Между волком и собакой

Они находились недалеко от коттеджа, за полосой можжевельникового кустарника. Огороженные деревянным штакетником, выкрашенным в весёленький ярко-зелёный цвет, с натянутыми поверху полотняными тентами, оба бассейна были совсем рядом друг с другом. Потому расписание строилось так, что в одно время там принимали процедуры или два мужчины, или две женщины. Вот и сейчас, подходя к предназначенному для него бассейну, Петрусенко услышал, что в соседнем уже плещется господин Лапидаров. Тот тоже услыхал скрип открываемой двери, закричал:

– Здравствуйте, Викентий Павлович! Вы сегодня опаздываете на пять минут!

Викентий Павлович поморщился. Этот постоялец пансионата считал себя вправе на фамильярное обращение только лишь потому, что был соотечественником. Петрусенко мог бы одной фразой поставить его на место, но не делал этого. Как ни странно, именно потому, что Лапидаров очень ему не нравился. С первого взгляда он угадал в нём мошенника-профессионала. Но главное то, что между хозяином и этим скользким типом существовали непонятные отношения, напоминающие дружбу кролика и удава. Викентий Павлович и сам не заметил, как стал приглядываться, анализировать… вопреки своему горячему желанию только отдыхать, ни во что не вмешиваясь…

– И что, помогает вашему артриту водичка? – продолжал громко спрашивать Лапидаров.

– Похоже, что да, – коротко ответил Петрусенко.

Но его собеседник не собирался замолкать. Викентий Павлович ещё в первый день знакомства заметил, что Лапидарова просто-таки распирает от желания разглагольствовать о своих планах на будущее. Это несколько не соответствовало образу действия махинаторов: те всё больше были молчунами, предпочитали слушать, а не говорить. Однако Петрусенко предположил, что Лапидаров, по всей видимости, провернул удачное и выгодное дельце, причём безопасное с точки зрения закона – по крайней мере, с его точки зрения. Вот и болтал на радостях. Да и пусть бы… Вот только Викентий Павлович очень сильно подозревал, что жертвой Лапидарова стал господин Лютц – их милейший хозяин, а значит, и всё его семейство.

– То-то же! – Лапидаров громко и бесцеремонно захохотал. – Это вам не ваши лекарства, даже самые дорогие и патентованные! Никакой химии, натуральная природа! Оттого народ и валит сюда валом со всей Европы…

Петрусенко промолчал. Он полулежал в естественном, самой природой образованном озерце, где вода была слегка повышенной, очень приятной температуры, с несильным, но заметным запахом серы. Человеческие руки устроили по периметру озера бордюр с перилами, лесенку, по которой было удобно спускаться в воду, а на дне – небольшое возвышение в виде сиденья. Лапидаров тоже умолк, и Викентий Павлович смог спокойно, отрешённо провести отведённые ему полчаса. Но когда он, растеревшись полотенцем и запахнув халат, вышел из своего бассейна, из соседней двери появился его навязчивый собеседник. На Лапидарове тоже был халат – махровый, расцвеченный радужными узорами и вовсе не скрывающий прилично выпирающее брюшко. Редкие влажные волосы длинными прядями аккуратно были зачёсаны от правого уха к левому – жалкая попытка прикрыть плешь. Но в то же время Лапидаров был крепкий, здоровый, хорошо загорелый мужчина лет сорока пяти. Он тут же пристроился рядом с Петрусенко и заговорил, словно восполняя несколько минут вынужденного молчания.

– Согласитесь, дорогой Викентий Павлович, господин Лютц совершенно непрактичный человек! Разве так делается дело? Такое благодатное место – и всего два термальных бассейна! Всего один источник минеральной воды! Смешно, я бы даже сказал – преступно смешно! Когда я стану здесь хозяином, построю не меньше десятка бассейнов. Да здесь только копни – и вот она, водичка! Не нужно никаких особых выдумок: поставил вокруг заборчик – и запускай народ! И он пойдёт, пойдёт! Очередь стоять будет, потому что водичка-то целебная – мы с вами на себе это ощущаем, не так ли?

– А вы, значит, покупаете у Лютцей их пансионат? – простодушно глядя на Лапидарова, спросил Викентий Павлович.

Он уже слышал нечто подобное: Людмиле служанка Грета обмолвилась, что господин Лютц в больших долгах у Лапидарова и тот чуть ли не забирает у него «Целебные воды».

– Не то чтобы покупаю… – Лапидаров ничуть не смутился. – Мы с Людвигом давние друзья…

– Месяца три? – Петрусенко знал, что Лапидаров живёт в пансионате с начала лета.

– Нет, – тот неопределённо махнул рукой, – давно, ещё с России… Я ссужал старину Людвига деньгами, помогал в трудное время. Теперь вот он решил поделиться со мной – для своей же пользы. Я такой размах придам делу, что та часть, которая останется его семье, будет ничуть не меньше, чем то, что они получают теперь! И потом… – Викентий Павлович не успел уклониться, как Лапидаров интимно взял его под руку, чуть понизил голос: – Я подумываю… не жениться ли мне на Эльзе? Славная немочка и в то же время по-русски говорит. Вот и породнимся с Лютцами.

Его самодовольное лицо казалось масляно-лоснившимся, хотя он только что вышел из воды, а утреннее солнце ещё не припекало. Петрусенко решительно забрал свою руку, но Лапидаров понял это по-своему. Они как раз подошли к маленькой площадке с клумбой и скамейками, где тропинки расходились в разные стороны.

– Ну, до встречи в столовой! – Лапидаров махнул рукой и уже вслед Викентию Павловичу добавил: – Такой коттедж, как у вас, – это тоже роскошь, да ещё один! Я понастрою здесь в саду деревянных домиков – будьте уверены, пустовать не будут! Вы меня, как деловой человек, должны понимать…

До завтрака в бассейн успела сходить ещё Люся вместе с Катюшей, правда, их время купания, по предписанию врача, занимало всего десять минут. В половине десятого, бодрые и весёлые, они уже были в табльдоте – так здесь называли столовую, где накрывался общий стол по одному меню для всех посетителей пансионата. Хозяева – всё семейство Лютцей – тоже столовалось вместе со своими гостями.

Дом был выстроен в виде буквы «П». В западной его части размещались шесть комнат для постояльцев, в восточной – столько же комнат занимала хозяйская семья. Длинное помещение, соединявшее два крыла, и было столовой, впрочем – и гостиной одновременно. Закуски стояли на одном общем столе, все рассаживались по своим местам. Викентий Павлович уже неплохо изучил людей, с которыми довелось ему здесь столкнуться и с которыми придётся жить бок о бок почти месяц. Но всё равно он незаметно с интересом разглядывал всё общество.

Прямо напротив него сидели супруги из Норвегии по фамилии Эверланн. Среднего возраста, похожие друг на друга, как брат и сестра: высокие, худые, белобрысые. Людмила принимала водные процедуры в одно время с госпожой Эверланн, и Катюша повадилась перебегать из бассейна в бассейн – от мамы к «тёте Инге». Норвежка не возражала, ей нравилась малышка. У них, как понял Викентий Павлович, был взрослый, самостоятельный сын, но ещё не было внуков…

Рядом с Викентием Павловичем сидел сосед по коттеджу – господин фон Кассель. Петрусенко был этому искренне рад. Во-первых – не Лапидаров, и это уже прекрасно! Но и без того фон Кассель ему нравился и был очень интересен как человек. По выправке, манере держаться он мог показаться отставным офицером. Но это было не так… Вернее, не совсем так. Когда-то Герхард фон Кассель служил в колониальных войсках, но это было давно и недолго, а потом судьба его повернула совсем в другую сторону. Фон Кассель стал буром, долгие годы жил в Южной Африке, там родились и выросли его дети: сын и дочь – та самая Труди, которая каждое утро ловко выпрыгивала из окна навстречу хозяйскому сыну Эриху… Высокий, дочерна загорелый фон Кассель, со светлыми волосами – наполовину седыми, наполовину выгоревшими на солнце, – уже сидел на своём месте, когда в столовую одновременно вошли Гертруда и Эрих. Никто этому не удивился: похоже, парня и девушку уже привыкли постоянно видеть вместе. Труди стремительно поцеловала отца в щёку и тут же устроилась на стуле рядом, стала щедро наполнять свою тарелку едой. Эрих отошёл дальше, потому что рядом с юной жительницей колонии сидела его сестра Эльза.

Викентий Павлович знал, что Эриху Лютцу восемнадцать лет, Эльзе – двадцать четыре. Знал и то, что девушка окончила в России женскую гимназию, музыкальные курсы. Знал и о том, что Лизочка очень тоскует по своей «настоящей родине», как призналась она Людмиле, и непременно хочет вернуться туда… Если юная Гертруда фон Кассель казалась ему воплощением самой богини Дианы, то Эльза представлялась Снегурочкой. И не только потому, что выглядела одновременно хрупкой и воздушной, застенчиво-скованной, как будто никак не могла оттаять. Но ещё и потому, что вокруг, как некий Мизгирь, кружил, сужая кольца, Лапидаров.

Он уже был на своём месте, на другой стороне стола, чувствовал себя совершенно непринуждённо. «Как хозяин», – подумал Викентий Павлович, незаметно наблюдая. Лапидаров размахивал вилкой с нанизанным куском ветчины и с напором о чём-то втолковывал своему соседу – Людвигу Лютцу. Тот слушал, склонив набок голову, и медленно намазывал маслом ломтик булки, не решаясь откусить, чтобы не обидеть невниманием говорившего. Петрусенко чуть заметно усмехнулся: подобные рафинированные интеллигенты вызывали у него умиление, замешенное на искреннем уважении. Но временами и раздражали: нельзя же быть настолько беззащитным!

Рядом с мужем сидела хозяйка, Анастасия Алексеевна. Она старалась выглядеть спокойной и приветливой, но вид у неё был невесёлый. Время от времени она прислушивалась к разговору мужа и Лапидарова, но потом отвлекалась, давая указания служанке. Немецкая девушка Грета постоянно бегала из кухни в столовую…

На стороне Викентия Павловича, рядом с Эрихом, сидел ещё один, последний постоялец пансионата – тоже из России. Это был молодой человек по фамилии Замятин, звали его Виктором, но все вокруг и он сам себя называли на французский манер – Виктόр. Викентий Павлович уже слыхал, что Замятин – отпрыск богатого аристократического семейства. Бурной распущенной жизнью – пьянством, курением восточных трав, азартными играми – он сильно подорвал своё здоровье и, особенно, психику. Вот уже год, как родители всеми силами старались подлечить его в различных отечественных и зарубежных клиниках. Парень как будто бы стал поправляться и три недели назад приехал на воды в Баден-Баден. При нём состоял пожилой слуга по имени Савелий, который буквально нянчился с молодым человеком. Савелий не столовался вместе со всеми, наоборот – помогал Грете обслуживать постояльцев.

Эрих и Замятин тоже потихоньку переговаривались. Петрусенко ещё раньше заметил, что молодые люди подружились, хотя Замятин был лет на десять старше младшего Лютца. Но, видимо вследствие своей болезни, он был очень простодушен. Знал о своей ущербности и совершенно этого не стеснялся. Вчера вечером Викентий Павлович играл с ним в шахматы на веранде своего коттеджа. Играл Виктόр очень прилично, но в какой-то момент допустил совершенно нелепую ошибку. Петрусенко указал ему, тот хлопнул себя по лбу, засмеялся, сказал почти весело:

– Какая же у меня глупая голова! Папá и маман так стараются меня вылечить, но боюсь – так и останусь дурачком на всю жизнь…

Вообще-то Замятин обычно выглядел совершенно прилично: высокий, симпатичный, с вьющимися тёмными волосами чуть ли не до плеч, живыми карими глазами и открытой улыбкой. Но время от времени на его лице появлялось растерянно-глуповатое выражение, настолько нелепо сосредоточенное, что всем сразу становилось ясно: у этого парня не всё в порядке с мозгами… Вот и теперь: Викентий Павлович наклонился вперёд за кусочком хлеба и краем глаза увидел, что лицо у Замятина как бы обмякло, взгляд затянулся туманной пеленой и устремился в одну точку. Проследив его направление, Петрусенко удивился: Замятин смотрел на Лапидарова так, словно чему-то изумился… или даже испугался. Но ведь они жили под одной крышей уже недели две? А взгляд у молодого человека такой, как будто он впервые увидел Лапидарова и узнал… Странно. Но, может быть, это тоже проявление умственной слабости? Вот Эрих окликнул его, Замятин повернулся, взгляд прояснился, он ответил, засмеялся и совершенно забыл о человеке напротив…

После завтрака все разошлись по своим комнатам, но вскоре пансионат опустеет – все найдут себе занятие в городе. Петрусенко тоже собирались пойти в курзал, но позже, после обеда: заезжая актёрская труппа из Франции ставила водевили. Теперь же они решили просто погулять в сосновом бору. Но сначала взяли большие керамические кружки и попили минеральной воды из источника – благо он здесь был собственный, при пансионате.

Сосновый бор начинался сразу за территорией пансионата: высокие кроны сосен виднелись из окна коттеджа. Деревья были ровными, стройными, с мощными стволами и разлапистыми ветвями… Под Харьковом тоже росли большие и красивые сосны. Но те леса разительно отличались от этого шварцвальдского бора. У себя дома Викентий и Людмила, навещая своих друзей за городом, охотно ходили по грибы в лес. И это в самом деле был лес: и со светлыми полянами, и с густой чащобой, и с крутыми оврагами. Здесь бор, как парк, был расчерчен дорожками, посыпанными всё тем же жёлтым мелким гравием; деревья, казалось, стояли на одном расстоянии друг от друга, не было подлеска, валунов, оврагов. И не потому, что они отсутствовали в природе! Несомненно, здесь старательно поработали человеческие руки.

– Наши друзья-немцы не одобряют дикую природу, – со смехом сказал Петрусенко жене, показывая на табличку, прибитую к столбику. На ней было написано: «Путь к вершине холма». Дорожка, по которой они шли, и в самом деле почти незаметно поднималась вверх. – Видишь, через каждые пятьдесят метров стоит скамеечка, а там, «на вершине», непременно увидим столики, навесы или даже небольшой ресторанчик.

– Мне в какой-то степени это нравится, – сказала Люся. – Вон Катюша бежит впереди, я за неё не опасаюсь: никуда не денется. И ты можешь со своей больной ногой присесть, отдохнуть. Освежиться, когда поднимемся наверх, тоже не помешает.

– Пивом?

– Ой, нет! – Она со смехом замахала руками. – Ты же знаешь, я его терпеть не могу! Вот что мне здесь в самом деле не нравится, так это то, что часто, кроме пива, и попить нечего.

– А я, Люсенька, всё-таки предпочитаю, чтобы река, если она течёт по лесу, текла так, как ей предназначила природа: омывала берега, прыгала по камешкам и перекатам, кружила водоворотами… Здесь, в Германии, готовы даже лесные реки одеть в каменные набережные, а русла вычистить и посыпать песочком!

– Ну нет, это мне тоже не нравится!

Они как раз вышли наверх и, переглянувшись, засмеялись. У края холма была огорожена смотровая площадка, стояла беседка и несколько скамеек. Дальше, под соснами, – небольшой ресторанчик с открытой верандой и несколькими столиками, поставленными прямо на площадке у входа. Катюша уже сидела за одним из них, болтая ножками.

– Ну что ж, – сказал Викентий Павлович, – пойдём узнаем, может найдётся что-то кроме пива!

Когда они пили зельтерскую воду и ели мороженое, Люся вдруг тихонько сказала:

– Смотри, Викентий, а вот и наши соседи. Надо же, я думала, что они не общаются!

– Я вижу, – ответил Петрусенко, не поворачивая головы. – Ты тоже не смотри в их сторону, не смущай. Может быть, они хотели уединиться.

Из беседки вышли Лапидаров и Замятин, остановились на краю смотровой площадки. Они были заняты очень оживлённым разговором и ни на кого не обращали внимания, тем более – на сидящих в отдалении посетителей ресторана. Говорил Замятин – было видно, что он сердится. Лапидаров отрицательно качал головой, разводил руками, похохатывал. Потом погрозил Замятину пальцем и пошёл по дорожке вниз. Молодой человек постоял, глядя ему вослед, потом стал догонять. Но, не дойдя немного до Лапидарова, свернул на другую дорожку. Скоро оба скрылись из виду.

– Какие они всё-таки странные оба, – пожала плечами Люся. – Лапидаров просто противный, липкий какой-то. А тебе как кажется?

– Согласен с тобой, – коротко ответил Викентий Павлович. Он ещё не делился с Люсей своими наблюдениями, но не удивился тому, что их мнения совпали. – А как тебе наш ненормальный аристократ?

– Дитя своего времени и своего класса. Но мне он симпатичен, и я его жалею… О чём он мог говорить с этим Лапидаровым? Да ещё вроде бы ссориться?

Викентий Павлович молча пожал плечами, а сам вспомнил перехваченный им за завтраком странный взгляд Замятина. Но Людмиле он об этом говорить не стал – зачем её тревожить, да и, собственно, говорить не о чем.

– Пойдём и мы, полюбуемся видом, – предложил он жене. – Катюша, пойдём посмотрим с горки!

Они пошли на смотровую площадку, к высокому барьеру. Викентий Павлович взял дочку на руки. Перед ними внизу лежала прелестная узкая долина, пересечённая речкой; по зелёным берегам паслись овцы. Вид с высоты вызвал у девочки определённую ассоциацию, и она громко спросила:

– Папочка, а когда мы пойдём смотреть, как летают по небу машины? Ты обещал!

– Завтра, Катенька, увидим. Сядем на поезд, поедем и посмотрим, как летают самолёты. Как раз завтра полёты будут проходить в Карлсруэ, а этот город к нам ближе всего.

Они стояли, смотрели в долину и на близкие горы. А напротив, совсем рядом, поднималась высокая скала, покрытая тёмным буковым лесом. На её вершине, как зубцы короны, проступали из густой зелени башни и стены старинного замка. Викентий Павлович уже слышал и местные легенды, и местное название этого древнего строения: «Замок Кровавой Эльзы». Кровавой графини Эльзы Альтеринг.

Глава 4

Во время ужина Катюша громко всем объявила:

– Мы завтра поедем смотреть, как люди летают на деревянных птицах!

Малышка, конечно, немецкого языка не знала, хотя уже бойко произносила несколько фраз. Но, как ни странно, она легко общалась со всеми вокруг, независимо от национальности. Викентий Павлович смеялся, видя, как дочь живо рассказывает что-то норвежке или служанке Грете, а те внимательно слушают и кивают, словно понимают… Но эту фразу ему пришлось перевести – в прямом и переносном смысле. Он рассказал по-немецки, чтоб могли понять все, о том, что завтра они поедут в Карлсруэ смотреть на показательные полёты авиаторов – немецкого и русского.

– Русского лётчика Сергея Ермошина я знаю лично.

Он чуть было не проговорился, что летал вместе с ним, но вовремя вспомнил: ведь он аптекарь! С чего бы это аптекарь оказался в самолёте?

Ещё за столом Викентий Павлович заметил, что Эльза поглядывает в его сторону, но быстро отводит глаза. Девушка подошла к нему сразу же, как только окончился ужин и он вышел на веранду.

– Викентий Павлович! – У неё дрогнул голос. – Позвольте мне поехать завтра вместе с вами!

Пока он молчал, раскуривая трубку, девушка то бледнела, то краснела.

– Конечно, Лиза, мы будем рады вашей компании… Вам уже приходилось видеть полёты?

– Нет… Но я много читала… Мне интересно!

Она закусила губу, стараясь справиться с волнением. Викентий Павлович улыбнулся ей ободряюще:

– И что же вы читали?

– Я покупаю журнал «Аэро и автомобильная жизнь», санкт-петербургское издание.

– О! – Петрусенко даже вынул изо рта трубку. Он по-настоящему удивился. – И кого же из лётчиков вы считаете лучшим?

Эльза вздохнула глубоко, переводя дыхание, непроизвольно сжала перед собой ладони.

– Мне нравятся Сикорский, Ефимов… – Голос её опустился почти до шёпота, когда она окончила: – Ермошин Сергей тоже…

«Ну и ну! – подумал Викентий Павлович, едва удержавшись, чтоб не покачать головой. – Какое неожиданное совпадение. А что, если познакомить эту славную девушку с Сергеем? Доставить ей такое удовольствие! Будет потом вспоминать всю жизнь…»

Подошла Людмила:

– Представляешь, Викентий, оказывается, здесь и в самом деле никто не знал о полётах!

– Мы газет не выписываем, – сказала Эльза, оправдываясь. – В городе мало с кем общаемся, выходим на рынок или в магазин. Последнее время забот много.

– Вот, Люсенька, – кивнул Викентий Павлович, – Лиза завтра поедет с нами. Она, оказывается, большой энтузиаст лётного дела, а вот самолётов… и живых лётчиков никогда не видала.

– Что же тут удивительного? Я тоже завтра всё это увижу первый раз! – Люся подхватила Эльзу под руку, и они пошли в сад. – Надеюсь, завтра погода не испортится.

– Нет, нет, что вы! – зазвенел возбуждённый Лизин голос. – Я уверена, будет так же солнечно и тепло!

Викентий Павлович ещё немного постоял на веранде, докурил, выбил трубку в специальную урну и собирался уже последовать за женщинами. Но тут отворилась дальняя дверь, выходящая из кухни, и на веранду вышла Грета. Эта девушка помогала Анастасии Алексеевне и Эльзе по хозяйству, хотя многое они делали сами. Собственно, кроме Греты и кухарки, слуг у Лютцев не было. Девушка жила в близкой деревне, чьи белые домики и высокая колокольня виднелись на другом конце обширного луга, сразу за оградой пансионата. Каждый вечер она уходила к себе домой и сейчас, видимо, собралась в путь. Но только она начала спускаться с веранды, как рядом оказался Лапидаров. Наверное, он поджидал её внизу. Грета от неожиданности вскрикнула и тут же вскрикнула ещё раз – Лапидаров ущипнул её за бок.

– Ах ты, мой лакомый кусочек! – хохотнул он и схватил не успевшую отпрянуть девушку за руку. – Почему ты перестала приходить убирать мои комнаты? На кой дьявол мне старая болтливая хозяйка?

Он говорил по-русски, девушка же, вырывая свою руку, отвечала по-немецки:

– Пустите же, как не стыдно! Вы пожилой, лысый человек, не приставайте ко мне! Накличете беду на свою голову!

– Боишься меня? – Лапидаров отпустил руку Греты, но продолжал загораживать ей дорогу. – А я хорошо заплачу тебе! Марок дам, много марок, понимаешь? Пойдём ко мне в комнату, покажу. У меня их много, я богатый! Понимаешь?

В столовой никого не было, веранда тоже пустовала. Петрусенко стоял в другом, тёмном её конце, за большим кустом китайской розы в деревянной кадке – его не было видно. Он с интересом наблюдал происходящее, не делая попытки прийти на помощь Грете. В этом не было необходимости: Лапидаров вёл себя нагло, но насилия применять не стал бы. А девушка, судя по всему, могла дать ему отпор, да и не боялась его. Это была невысокая, типично крестьянская девушка, с пышными, тугими формами, крепкими руками, розовощёкая, с подобранными в узел светлыми волосами. Лёгкая в движениях, улыбчивая, она нравилась всем вокруг. Лапидарову, как выясняется, нравилась особенно. Он всё ещё стоял, не пропуская Грету, как вдруг буквально отлетел в сторону от сильного толчка. Но толкнула его не Грета.

– О, Ганс! – воскликнула девушка, спрыгнула со ступенек и прижалась к коренастому крепкому парню. Тот ещё не успел разжать кулаки и глядел на Лапидарова, набычив голову. Викентий Павлович усмехнулся: теперь уж точно его помощь не понадобится. Он уже встречался с Гансом Лешке – Гретиным женихом из той же деревни Лиденбах. Парень тоже весь курортный сезон подрабатывал в городе – кельнером в двух больших табльдотах: то утром, то вечером. Иногда, когда мог, он приходил встретить Грету, но чаще его рабочий день кончался лишь к полуночи. Что ж, в курортный сезон сюда едут толпы не только отдыхающих, но и обслуги со всех концов Германии. А уж местные жители своего не упускают. От весны до осени в их карманах оседает неплохой капитал, правда, и даётся он им нелегко…

– Я вас предупреждал? – спросил Ганс хриплым от злости голосом. – Хотите побаловаться – в городе есть места, вы их знаете. А к честной девушке не приставайте! Руки отобью!

– Я твой тарабарский язык не понимаю! – Лапидаров явно испугался, отступил на два шага, но пытался говорить спесиво.

И вновь Петрусенко усмехнулся про себя: он ещё раньше обратил внимание на то, что этот человек изо всех сил старается показать своё незнание немецкого языка. Однако, когда Викентий и Людмила ходили в курзал на водевиль, они видели такую сценку: Лапидаров давал какое-то поручение динстману – посыльному, причём говорил по-немецки. Говорил хотя и с сильным акцентом, но без особых затруднений.

– Я предупредил! – Ганс обнял девушку за плечи. – Пойдём, Грета.

Они ушли. Лапидаров сплюнул, выругался и тоже нырнул в уже потемневший сад.

На другой день вся семья Петрусенко и Эльза Лютц уже через полчаса после окончания завтрака ехали в поезде в Карлсруэ. Все были веселы и оживлены, но особенно девушка. Её глаза блестели, на губах часто появлялась улыбка – ни с того ни с сего, на щеках алели красные пятна. И без того нежное, милое лицо Эльзы от этого стало просто красивым. Странно было понимать, насколько сама девушка не осознаёт своей прелести! Она явно считала себя дурнушкой, была слишком застенчива и простовата в одежде. «Впрочем, – подумал Викентий Павлович, – возможно, это синдром „пересаженного дерева“. Она ведь выросла и повзрослела в иной стране, а здесь, в Германии, за пять лет всё ещё чувствует себя чужестранкой».

Словно подслушав его мысли, Эльза стала рассказывать о брате: