В гостях у Ягини

— Рождённому летать и сломанное крыло не помеха! Здорово получилось! Ставь сюда, пусть подсохнет.

— А можно я ещё что-нибудь слеплю? — спросила Таня, удивляясь внезапно проснувшейся тяге к творчеству.

— Да пожалуйста! — Кима охотно подвинула к ней упакованный брусок. — Только заворачивай, чтоб основная часть не засыхала.

Разминая глину, Таня наблюдала, как Кима расписывает очередную фигурку узорами, как шустро мелькают тонкие пальцы. А в её руках из глины тем временем рождалась лягушка с короной. Почему-то тоже круглая, словно её хорошо откормили мухами. Кима хихикнула, посмотрев на жабу, и попросила разрешения забрать её себе, когда та высохнет.

— Конечно! — Таня даже немного смутилась от просьбы. — Это ведь твоя глина.

— В мастерскую могут приходить все, — улыбнулась Кима. — Ты не представляешь, у какого количества людей на природе появляется желание творить! А я так, наблюдатель. Ну и совет дать могу, если попросят.

Феодора спрыгнула на пол и деликатно мяукнула, давая понять, что её пушистое высочество устали сидеть на одном месте и желают гулять. Таня надела на кошку шлейку, попрощалась с Кимой и вышла за двери. Настроение после сеанса лепки улучшилось. Пожалуй, решение кардинально сменить обстановку и уехать за город действительно было верным.

Следующие два дня прошли медленно и расслабленно. Таня много гуляла — одна и с кошкой, собирала в туесок спелую землянику и чернику, притом ягод было так много, что немалую часть даров леса она просто оставляла на кухне. Зато стало понятно, как тётка Янина успевает ещё и за земляникой бегать. Ей это было просто не нужно: ягоды и грибы приносили постояльцы. Некоторые опасались ходить в лес — несмотря на уверения Янины, что обработка от клещей регулярная и этих вредителей тут уже много лет никто не видел! — и ощипывали кусты голубики, росшие тут же, в усадьбе. Хороший сорт: крупная, сладкая. И ягод было много. Да у тётки Янины тут вообще было много всего! Казалось, воткни палку — и та назавтра зацветёт. Вот что значит — плодородная земля и хороший уход.

И как же вкусно было лакомиться молодой картошечкой с лисичками в сметане! А ещё Таня продолжала лепить глиняные фигурки. Медитативное занятие неожиданно увлекло. Таня взяла в мастерской у Кимы кусок глины и теперь после обеда, когда полуденное солнце становилось особенно жгучим, уходила с ним на дальний конец усадьбы, садилась в тени на лавку, выдолбленную из ствола какого-то дерева, и часами лепила, пока Феодора лежала в траве, едва заметно помахивая хвостом и провожая взглядом порхающих над цветами бабочек. Кошке было жарко, кошка ленилась охотиться.

Таня слушала весёлый гомон работников, латавших крышу над одним из крыльев хозяйской усадьбы, наблюдала за ними и за постояльцами — и в её руках сами собой рождались фигурки. Вот пробежала та самая шустрая девчонка-помощница Янины, с волосами буро-серого цвета, и получилась уморительная крыска, стоящая на задних лапах. Вот худощавый блондин, то ли Баюн, то ли Баян, снимает очередное видео для соцсетей. И где он только интернет берёт, интересно? У Тани не то что интернет, даже сеть едва-едва ловила… Пока она размышляла над этой загадкой, из куска глины вышел хитрый котяра с длинным хвостом и подобием планшета в лапах. А парочка постояльцев из девятого домика, кажется, Аня и Дима, превратилась в двух нежно прильнувших друг к другу неразлучников.

Таня восстанавливала себя по крупицам, заново учась дышать и чувствовать без оглядки на человека, который её предал, и к вечеру второго дня впервые задумалась: а она любила мужа по-настоящему, или же вместе их держала привычка? Симпатия — была. А вот любовь… Саша красиво ухаживал, казался надёжным, да и не сказать, что у Таниных дверей стояла толпа женихов. Она надеялась, что это ровное тихое пламя будет гореть долго, а оказалось… Оказалось, что семейных очагов у Саши было минимум два. И сейчас Тане было больно потому, что часть привычной и понятной жизни, той, в которую она вложила столько эмоций, столько ожиданий, рухнула. И было неясно, удастся ли отстроить что-то новое на этих развалинах.

С другой стороны, Таня всё же была не одна. Родители, в доме которых всегда была открыта для неё дверь, друзья, готовые прийти на помощь. Феодора в конце концов! Словно почувствовав, что хозяйка думает о ней, кошка поднялась, запрыгнула на лавку, улеглась рядом и замурлыкала.

Пару раз во время прогулок по лесу Таня встречала парня по имени Сергей — того самого, который показался ей хмурым и неприветливым. Он работал в усадьбе, видимо, Янина наняла его на время подготовки к Купалью. Нелюдимый, резкий, он напоминал Тане молодого волка, который уже успел познакомиться с охотничьими капканами и теперь не доверял ни единой живой душе. Он лишь коротко кивал ей и стремительно исчезал среди деревьев с охапкой хвороста.

К Купалью усадьба преобразилась. На свежепокошенной лужайке появились огромные столы с охапками цветов, трав и мотками разноцветных лент, чтобы все желающие могли сплести венок. Девушки украшали цветочными гирляндами ворота, мужчины с утра таскали к реке брёвна и хворост для костров. Носились ряженые — Кима изображала кикимору, две молоденькие горничные — русалок, причём чешуя на их щеках серебрилась как настоящая. Из кухни тянуло свежим хлебом и пирогами. Таня не планировала идти на праздник, но понемногу всеобщее веселье передалось и ей. Наверняка была виновата тётка Ягиня… в смысле, Янина, выбравшая в этот день образ настоящей лесной колдуньи. И даже изогнутая палка с бутафорским черепом на верхушке была при ней. Это она, Янина, словно между прочим, сказала, что в купальскую ночь можно сплести венок — и отпустить по реке вместе с ним всё плохое. Таня улыбнулась, но призадумалась. Поколебалась несколько мгновений — и села рядом с хозяйкой усадьбы плести свой венок.

Наконец стемнело. Оставив Феодору в домике, Таня надела белый сарафан, взяла тяжёлый венок из ромашек, васильков, зверобоя и горькой серебристой полыни и отправилась к реке. Кима, возникшая рядом точно ниоткуда, с улыбкой протянула ей витую восковую свечу и зажигалку, и исчезла так же незаметно, словно растворилась в густой тени.

На песчаном берегу вовсю веселились. Кто-то лез на столб за привязанным на верхушке призом, кто-то звонко хохотал. Пели песни. По тёмной речной глади уже плыли первые венки. Но Таня не хотела шума. Отчего-то казалось правильным отпустить венок — и прошлое вместе с ним — в одиночестве. Главное, чтобы он, такой тяжёлый, сумел уплыть, а не пошёл на дно, едва оказавшись в воде.

Таня ушла далеко в сторону, туда, где река делала крутой изгиб, прячась в тени плакучих ив. Зажгла фитиль, закрепила свечу в переплетении стеблей и аккуратно опустила венок в воду у самого берега. Тот покачался на волнах, но не уплыл. Таня нагнулась, толкнула его ладонью. Огонёк свечи оскорблённо затрепетал, венок медленно и важно развернулся, но ни на сантиметр не сдвинулся, будто прошлое не желало отпускать Таню.

— Вот зараза какая, — пробормотала девушка. — Ну плыви уже!

Подобрала с земли веточку, вытянула руку и с силой оттолкнула венок, чтобы тот наконец попал в течение. В этот раз получилось! Свеча вспыхнула ярче, а венок вынесло на середину реки и повлекло дальше. Таня с облегчением выпрямилась, но сделала это слишком резко.

Влажная, глинистая земля под её кроссовками оказалась предательски скользкой. Короткий вскрик — и Таня кубарем полетела в темную речную воду. Глубина там была не такая уж большая, примерно по пояс — течение шло по другой стороне, но от неожиданности, холода и тяжести мгновенно намокшего сарафана, облепившего ноги, на Таню накатил первобытный страх. Она беспомощно замахала руками, судорожно глотнула воздух, снова поскользнулась на илистом дне и едва не ушла под воду с головой.

В ту же секунду чьи-то мощные, невероятно сильные руки подхватили её под мышки. Одним легким, уверенным движением незнакомец вытащил её из реки и вынес на берег. Таня даже пикнуть не успела, как оказалась прижата к широкой, горячей груди.

Это был Сергей. Он нес её на руках бережно и легко, словно она была не взрослой женщиной с фигурой повышенной округлости, а пушинкой. От него пахло кожей, дубовыми листьями и хвоей. Рядом с ним, в случайном объятии сильных рук, страх мгновенно испарился. Тане вдруг стало так безопасно и хорошо, как не было уже очень много лет.

Сергей аккуратно поставил её на траву под ивой, подхватил брошенную тут же тяжёлую кожаную куртку и накинул Тане на плечи.

— Испугалась? — негромко спросил он.

Голос его сейчас звучал удивительно мягко, с легкой хрипотцой, а глаза в темноте купальской ночи на миг показались Тане янтарными, словно у волка. Не иначе, от отблеска далёких костров.

— Немного, — честно призналась Таня, кутаясь в куртку, которая до сих пор хранила тепло его тела. — Спасибо тебе.

— Утопиться в Купалу — плохая идея, русалкой станешь, — как-то смущённо буркнул Сергей и вновь подхватил её на руки, пояснив коротко:

— Ещё снова поскользнёшься. Пойдём греться у огня, рыжая, а то заболеешь,

Остаток отдыха пролетел как один прекрасный, исцеляющий сон. Таня возвращалась в Минск совершенно другим человеком, дав Янине обещание обязательно приехать в усадьбу следующим летом. Щеки горели здоровым румянцем, глаза сияли, а в душе воцарился долгожданный штиль. Едва телефон поймал сеть, как тут же посыпались уведомления и смс. Уйма от Саши с других номеров — Таня узнала его тон по первым словам и удалила не читая, два — от адвоката, которому она доверила вести бракоразводный процесс. А ещё пришло сообщение в мессенджере с незнакомого российского номера. Писала московская Таня: «Татьяна, здравствуйте. Я выставила его вещи в тот же вечер. Подаю на алименты. Надеюсь, вы его тоже не простили. Удачи вам, вы заслуживаете лучшего».

Таня грустно усмехнулась, глядя на экран. Бумеранг судьбы сработал безупречно. Саша остался ни с чем — без двух любящих женщин, без уютного тыла, наедине со своими двумя паспортами и сим-картами.

Таня убрала телефон в сумочку, вытащила кусок глины и посмотрела в окно автобуса. Феодора дремала в переноске на соседнем сидении. По стеклу мягко скользили блики июльского солнца, окрашивая мир в золотые тона. Она возвращалась в свой любимый цветочный салон, к родителям, к друзьям, к привычной жизни. А внутри жила непоколебимая уверенность: всё будет хорошо.

Сергей обещал приехать в Минск через пару дней и сразу позвонить. Таня не загадывала, выйдет ли что-то из этого знакомства, но отказываться от общения с мужчиной, который её спас, не собиралась. В конце концов, надо же было отдать ему фигурку волчка.

Пальцы уже привычно разминали глину, и, опустив взгляд, Таня увидела, что на этот раз в её руках рождается новая птичка. С задорно поднятым хохолком и двумя крыльями, чуть приподнятыми, словно кругленькая пичуга собиралась взмахнуть ими — и взлететь. Жизнь продолжалась. Обновленная, чистая, полная надежды на настоящее, тихое счастье, которое никто и никогда больше не сможет у неё отнять.

Саша Уолш "Серый и солнце"

Я бегу по тёмному лесу. Мчусь, что есть сил, срывая жилы и выбивая из себя последний дух. Тело, словно чужое, ноги вязнут в рыхлой земле, а сердце под рёбрами колотит кузнечным молотом. Дикая чаща окружает, накрывая глухой и душной тишиной. Корявые черные ветки хватают за плечи, хлещут по морде, раздирают шкуру, и запах крови свербит в носу, сводит с ума, бесит всё сильнее. Ярость застилает глаза, толкает вперёд, не даёт остановиться. Я бегу, и мне снится, что я волк.

Темно. Трухлявые пни пахнут болотом и гнилью. Под ногами хлюпает влажный мох, а ночной холод пробирает до костей. Здесь нет солнца. Черные ветки смыкаются над головой, дыхание с хрипом рвётся из надорванных лёгких. Я гляжу вверх, и вдруг ноги не встречают опоры, сердце подпрыгивает к глотке. Я падаю в пустоту.

– Серый, ты чего?

Сергей вскинулся, фыркнул и открыл глаза, стряхивая остатки дурного сна. Машина ехала через лес, в солнечных лучах кружились пылинки. С водительского сиденья глядел Максим. Глаза испуганные, пальцы добела вцепились в руль.

– Плохо, что ли, тебе?

– Нет. Нормально всё, – буркнул Сергей и отвернулся к окну. – Херня приснилась.

– Ну, ты даешь. Хрипел так, будто у тебя инфаркт.

– Сам ты инфаркт. Рули давай.

– Рулю, не злись. Почти приехали.

Снова этот сон. Один и тот же. С самого детства – темнота, ярость, одиночество и никак не получается остановиться. Остается только бежать вперед. И падать в пустоту. Каждый раз.

Жизнь лупила Серегу от души. Как нелюбимого пса. Детский дом, институт, армия, бандитские разборки, сомнительные заработки, вечная погоня за чем-то недостижимым и неясным, от чего тосковало сердце, и по ночам хотелось выть. Ему везде было тошно. И везде он был словно не на своём месте.

Искал солнца в темноте, но так и не нашёл.

Психологи не могли помочь, как ни пытались. Ни терапия, ни таблетки не спасли, – темнота во снах и тоска наяву все равно догоняли. Женщины тоже не держались долго. Каждая из них мечтала изменить и прогнуть под себя злое угрюмое чудовище, превратить его в домашнего котика. Но зверь скалил зубы и не хотел открывать свою душу милым принцессам. Принцессы обижались и уходили. Скатертью дорога.

Сергей глушил себя работой. Дурил, метался, пил чёртом, искал драки и беспамятства. Чёрного, глубокого. Такого, чтоб без сновидений. И в тот момент, когда он уже почти осознал блестящую идею выйти в окно с четырнадцатого этажа, в его жизни внезапно появился дед Трофим. И его внук Мелкий Макс.

Трофиму на вид было лет сто, но жизнелюбие и ехидство несгибаемого хрыча всё ещё могли прошибать бетон. Низкорослый коренастый старикан с аккуратной лопаткой седой бороды и лукавым взглядом жил в том же подъезде, что и Сергей. Встречались они редко, но дедок всегда вежливо и по-доброму здоровался, спрашивал о делах и со своими обычными шуточками рассказывал какие-нибудь незначительные новости. Сергей никогда не отвечал. Дед ему нравился.

И вот однажды им пришлось познакомиться чуть ближе. Это случилось зимним вечером. Сергей шёл с работы своей обычной тропой, через дворы и гаражи. Фонари едва дышали, и толку от них было меньше, чем от тусклых звёзд на небе. Он бесшумно свернул в подворотню к дому и тут же услышал глухую возню у стены. Серый всегда на удивление хорошо видел в темноте и сейчас без труда различал детали. Три залётных молодца бандитской наружности припёрли к стене деда Трофима. Сорвали с головы кепку, испортили старенькое клетчатое пальто, оборвав карманы и воротник. Неизвестно, чего они хотели, вытрясти из деда мелочь или просто позабавиться – Сергей выяснять не стал. Он просто глянул на бледное испуганное лицо Трофима, и всё случилось само собой. Что-то шевельнулось в душе, огромное и хищное, приподнялась шерсть на загривке, и Сергей молча напал на людей. Без предупреждения. Без единого звука. Со спины.

Он переломал их, как кукол, вымещая на людском отребье всю свою ярость и душевную пустоту. А когда те, спотыкаясь и прихрамывая, убрались прочь, поднял с земли Трофима, отряхнул его дурацкое пальто и хрипло каркнул:

– Ты как, дед? Живой?

– Живой-живой. Одежину испортили только и картошку из сетки раскидали, ироды окаянные.

Так и началась их дружба.

В тот же вечер надоедливый старикан притащил скворчащую жареную картоху с салом и золотистым лучком, прямо в сковороде. «С пылу с жару, чтобы почтить избавителя». Серый такого вмешательства в личное пространство не вынес и деда сразу выставил за дверь, но картошку всё же съел. И показалось ему, что он в жизни ничего вкуснее не ел. Аж слёзы на глаза навернулись.

А вскоре незваного друга было уже не вышвырнуть. Заходил на кухню, глядел с хитрой улыбкой, спрашивал о делах, ставил на стол вареники с творогом или запеканку с колбасой и солёными огурчиками. И словно тут ему было и место. А чуть позже привёл и своего внука-студента, Мелкого Макса, вихрастого молодого паренька с ясными голубыми глазами. Максим был искренним и веселым, одевался по дурацкой молодёжной моде, прилежно учился и из любой ерунды развивал бурную хозяйственную деятельность.

Сергей заметил, что после их с дедом ухода загадочным образом переставал подтекать кран в ванной, куда-то девался мусор, отыскивались потерянные ключи, и переставала мигать лампочка в коридоре. Сергей даже не пытался понять это, просто обречённо принял их обоих, как есть. Со всеми странностями.

А через полгода, когда наступил жаркий и душный июль, Серый затосковал. Взял отпуск, купил на все деньги беленькой и пил без закуски, с хмурым видом созерцая грязный угол маленькой кухни. Хотел захлебнуться своим отчаянием насмерть, но у деда Трофима, видать, были другие планы.

Он ворвался в квартиру, как броненосец Потёмкин – неудержимый и грозный. Оглядел серую от запоя комнату, словно поле битвы, цыкнул зубом и вдруг принялся скидывать Серёгины небогатые пожитки в дорожную сумку, будто собрался тотчас же выселить похмельного соседа из дома.

– Дед, ты чего, обалдел? Оставь вещи в покое. – Серый оторопело завозился, поднимаясь с дивана. – Ты вообще, как в квартиру зашёл? Дверь же закрыта. Штаны мои на место положил быстро!

– Порычи-порычи, быстрей протрезвеешь, – мурлыкал под нос старикан, закидывая в сумку носки и зубную щётку из ванной.

– Взбесился что ли? Ты чего завёлся? Нормально же всё было…

– Да ничего не было нормально, Серёжа. – Трофим остановился на секунду и с печальным видом покачал головой. – Как хочешь, а я не стану больше глядеть, как ты себя в могилу закапываешь.

– Так не гляди, чёрт тебя… – мгновенно взбесился Сергей. – Выйди и дверь закрой, я тебя сюда не звал!

– А и не буду глядеть, – спокойно ответил Трофим. – Но и уходить не стану. Помощь тебе нужна.

– Свали нафиг. Помощник. У меня всё под контролем.

– Да смотрел я уже на твой контроль с января месяца. И скажу прямо: недолго тебе осталось, Серёженька. Как жил дураком, так и помрёшь.

Серый помолчал пару мгновений, уж больно спокойно и жутко прозвучали эти слова. Но потом ощерился коротко и зло:

– И что? Кому нужна такая жизнь? Немного потеряю.

Трофим огладил седую бороду, в задумчивости водя ладонью по краю стола. А потом с нажимом ответил:

– Я знаю, что у тебя к жизни много вопросов. И не предлагаю тебе дальше волочиться в этой пустоте. Ответы тебе нужны. Всамделишные. И я знаю, где их взять.

И вот теперь Мелкий Макс крутил баранку старого дедовского Москвича, а Сергей глядел в окно и поражался, как он позволил Трофиму уговорить себя на эту чушь. Дед сказал, что самые важные ответы не дадут ему ни психологи, ни водка, ни работа на трех работах. Ответы таятся внутри, в самой тёмной глубине сердца. Но чтобы заставить сердце раскрыться, нужно найти верное место. Подходящее.

«И такое местечко имеется. Недалеко отсюда, всего полдня пути машинного ходу. Там в лесу стоит одна усадьба, где хозяйствует старая моя знакомая. Поди, поклонись ей. Она женщина мудрости великой. Подскажет, как быть с твоей бедой. Ежели она не научит, то уже ничто тебе не поможет», – сказал Трофим и пихнул в руки Сергея дорожную сумку со всеми его нехитрыми вещичками. Бродягой был, бродягой и остался. Всё, что имел – поместилось в одной сумке.

Серый вздохнул и покорился. Терять всё равно было уже нечего. А про себя решил, что в поездке есть и плюс. Хоть на один день избавится от надоедливого хрыча с его столетней философией и мудрыми советами.

Машина вывернула через лес к воде и остановилась.

– Ну, приехали, – Максим уверенно ткнул пальцем вперед. – Вон и усадьба впереди.

Сергей пригляделся и нахмурился.

– Уверен, что правильно приехали? Трофим говорил, усадьба называется «У Янины». А тут какая-то… Ягиня или чёрт разбери…

– Да, всё точно, как дед сказал. Место правильное. Не волнуйся.

– А похоже, что я волнуюсь?

– Ну, немного.

Сергей молча открыл дверь и резко вырвался на волю. Вдохнул полной грудью раз, второй, и застыл, оглушённый запахами и звуками летнего леса.

– Удачи, Серый.

За спиной хлопнула дверца Москвича, и машина осторожно сдала задом. Но Сергей уже не слышал. Он замер на месте и никак не мог надышаться. Всё вокруг благоухало тем разгоряченным влажным зноем, который бывает в белорусском лесу в жаркую пору июля. Пахло хвоей, дубовыми листьями, пышной и богатой землёй. От воды доносился плеск спокойных волн и легкий запах кострового дымка. Здесь жили люди.

Серый закинул на плечо дорожную сумку и пошёл вперёд, настороженно оглядываясь по сторонам. В глубине близкой чащи что-то шуршало, скрипело и пищало. Она дышала, словно живая. Это не пугало, а напротив – манило взглянуть поближе, узнать, что там, за этими деревьями. Но Сергей только мотнул головой, отгоняя лишние мысли, и пошел дальше по тропе. И вскоре впереди во всём своём сказочном великолепии раскинулась усадьба. Большой деревянный дом стоял здесь, словно от сотворения мира. А вокруг, как цыплята под боком наседки, ютились домишки поменьше. Повсюду суетились люди, работа кипела – перестук топоров, вжиканье пилы и негромкий смех – здесь явно к чему-то готовились. Никто не обратил на чужака внимания.

Сергей медленно миновал подворье, подошел к крыльцу главного дома и огляделся, пытаясь понять, где искать хозяйку. Здесь ли она вообще, и станет ли в такой суете слушать бродягу, который явился к ней с дурацкими вопросами. Всё это было ужасно глупо, но раз уж он сюда притащился, то отступать уже не станет. Да и некуда отступать. Только упасть в пустоту. Серый шагнул на ступеньку крыльца, и вдруг замер, услышав за спиной страдающий женский голос:

– Ну что ж ты творишь, пустоголовый ты мой! Ровней держи, пожалуйста, вывернешь же сейчас! Ай, да чтоб тебя! Сил моих нет, помощнички окаянные…

Сокрушённо чертыхаясь, из-за угла дома к крыльцу скорым шагом вышла женщина с метлой в руках. На ней были светлые летние джинсы, футболка с ярким принтом и клетчатая рубашка, повязанная на поясе. На груди связка бус, а в глазах – отчаяние и вселенская печаль. Не иначе как сама хозяйка усадьбы.

Прислонив метлу к крыльцу, она с хитрым прищуром глянула на Сергея. Метнула взглядом, будто обмерила с головы до ног – по широкоплечей его фигуре, по взъерошенным тёмным волосам, чёрной одежде и потёртой дорожной сумке на плече. Среди всего местного яркого уюта он стоял, как обгорелый мрачный столб. Но хозяйка и бровью не повела, только улыбнулась лукаво и без тени боязни тронула гостя за локоть:

– Ну что, касатик мой, стоишь? Каким ветром тебя надуло сюда, расскажи бабушке.

Сказала, а сама присела на верхнюю ступеньку крыльца, сняла с ноги кроссовок и вытряхнула изнутри мелкий камушек.

– Бабушке? – оторопел Сергей. – Да тебе лет сорок пять, не больше.

– Ах ты ж, бес невоспитанный! От он, нашёлся, жжентельмен. Девичьи годы считать удумал. Что за день такой сегодня! В кого ни плюнь, каждый обидеть норовит.

Серый тут же ощетинился.

– Если б хотел обидеть, ты б узнала, поверь.

Хозяйка махнула на него рукой и принялась надевать кроссовок обратно.

– Верю-верю… Ладно. Дикой ты, вижу и без очков. Сказывай, зачем явился. Никак на купальскую ночь приехал погостить? Папоротников цвет отыскать или любви истинной? Или просто бездельем маешься, и душа отдыха просит?

– Не надо мне папоротников. И любви тоже не надо…

– Ой-ой, ну вы посмотрите. Не надо ему… – искренне рассмеялась хозяйка.

– Тебя Яниной звать? Твоя усадьба?

– Люди Яниной зовут, угадал, – лукаво прищурилась хозяйка.

– Меня сюда прислал дед, Трофим Егорыч.

– Трофимка? – усмехнулась Янина. – Ох шельмец. А чего ж он сам не явился? Хотя, не отвечай, – хозяйка подперла щёку кулачком. – Домовые, они все такие. По молодости ещё шастают, а уж как остепенятся, так из дома не вытянешь.

– Кто? – не понял Серый. Нахмурился, думал, что ослышался.

Но женщина уже махнула рукой и с интересом взглянула на гостя:

– Так и зачем Трофим тебя прислал?

Сергей помялся, вздохнул тяжело, а потом неловко и коротко поклонился.

– Сказал, что ты женщина большой мудрости. И что только ты сможешь помочь.