясь уложить в ней всё это шипение.

– Ты вместе с какими-то людьми пыталась… что сделать?

– То дело давнишнее. – Теневица чуть отвернулась, и Алера поняла, что допытываться не стоит. – Жнать быть хоть, чи живы она, чи не живы, чего поделывают, шражаются ещё або от старости жакончилися все… Не найти мне ихь, не найти.

– Может, я найду? – с надеждой спросила Алера, хотя понимала, что вопрос теневица не ответит. Во всяком случае, не сейчас.

Она и не ответила.

– Уйду-пойду ж города, верно говорю тебе, бо сил никаких нет уже эту жудянку терпець.

Чавкнув, расправилась с последними пряничными крошками и замерла, словно не понимая, что делать дальше.

– Я Алера.

Теневица помедлила.

– Меня прежде жвали Мури. Давно, когда я ище была хатнитшей. Ох мой дом, бедный мой домишка. – Вздохнула тоскливо и тяжко. – Пошшорилса мой хожяюшка ш шуседами, все в те времена шшорилиса, шобачилиса, лилашь кровушка, ровно водитша. Жгорел мой дом, пропал, ништо ни ашталася…

– Сгорел дом, – повторила Алера. – Подожди, почему все ссорились и собачились?

– Такава была жыжзнь. Бо он вшё плёл швои шети, поджуживал, науськовал, ох и швары штояли по вшей жемлитше мое-ей… От я и пошла потом жа ними, которые шражались.

– За кем?

Мури чуть отвернулась.

– А кто такой он, который всех ссорил? – спросила Алера и сразу поняла, что этот ответ знает.

Губы немного онемели.

– Он, – со значением повторила Мури. – Великий. Ныне шпяшший.

– Горгий.

Алера назвала это имя только чтобы увидеть, как Мури отшатнётся и силуэт её задрожит.

– Жнаешь имя Великаво? Он шпит ошен-ошен давно. Но шкеры ныне хочут его законшить. Они рышшут, шукают…

– Мы знаем. Мы слышали. Ты можешь нам помочь добраться до них?

Теневица в ужасе замотала головой.

– Почему-то я так и думала, – пробормотала Алера. – А до тех, которые прежде сражались со скерами?

Теневица упрямо отвернулась, съёжилась и покрылась рябью по контуру.

– Ладно-ладно, не хочешь – не говори. Но чем-нибудь ты можешь нам помочь?

***

В трапезной засиделись много позже ужина. Не столько ели – натрескались лакомств в городе – сколько переводили дух, собирали в кучу мысли, разделяли и умножали вечернюю расслабленность после напряжённого дня, полного беготни. Борин притащил им огромный кувшин отвара из смородины, здоровенную миску с крендельками и одно из своих обычных напутствий: «Хорошая еда – лучший щит от беды».

– …и тогда Мури подсказала, что это за пустые дома, которые нужны Ветру, – закончила Алера историю о встрече с теневицей.

Тахар и Элай переглянулись, и эльф отметил:

– Мне кажется, наша злыдня предлагает искать непонятно что, непонятно где, по совету существа, которое не то придумка, не то видение злыдни.

Тахар поскрёб затылок. Алера пожала плечами:

– А что ты на этом потеряешь, кроме спеси?

Элай не придумал хорошего ответа и уткнулся в отвар. Исподлобья он посматривал на платье Алеры с такой взъерошенностью, что она в конце концов не выдержала:

– Да не испачкаю я его!

Праздничную одежду уговорились оставить хозяевам в часть платы за постой, но Элай был взъерошен вовсе не потому, что волновался за сохранность платья. Он не мог дождаться, когда уже Алера переоденется в привычное и смоет с себя духи, чтобы он перестал каждый вздох сдерживать дурной порыв уткнуться носом ей в шею и изваляться в запахе ревеня, как кот в зарослях мурлычного хмеля.

– А ещё Мури мне назвала пароль, – понизив голос, сообщила Алера.

– Какой пароль? – не понял Тахар.

– Культовый. Культистский? Культячий? У них есть пароль, в общем. В доме писаря сможем попробовать с ним пробраться куда-нибудь дальше.

– Дальше чего?

– Ну, того места, куда они впустят обычных людей послушать свои байки! Что ты как спящий сегодня, Тахар!

– Я сомневаюсь, что чешуйники зовут обычных людей в свои настоящие логова, Аль. Скорее всего, заброшенный дом писаря – это просто заброшенный дом.

– Ну, может, и так. Но всё равно неплохо знать культячиский пароль, правда?

– Правда, – неожиданно признал Элай. – Особенно если теневица – не твоё видение. И что это за пароль?

Алера раздумчиво покачивала кружку, глядя на Элая.

– Я тебе потом скажу. Когда мы найдём все пустые дома для Ветра и вы поверите, что я не придумала эту теневицу.

Глава 7

«Дом, что остался без города» Мури советовала поискать в дупле старого дуба, растущего в виду Виноградных ворот.

Элай был почти уверен, что Алера всё это выдумала, и поиск старого дуба – не более чем очередное её издевательство. Правда, до сих пор её месть за лошадиную поилку не задевала Тахара, но «это же Аль, от неё можно ждать любой пакости, которая тебя не убьёт», как пояснил Элай другу.

Тахар не стал разрываться между лояльностью подруге и бессердечной реальностью, потому не ответил. Предложил Элаю подождать на постоялом дворе, пока он с Алерой будет заниматься поисками, но было очевидно, что если Алера оставит Элая одного в пределах досягаемости хозяйки, то предварительно открутит голову кому-нибудь из этих двоих.

Так что отправились на поиски все вместе. Элай безостановочно сопел, фыркал и ворчал себе под нос.

Но, как ни забавно, в дупле дуба действительно кое-что нашлось – пустой пчелиный улей – и Алера удивилась больше всех:

– Дом, что остался без города?

Тахар поскрёб затылок.

– Ну, если подумать, это было нечто вроде города пчёл. Они тут жили, трудились…

– …жужжали, – подсказал Элай.

– А теперь осталась только опустевшая обёртка. Пустые стены, если угодно.

Элай, встав на цыпочки, осматривал хрупкую восковую оболочку.

– И как мы его вытащим?

Тахар, поразмыслив, достал из котомки выцветшую, пахнущую травами тряпицу, что-то над ней пробормотал, добавил сложный пасс и полез отделять гнездо от дупла. Оно хрустело и надламывалось под пальцами, но всё-таки удалось отделить кое-что, сохранившее подобие формы.

– Попробуем убедить Ветра, что это разрушенная сторожевая башня, – подбодрил друга Элай. – Точнее, вы попробуете: со мной-то он не разговаривает, хе-хе.

Третий дом, «что стал воспоминанием», искали на лугу, по совету той же теневицы. Почти сразу Алера с победным возгласом указала на полуразрушенную пастушью хижину, но Тахар усомнился:

– Вряд ли Ветер имел в виду, что мы должны прикатить ему подгнившие брёвна.

Потом Элай нашёл трухлявый ствол клёна. В его большом дупле явно находили пристанище зверушки: там-сям торчали клочья меха. Ствол так глубоко врос в землю, что вытащить его не смогли, и Тахар просто отломил кусок коры с заячьим пухом.

Друзья направились обратно к городу, и вдруг Алера замерла, разглядывая брошенную паутину на соцветиях дикой моркови.

– Давай, я посмотрю, как ты её будешь нести, – ухмыльнулся Элай, и Алера, вздохнув, прошла дальше, но тут же налетела на Элая: теперь он остановился, углядев на кочке муравейник.

– Он не пустой, – заметил Тахар.

– А никто и не говорил, что он должен быть пустым, – возразил Элай.

– Да? По-моему, сказал.

– А по-моему, нет.

– А мне кажется, ты ушёл почти в Ортай, когда Ветер говорил о домах.

– В любом случае, – вмешалась Алера, – живой муравейник – никак не «дом, что стал воспоминанием».

– Откуда ты знаешь? – завредничал Элай. – Может, Ветер имел в виду воспоминания о сообщности, которая занимается единым делом. Сам-то он одиночка. Или он имел в виду, что мы не можем войти в такой дом, а можем только помнить о том, что он есть.

Алера и Тахар переглянулись с совершенно непередаваемым выражением лиц и Алера протянула:

– Странно, ты вроде бы не падал головой на грабельки, а несёшь такую дичь, будто тебе полчерепа снесло за горизонт.

Элай с надеждой посмотрел на Тахара, но тот лишь изогнул бровь.