Между волком и собакой

– Может быть, вам Эрих кажется грубоватым и нелюдимым? Но это не так! Он очень впечатлительный мальчик и добрый. Только легкоранимый, потому и вспыльчивый.

– Мне ваш брат понравился сразу, – успокоил девушку Викентий Павлович. – А что с ребятами юношеского возраста ладить не так-то просто, это нам хорошо известно.

– Да, Лизонька, – подхватила Людмила. – У нас ведь есть ещё двое сыновей: Саша и Митя… племянник Викентия Павловича. Остался сиротой, мы его усыновили.

Викентий Павлович улыбнулся, заговорив о мальчиках. Десятилетний сын Саша был верным оруженосцем своего двоюродного брата. Когда летом шестнадцатилетний Митя собрался с экспедицией юных археологов на раскопки скифского кургана, Саша умолил взять и его. Недавно они вернулись – загорелые, возмужавшие, полные впечатлений. Скоро у них начнутся занятия в гимназии, Митя идёт в последний, выпускной класс. Потому они и не поехали с родителями и Катюшей в Баден-Баден, но нисколько этому не огорчились. Остаться на целый месяц хозяевами в доме – это же настоящее приключение!..

– Племянник? – Лиза запнулась, посмотрела на Петрусенко, словно хотела что-то сказать, но лишь вздохнула. – Эриху труднее, чем мне, здесь, на новом месте. Потому что я живу, как и жила: хлопоты по дому, чтение тех же любимых книг – здесь легко достать русских авторов. А вот он очень хотел жить по-новому, стать истинным немцем.

– Не получилось? – спросил Викентий Павлович, вспомнив шрам на щеке у парня. Он, как только увидел этот шрам у Эриха, сразу подумал о студенческой «мензуре» – дуэли.

Эльза вздохнула:

– Не вышло… Но сейчас он уже успокоился, особенно когда встретил Труди. Она ведь тоже настоящей немкой себя не чувствует.

Викентий Павлович уже слушал разговор краем уха: собственные воспоминания пришли к нему. Он смотрел в окно на весёлую долину, по которой катил поезд, на близкие склоны лесистых гор, на мелькнувшую одинокую ферму… А думал о своей так рано и трагически погибшей сестре Кате – матери Мити.

Викентий и Катя фактически были уже взрослыми, когда остались без родителей: ему – девятнадцать, ей – семнадцать. Но Викентий хорошо помнил, как часто в то время он чувствовал себя брошенным маленьким мальчиком, которому так нужны умные, любящие родители!.. Сестра, хоть и была на два года младше, не позволяла себе расслабляться. Сжав зубы, она взяла на себя заботы и о доме, и о денежных делах, и о своём старшем брате. К этому времени она уже была знакома с молодым инженером-путейцем Владимиром Кандауровым, только что окончившим институт. Он стал им лучшим другом и поддержкой в трудное время. Вскоре Катя и Владимир сыграли скромную свадьбу, через год родился их сын Митя. На пять лет Кандауровы стали семьёй Викентию – до того времени, пока он сам не женился. Его сыну Саше не было ещё и двух лет, племяннику Мите исполнилось восемь, когда случилась трагедия… В то лето Владимир уехал в Крым, на строительство дороги через Байдарский перевал. Приболел там, и Катя, оставив сынишку у Викентия и Людмилы, поехала к мужу. Когда с гор сошла лавина и накрыла посёлок строителей, Владмимир и Катя погибли вместе со многими другими людьми. А Митя остался жить в семье Петрусенко, как старший сын…

Поезд по дуге огибал гряду скал. На одной вершине медленно открывался тот самый замок, который они накануне разглядывали со смотровой площадки. Викентий Павлович услышал, как Люся спросила:

– Скажи, Лиза, в самом ли деле владелица замка Альтеринг заслужила своё прозвание – Кровавая? Или это только легенды?

Эльза покачала головой:

– Нет, не легенды, хотя, конечно, местные жители уже и сами напридумывали много ужасных подробностей. Но графиня Альтеринг и правда была чудовищем… Я интересовалась, читала о ней. Специально… Ведь она – наш предок.

– Вот как? – Викентий Павлович с нескрываемым удивлением посмотрел на девушку. – Значит, вы – из рода графов Альтеринг?

Эльза покачала головой.

– Мы боковая ветвь, прямых наследников у Кровавой Эльзы не было.

– Несмотря на её страшное прозвище, вы, наверное, всё-таки ею гордитесь? Графиня была личностью.

Девушка грустно улыбнулась:

– Гордиться нечем. Но если вы имеете в виду то, что меня тоже зовут Эльза… что ж, тут вы правы. В нашем роду это имя всегда оставалось любимым.

– Имя очень красивое! – энергично вмешалась Людмила. – Какой смысл отказываться от имени из-за плохого человека, когда-то носившего его!.. Лизонька, расскажи нам о графине, ведь толком мы о ней не знаем.

– Хорошо. – Эльза глянула в окно. – Мы скоро приедем, я успею рассказать, но без ужасных подробностей…

Графиня Эльза Альтеринг происходила из древней княжеской династии Гогенштауфен. Из этого рода выходили и правители Германии, и крупнейшие феодалы, и князья католической церкви. Многие из них славились неуравновешенностью нравов и жестокостью. Эльза Альтеринг родилась в середине шестнадцатого века. Её отец практически царствовал на землях Баденского маркграфства и Вюртембергского герцогства.

Маленькая Эльза с детства отличалась от других детей – и внешностью, и повадками. У неё была необыкновенно белая кожа, которой природа наделяет обычно светловолосых или рыжих людей. Но густые ровные волосы Эльзы отливали непроницаемой синевой, а глубоко сидящие глаза с немигающими зрачками были черны как ночь. И именно с наступлением ночи они загорались необыкновенным светом, а сама девочка становилась не просто оживлённой, а сильно возбуждённой. Ведь днём часто она бывала вялой, полусонной, апатичной… У неё была команда из двенадцати девочек, которых она отбирала сама. С наступлением ночи, во главе с Эльзой, вся эта компания садилась на коней и уезжала в поля, в леса – до утра. В окрестностях ходили упорные слухи, что все тринадцать – и особенно сама княжна – колдуньи: устраивают шабаши, занимаются чёрной магией, посещают кладбища… Чтобы всё это прекратить, родители, как только Эльзе исполнилось шестнадцать лет, отдали её замуж. Но через год, за очень короткий промежуток времени, умерли от непонятной и таинственной болезни один за другим отец, мать и муж Эльзы. Она стала владетельной графиней Альтеринг.

Как и многие из её предков, графиня Эльза страдала частыми тяжёлыми мигренями. Лучше всяких лекарств помогало ей средство, которое она изобрела сама: только что убитую птицу, разрезанную пополам и выпотрошенную, ещё тёплой ей клали на лоб… Между тем графиня Альтеринг была очень красива, умна, образованна. Она много читала, хорошо рисовала и сочиняла музыку. Время от времени она выезжала в свет, появлялась на балах и приёмах. В неё влюблялись мужчины, и то, что потом с каждым из них случалось какое-либо несчастье, далеко не сразу людская молва стала связывать с колдуньей-графиней. Подобные появления в свете дали графине возможность долгое время жить своими жестокими забавами безнаказанно.

А «развлечения» эти с годами становились всё страшнее. Эльза Альтеринг уверилась, что сможет жить вечно. Но годы шли, она начинала стареть. В древних ведьмовских книгах она вычитала рецепт омоложения и сохранения красоты: необходимо было регулярно омываться в ванной, наполненной кровью девственниц. И она стала это делать. Её верные, специально отобранные слуги раз в неделю отправлялись на «отлов» молодых девушек, почти девочек, для очередной ванны. Но оставаться молодой и красивой – это ещё не всё. Был у графини Эльзы и рецепт бессмертия: для него нужны были нерождённые младенцы, вырезанные прямо из чрева беременных женщин… По владениям Альтерингов словно шла чума, люди жили в животном страхе за себя, своих жён и дочерей. Беременные женщины как могли скрывали своё будущее материнство, уходили жить в леса, прятались в тайные схроны. То же самое делали и девушки… Нет, ничего не помогало – дьявольским чутьём по их следу шли жестокие посыльные кровавой графини Эльзы! И лишь много лет спустя, когда богатый и плодородный край почти обезлюдел, а слухи о Кровавой Эльзе, прорвав плотину неверия, хлынули по всей стране, власть – светская и духовная – ужаснулась. Король и церковь назначили над графиней суд.

В то время Германию постоянно потрясали религиозные войны – католическая церковь боролась с Реформацией. И все деяния графини Альтеринг были названы сатанинскими проявлениями еретиков-реформаторов. Курфюрст юго-западных земель Германии, который самолично вёл многодневный суд над графиней, с ужасом смотрел на неё, а однажды даже был вынужден покинуть зал – ему стало плохо во время подробного свидетельства о её «забавах». Но и он не мог не отдать должное красоте этой уже пятидесятилетней женщины и магическому взгляду её немигающих глаз…

– Вот здесь, в этом замке, – Эльза указала на скалу с развалинами, которую поезд почти уже миновал, – графиню Альтеринг, по решению суда, навечно замуровали в одной из комнат. Даже дверь была снята и заложена наглухо камнями. Оставили только маленькое окошечко, через которое она получала еду и воду. Так она прожила несколько лет, точно я не знаю, но недолго… Страшная жизнь и страшная смерть!

– Мрачное и таинственное Средневековье… Конечно, эта женщина была преступницей, но даже все её преступления не оправдывают иезуитскую охоту на ведьм – сколько было тогда жестокости и мракобесия!

– Слава богу, мы живём в цивилизованное время!

Люся воскликнула это вроде бы серьёзно, но Викентий всё же уловил лёгкую иронию в голосе жены. Кивнул головой:

– Верно, нынче время великого всплеска науки. Однако глубины человеческой психики – всё ещё тайна. И сейчас бывает всякое…

Он хотел добавить, что кому, как не ему, знать о преступлениях нынешнего времени, но вовремя одёрнул себя: он ведь аптекарь! Усмехнулся: всё время забывает об этом – вот что значит расслабиться, отдыхать! Иногда он даже жалел, что придумал себе другую профессию, но ведь не признаваться же теперь? Неудобно как-то… А чтобы успокоить Эльзу, он добавил весело:

– Однако научно уже доказано, что проклятия по наследству не передаются!

Девушка тоже улыбнулась:

– Моя мама тоже это утверждает. И назвала меня Эльзой не только потому, что имя ей нравилось, но и специально – опровергнуть, что ли…

– Видите, мы с ней единомышленники! Науке надо верить.

Но Эльза покачала головой:

– Вряд ли подобные вещи подвластны науке. Наш род всегда ощущал это проклятие – пусть даже малую частицу, но всё же отравленной крови.

– И в чём же это выражается теперь, в вашей семье? – Петрусенко, склонив голову набок, с любопытством рассматривал Эльзу. – На мой взгляд, вы спокойные, интеллигентные люди. Я бы даже сказал – слишком интеллигентные… по отношению к некоторым особам!

– Вы, наверное, правы, Викентий Павлович. И всё же… есть в нашей семье тайна – плохая, позорная… Ой, мы уже подъезжаем!

Эльза слишком оживлённо вскочила с места. Петрусенко понял, что она досадует на себя за излишнюю откровенность. Он тут же подхватил на руки Катюшу, стал показывать ей в окно дома Карлсруэ. Поезд тормозил на вокзальном перроне, все заторопились к выходу. Через пять минут Эльза уже была совершенно убеждена, что её последним фразам никто не придал значения, о них просто позабыли. Но это было не так: Петрусенко хорошо их запомнил. И, незаметно поглядывая на девушку, он думал: «Семейная тайна… Какое-то позорное проклятие… Не о нём ли стало известно пройдохе Лапидарову? Не им ли он шантажирует этих славных людей?»

Глава 5

Под аэродром было оборудовано большое поле на западной окраине Карлсруэ. Когда коляска с семьёй Петрусенко и Эльзой подкатила к нему, за лёгким штакетником, вокруг поля, уже собралось много людей. А к импровизированной входной арке один за другим подъезжали экипажи, высаживая всё новую и новую публику. К прибывшим тут же подскакивали юркие билетёры.

На поле высились несколько шестов с яркими флагами и стояли два самолёта. Сразу бросалось в глаза: один массивнее, с двумя пропеллерами, другой – одновинтовой, по виду какой-то хрупко-ажурный, из тонких фанерных реечек, на четырёх небольших, словно игрушечных колёсах. Кресло пилота, рычаги и руль располагались между верхними и нижними крыльями и были полностью открыты.

Викентий Павлович нёс Катюшу на руках, и девочка, как только увидала самолёты, закричала:

– Папа, я вижу деревянных птиц! Когда они полетят?

– Скоро, малышка, – ответил он. – Вот придут люди, сядут на них…

– Да, я знаю, их зовут летуны!

Все засмеялись. Петрусенко спросил Эльзу:

– Вы, как знаток аэронавтики, должны сразу определить: где чей самолёт?

Девушка, не отрывая глаз от поля, на котором как раз появились две фигуры в кожаных куртках, быстро сказала:

– Тот, который с одним винтом, это ЕР – летательный аппарат Ермошина.

– Восхищён! – Петрусенко и в самом деле искренне поразился. – А вот и сам Сергей. Узнаёте?

– Узнаю… – тихо сказала Эльза.

…Ей было четырнадцать лет, когда она впервые увидела в газете фотографию Сергея Ермошина и прочитала о знаменитом российском велогонщике. Лютцы жили тогда в городке Белая Церковь недалеко от Киева, отец выписывал «Киевские городские ведомости». Лиза, к удивлению отца, стала рьяной читательницей газет, первая просматривала «Ведомости», стала покупать в киоске журнал «Русский спортивный клуб». А через полгода, летом, увидела объявление о том, что в Киеве состоятся престижные велогонки с участием чемпионов Одессы, Ростова-на-Дону, Киева и других городов. Сергей Ермошин, носивший к тому времени звание чемпиона России, был в этих соревнованиях звездою первой величины… Лиза потеряла покой! Она должна была побывать на этих соревнованиях, увидеть своего героя! Но как объяснить это странное желание матери и отцу? Они просто отмахнутся, как от безделицы и глупости. А свою романтическую любовь она от всех скрывала. И девочка впервые в жизни обманула родителей: сказала, что подружка Маша Фрайерберг приглашает поехать с ней и её родителями в Киев на день рождения кузины. Это была не совсем ложь: Маша с родителями и правда ехали в Киев за день до соревнований. Но Лизу они с собой не приглашали. Она сама попросилась поехать с ними, сказав, что ей нужно в Киев к тёте, а родители одну не отпускают… На вокзале в Киеве Машины родители сели в экипаж и предложили Лизе довезти её к тёте. Никакой тёти, конечно же, в Киеве у девочки не было, и она торопливо отказалась:

– Здесь совсем недалеко, я хорошо знаю дорогу!

Фрайерберги уехали, а она пошла бродить по городу. Впервые Лиза очутилась в большом городе одна. Но она бывала раньше в Киеве с родителями, и у неё были деньги – мама с папой дали на подарок имениннице и на обратную дорогу. Афишные тумбы города были обклеены объявлениями о завтрашнем соревновании, там же говорилось, что проходить они будут на ипподроме, указывалось, как проехать… День был хороший, тёплый, девочка с удовольствием гуляла по улицам и днепровской набережной, отдыхала в зелёных скверах. Два раза она перекусила в бубличных, потому что зайти в трактир постеснялась.

Когда она последний раз приезжала в Киев с отцом, они останавливались в недорогом гостином дворе на Андреевском спуске. Туда Лиза и пришла уже вечером. Не стесняясь, – за этот день она почувствовала себя самостоятельной и уверенной, – она объяснила дежурному, что приехала поступать ученицей в училище белошвеек, но уже поздно, в училище она пойдёт завтра, а сегодня переночует здесь. Ей за двадцать копеек предоставили койку в комнате для восьми человек, и уставшая, полная впечатлений и совершенно счастливая девочка прекрасно выспалась за ночь. В десять часов утра она была уже на городском ипподроме. Купила входной билет без места, но в месте она и не нуждалась. Наоборот – она постаралась как можно ближе продвинуться к барьеру, огораживающему поле, превращённое в велодром. И ей это почти удалось: лишь один ряд людей оставался между ней и барьером.

Первыми соревновались спортсмены менее именитые. Их тоже поддерживали криками, но чувствовалось, что все ожидают сражения чемпионов. И вот наконец пять велосипедистов стали у стартовой черты. Раздался протяжный удар гонга, и буквально через минуту, со свистом рассекая воздух, пять машин, как пять молний, чиркнули мимо. И в тот же момент Лиза поняла, что она так ничего и не увидит! Сердце у неё забилось сильно-сильно. Нет, она не подумала о том, что обманула родителей, что провела целый день одна в чужом городе и – подумать только! – ночевала в гостинице сама, как взрослая! Обо всём этом Лиза даже не вспомнила – только жестокая досада всколыхнулась в ней. Неужели она так и не увидит Ермошина, ведь он вот же, рядом! От этой мысли она враз забыла всю свою застенчивость, воспитанность и скромность. Локтями, плечами, всем телом она стала проталкиваться к барьеру. Кто-то вскрикнул, кто-то возмутился, кто-то хотел её оттеснить… Но она уже намертво схватилась пальцами за железный прут барьера и в тот же миг увидела, как пять велосипедов завершили поворот и вышли на прямую, ведущую прямо к ней! Жёлтые узкие шины велосипеда Ермошина мелькнули, казалось, прямо у неё перед глазами, Лиза увидела напряжённое, гибкое, прильнувшее к рулю тело, сосредоточенный профиль, бешено вращающиеся ноги…

Ещё пять раз Ермошин проносился мимо так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Но вот оркестр, до этого игравший медленный вальс, перешёл на марш, а потом совсем на бешеный галоп: спортсмены пошли на последний, финишный круг. Вот теперь-то и началась настоящая гонка! Вокруг люди размахивали шляпами, газетами, кричали: «Жми, жми, сильнее, обгоняй!..», называли имена своих кумиров. Многие кричали: «Ермошин! Серёга!» Лиза, забыв обо всём, вместе со всеми кричала: «Ермошин!», а один раз крикнула: «Серёжа!» И голова при этом закружилась у неё так сильно, что она чуть не упала.

Ермошин пришёл к финишу первым. Пока там, на финише, его обнимали какие-то люди, поздравляли, подбрасывали вверх, Лиза уже вновь продиралась сквозь толпу. На этот раз – в сторону бокового коридора, ведущего в здание ипподрома. Там располагались душевые комнаты, раздевалки, ресторан. Девочка сразу подумала о том, что спортсмены должны скоро пойти туда. Если она сумеет оказаться именно у того барьера, Сергей Ермошин пройдёт рядом с ней!

Всё так и случилось. Переговариваясь, спортсмены шли по узкому проходу ко входу в здание. На них были прилипшие к потным телам спортивные трико, но на запылённых лицах блестели молодые глаза и белозубые улыбки. Через барьер к ним тянулись руки, и ребята мимоходом кивали, пожимали… Вдруг Сергей Ермошин увидел девочку: она влезла ногами на нижнюю перекладину барьера и смотрела на него. Руки она не протягивала, но смотрела так необыкновенно… С восторгом? Да, именно, но и ещё что-то было в этом взгляде. На скулах у неё пламенели пятна, светлые растрёпанные волосы крупными кольцами обвивали лоб и щёки. «Фея!» – мелькнуло в уме у Ермошина. Подросток, но скорее ребёнок, чем девушка. Сам он, конечно, был уже взрослым человеком – двадцать два года… Сергей на несколько секунд приостановился и подмигнул девочке. А потом сдёрнул с головы спортивную лёгкую шапочку с козырьком – типа жокейской, – шагнул к барьеру и надёл на разметавшиеся кудри. Махнул рукой и побежал догонять товарищей.

Уже служащие ипподрома прокатили мимо велосипеды спортсменов, уже толпа отхлынула, спеша к выходу, а Лиза всё ещё стояла, вцепившись пальцами в барьер, в жёлто-оранжевой шапочке Сергея Ермошина. Но вот она спрыгнула на землю, сорвала с себя шапочку и прижала её к груди. Никогда в своей жизни девочка не была так невероятно счастлива, как в те минуты! И в те часы, и весь тот день. Вечером она была уже дома, в Белой Церкви. Ей очень повезло: в поезде она вновь встретилась с Фрайербергами, вот и получилось, что приехала, как и уехала, вместе с ними. Потому она даже не испытывала больших угрызений совести, ведь обмана почти что и не было!

Вот так Эльза видела Сергея Ермошина первый раз в своей жизни. Сейчас, через десять лет, она видит его второй раз. Самолёт немецкого лётчика Даммлера уже кружил над аэродромом, вся публика смотрела вверх – на то, как умело воздухоплаватель делает развороты и рискованные виражи. Эльза же почти не видела этого, потому что там, на лётном поле, около второго самолёта, ходил человек в кожаной чёрной куртке, со светлыми волосами, ещё не спрятанными под шлем. Он был далеко, но Эльзе казалось – она узнаёт его, различает даже черты лица! Что с того, что она видела его один раз? Последние десять лет её жизни он, Сергей Ермошин, незримо был рядом с ней.

Ещё дома, в Белой Церкви, Лиза стала вырезать из газет и журналов все публикации о Сергее Ермошине. А там, где речь шла о спорте, часто упоминалось и о нём. Ещё года два спортсмен ставил скоростные рекорды, а потом внезапно бросил велосипед и увлёкся воздухоплаванием. Он стал летать на воздушных шарах! Это было совершенно новое и необычное явление. Даже автомобиль в больших городах был исключительной редкостью, а в Белой Церкви его и не видели. А тут – человек летает по воздуху! Как можно такое представить?.. На размытых и бледных фотографических изображениях в газетах можно было всё-таки разглядеть летящий объект, больше похожий на грушу, чем на шар. Под его узким концом висела корзина-сетка, а в ней – крошечная фигурка человека. У Лизы замирало сердце – этой фигуркой был Он, самый отважный на свете человек! Как хотелось ей увидеть полёт воздушного шара, но не довелось. Впрочем, вскоре Сергей Ермошин пересел на другой летательный аппарат – на аэроплан. Но в это время семья Лютц, неожиданно получив наследство в Баден-Бадене, переехала в Германию. И однажды уже здесь, испытывая острую тоску по оставленной Родине, Эльза рассказала маме о своём давнем проступке – тайной поездке в Киев. Рассказала и показала все свои вырезки о Сергее Ермошине. Она была уже взрослой девушкой и с иронией говорила о своём кумире, о своей влюблённости. А поскольку секрета в том уже не было, она повесила у себя в комнате один очень хороший портрет Ермошина, вырезанный из журнала…

Аэроплан фон Даммлера побежал по полю и остановился в дальнем его конце. Два человека стали раскручивать винт на ЕР, потом отбежали, а аэроплан, казавшийся таким хрупким, бодро помчался на своих четырёх маленьких колёсах, два раза подпрыгнул и, под крики и овацию публики, поднялся в воздух. Что он только не выделывал, кружась над полем и восхищёнными людьми! Ложился то на одно, то на другое крыло, низко проносился над полем и вдруг, задрав нос почти вертикально, уходил в небо! С какой лёгкостью его самолёт совершал рискованные крены на виражах!

– Нет, Люсенька! – Викентий Павлович обернулся к жене, глаза его горели. – Этот парень не просто смелый лётчик, он талантливый конструктор! Ведь этот аэроплан он сам спроектировал, и видишь, какая у него лёгкость в манёврах? Куда до него немцу!

– Это все видят!

Люся была права: стадион ревел от восторга, в воздух летели шляпы. Викентий Павлович незаметно посмотрел на Эльзу. Девушка стояла, сжав перед грудью ладони, из её приоткрытых губ не вырывалось ни звука, но она тяжело дышала, а глаза горели восторгом и счастьем.

«Вот, значит, как!.. – удивлённо подумал Викентий Павлович. – Однако… Vitam regit fortuna. – Жизнью управляет судьба… Не сыграть ли мне роль судьбы?»

Оба аэроплана уже стояли на земле. Но они готовились к одновременному взлёту. Вот им запустили моторы, машины покатили по полю, почти синхронно оторвались от земли и по дугам стали расходиться в стороны, набирая высоту. Это было такое захватывающее и красивое зрелище, что далеко не сразу зрители увидели нечто необычное на самолёте русского пилота. Сначала то в одном, то в другом месте раздались редкие вскрики, но вдруг, словно в одно мгновение, ахнули разом все. На одном из колёс ЕР висел, вцепившись руками и ногами, человек! Ни Викентий Павлович, ни Люся, ни, по-видимому, большинство из публики не заметили, как всё произошло. Но Петрусенко догадался: один из тех механиков, кто раскручивал винт аэроплана, замешкался, отбегая, не успел увернуться от катящегося на него колеса, но успел прыгнуть и повиснуть на нём…

Аэроплан Ермошина, набирая высоту, стал сильно крениться, пошёл неровными толчками. Ермошин глянул вниз и увидел «пассажира» на колесе. Увидел его и фон Даммлер из своей кабины. Он замахал руками, а потом, развернув свою машину, повёл её к аппарату Ермошина. Вся толпа на лётном поле одновременно ахнула, когда немец прошёл очень близко под колёсами русского аэроплана. Люся вцепилась в рукав мужа:

– Боже мой! Чего он хочет?

– Он пробует снять того беднягу на своё крыло, – ответил Викентий, не отрывая взгляда от разыгрывающейся в небе драмы. – О нет! Слишком рискованно!

Ермошин пытался выровнять свой ЕР, но тот, сильно утяжелённый на одну сторону, шёл рывками. В этот момент он как раз дёрнулся вниз и чуть не ударил по крыльям немца. Фон Даммлер резко отвернул и ушёл в сторону. Все видели, как он отчаянно махнул рукой и направил аэроплан на посадку.

– Смелый парень, – взволнованно сказал Петрусенко. – Но у него бы и не получилось помочь. Так что правильно он сделал: освободил воздушное пространство Ермошину для манёвра.