Полная версия:
#Декабрёва
#Декабрёва
Ирина Ежова
Дизайнер обложки Алёна Александровна Ротенберг
Иллюстрации Dream by wambo
© Ирина Ежова, 2026
© Алёна Александровна Ротенберг, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0069-7444-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
Все персонажи и описываемые в книге события являются вымышленными.
Любые совпадения с реальными людьми случайны.
Посвящается СВОБОДЕ.
Я больше не воюю во имя тебя.
Отныне я созидаю во имя тебя!
Славься, великая…
Предисловие
– И долго ты собираешься здесь прятаться?
Варвара Аркадьевна поддела тонкими пальцами сигарету, лежащую в пачке, и, вытащив её, чиркнула зажигалкой. По всей комнате поплыл тонкий аромат кофе вперемешку с табаком. Игорь сглотнул подступающую к горлу слюну. Тоже неимоверно захотелось курить. Женщина носила с собой только Chapman с кофе либо вишней. Других не признавала. Если так случалось, что сигареты заканчивались, предпочитала не курить совсем, чем довольствоваться другими.
– Мне кажется, впервые за много лет я обрёл настоящий дом. Произнеся фразу, он замер и заворожённо глядел, как причудливые фигуры складываются из нитей дыма.
– Сильно. Скоро выходит книга про тебя, а ты, значит, сбежал от славы и сидишь здесь…
Варвара Аркадьевна закашлялась, но сигарету не выпустила. Лебедев тревожно дёрнул плечом, интуитивно стараясь помочь ей. Но оборвал жест на половине. Знал, что Декабрёва не любит, когда делают акцент на её возрасте. Они знакомы уже не один год. А это даёт право не только помогать, но и не вмешиваться.
– Мне не нужна слава. И вы как никто это знаете, – резко ответил Игорь. Чуть более резко, чем того требовали приличия.
– Знаю-знаю. Твоим единственным желанием было облегчение боли. Эта девушка-писатель, про которую ты мне рассказывал… Она как-то умеет справляться с чужой болью. Как-то чувствует и видит тех, кто приходит к ней.
– Да. Моя душа горела в огне. А она сумела затушить этот огонь. Мне кажется, сейчас, сидя здесь, я занимаюсь тем, что расчищаю пепелище и начинаю думать о том, что посажу на его месте.
– Мальчик мой, ты занимаешься самым важным делом – возрождением себя. Признаюсь честно, я даже немного завидую тебе. – Варвара Аркадьевна встала и прошла к столу. Подняв графин с апельсиновым соком, она плеснула в стакан и выпила, поморщившись. – Ненавижу апельсины! И как только ты пьёшь эту дрянь?!
Парень рассмеялся. Потому что в этой фразе была вся Декабрёва. Многим её вопросам не нужен ответ. Через мгновение он стал серьёзным.
– Может быть, вам самой стоит, наконец, испытать облегчение от вашей боли? – Игорь сказал это так тихо и осторожно, словно боялся и одновременно желал, чтобы его услышали.
Резкой, пугливой птицей женщина обернулась. Мгновенно застыв с прижатыми к груди руками:
– Что? Я… Нет! Мне и так хорошо! У меня всё в полном порядке… – Давясь словами, она сбилась со своего всегда вальяжного темпа.
Вскочив с потёртого дивана, Лебедев почти побежал к ней и порывисто прижал к себе. Декабрёва уткнулась ему в плечо и замерла. Её била крупная дрожь.
– С вами всё в полном порядке, и поэтому вы здесь?..
Минуту спустя, она, успокоившись и взяв себя в руки, отстранилась.
– А знаешь, может, ты и прав. Мне восемьдесят один год. Может, пришло время выпустить своих демонов на волю. Расстаться. Хотя, признаюсь честно, я настолько уже с ними срослась, что они стали частью меня.
– Демоны памяти никогда не становятся частью нас… Они медленно убивают, вытягивая жилы и сворачивая кровь.
– Как думаешь, твоя знакомая писательница сможет мне помочь? – хрустальные, почти прозрачные глаза женщины смотрели твёрдо и вместе с тем просительно. Где-то в самой глубине радужки, возле зрачка они темнели и наливались океанской лазурью, смешанной с падающим в этот самый океан небом.
– Сможет. Она сможет. Пройдясь по всей вашей памяти, она превратит все события жизни, всю боль в бумажную вязь. Свяжет из неё кружево прекрасной истории. И преподнесёт вам как самый дорогой подарок. Как терновый венец, который носит из своей боли и опыта каждый человек, отваживающийся это прожить и отпустить…
– Я подумаю.
– Обещаете?
– Обещаю.
Глава 1. Писательница. 2024 год
Солнце заливало кабинет, делая его похожим на комнату фокусника. Лёгкие, невесомые пылинки летали в воздухе, подсвеченные золотыми лучами и оттого принявшие вид волшебного порошка, преобразившего всё пространство вокруг себя. Иной раз при таком особом свете всё кажется чуточку лучше, чем есть на самом деле.
Я сидела за столом и быстро набирала текст на ноутбуке. В дверь резко и настойчиво позвонили. Потом ещё и ещё раз. С досадой отвлекаясь от монитора и выругавшись, я встала. Не выношу, когда меня отвлекают от чего-то по-настоящему важного, тем более от написания новой главы. Со словами: «Да иду уже, чёрт возьми, иду!», прошла в коридор. Трель продолжала раздаваться снова и снова.
Резко распахнув дверь, я увидела стоящую на пороге даму в длинном светлом плаще, отороченном серым мехом. Среднего роста, хрупкого телосложения, но при этом от всей её фигуры веяло статью и внутренней силой. На вид незнакомке лет семьдесят или даже чуть больше. Сложно определить точнее. Её серые, пронзительные глаза казались такими яркими, что невозможно было не жмуриться, глядя на них. Такие цвета редко бывают у человека в таком возрасте – обычно они немного выцветают и блёкнут. Длинные седые волосы были стянуты в тугой пучок на затылке. Все эти детали мгновенно врезались в мою память. Профессия давно наложила на меня отпечаток: схватывать детали, прятать их глубоко в подсознание, чтобы потом в самый нужный момент доставать, наделяя нового персонажа теми или иными чертами.
Дама стояла, крепко вцепившись в сумочку.
– Вам кого? – спросила я достаточно резко, может, даже враждебно. Виной всему настойчивая громкая трель. Не люблю, когда так звонят. Не люблю, когда бесцеремонно врываются в мою упорядоченную, комфортную жизнь.
– Вы ведь писательница? – спросила женщина сухо и твёрдо.
– Будьте добры, для начала представьтесь сами, – попросила я.
Я не собиралась рассказывать о себе первой встречной, тем более такой бесцеремонной. Возникало только одно желание – захлопнуть дверь прямо перед её носом.
– Меня зовут Варвара Аркадьевна Декабрёва, – представилась незнакомка.
Нарушительница покоя смотрела на меня так, будто надеялась на мгновенное узнавание. Но оставалась неузнанной.
– Извините, мне ни о чём не говорит ваше имя. Кто вы и зачем пришли? – спросила я, держа дверь распахнутой, но в любую минуту готовая закрыть её.
– Совсем недавно вы помогли одному моему другу… Я не имею права выдавать его имени. Он говорил, что благодаря вам многое осознал в жизни. Я прошу вас помочь и мне!
Женщина говорила взволнованно, и её аристократическая бледность сменилась пунцовыми пятнами на щеках.
Плохо соображая, я всё ещё пыталась сопротивляться и говорила:
– Чем я могу вам помочь?
– Говорят, что после ваших книг многим людям становится легче. Напишите мою историю!
Я тру воспалённые от монитора глаза руками, надеясь, что этот жест хоть как-то прояснит ситуацию и заставит исчезнуть ту, которая стоит сейчас прямо передо мной. Ничего этого, конечно, не произошло, и незнакомка продолжала стоять.
– Послушайте, для меня очень ценно то, что вы говорите. Но, я вам не психолог! Не священник. И мой дом – не изба-исповедальня. Уходите, пожалуйста! У меня очень много своих проектов, на которые требуются время и силы.
– Но, для меня это смертельно важно! Вы просто пока не понимаете…
Незнакомка сделала шаг вперёд, пытаясь войти в прихожую. Я резко захлопнула дверь и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Стало дурно и нехорошо. Это действительно был странный поступок для взрослой женщины. Если она читает мои книги и захотела познакомиться лично, то я считаю, что приходить ко мне домой без приглашения, настойчиво трезвонить и пытаться войти – верх невоспитанности, даже наглости.
Развернувшись, я сделала два шага по направлению к кабинету, и опять услышала резкий настойчивый звонок.
– Да что же это такое?! Какое-то сумасшествие.
– Откройте, пожалуйста! Я не могу так уйти. Мне очень нужно с вами поговорить. Мне очень нужно рассказать вам свою историю, – в голосе незнакомки зазвучали просительные интонации. Даже слёзные.
Поколебавшись немного, я повернулась к двери и распахнула её.
Стоящая за ней дама за пару секунд, которые провела за закрытой дверью, вдруг превратилась в старого усталого человека. Не осталось и следа от её спеси и высокомерия. Было понятно, что так просто от неё не избавиться. Да и, признаться честно, я вдруг почувствовала зарождающуюся внутри жажду узнать. Жажду утолить нарастающее писательское любопытство, свойственное всем, кто придаёт любым словам оттенок важности и значимости.
Распахнув дверь шире, сказала:
– Входите! Чего уж…
Декабрёва кивнула и будто снова собралась. Стала натянутая и властная. Такая, какой впервые и нажала на звонок с намерением рассказать о себе всю правду.
Глава 2. Декабрёва. 2024 год
– Варвара Декабрёва… Странным именем наградили меня матушка с батюшкой. Как будто надеялись, что вырастет эдакая Варвара-краса, длинная коса… Отличница. Кандидат каких-нибудь там заумных наук. Да не вышло ни черта. Точнее, выйти-то, может, и вышло. Но явно не то, о чём мечтали родители. Не Варечка у них выросла, а дикое огненное варево… Варюха-горюха. Как называл меня Толик – правая рука и заместитель по дворовым сходкам. От русской томной барышни только белёсые волосы. Да и то стриженные под мальчонку. И огромные голубые глаза. Всегда с холодным прищуром. Нахмуренные, создающие крупную, глубокую складку между бровями, – я провела по единственной глубокой морщине, словно подтверждая свои же слова. – В зеркало я смотреться не особо любила, но иногда подходила и смотрела-смотрела… В эти самые глаза. Даже специально тренировала ещё более суровый взгляд. Победительница дворовых олимпиад по стрельбе самокруток и припрятанным нычкам, от которых потом разносился далеко-далеко запах самогона…
Мы сидели в гостиной писательницы. Я тщательно скрывала волнение за годами выверенной осанкой и положением рук. В моём теле, небрежно откинувшемся на кресло, не было ни намёка на неловкость. Годы, отданные профессии, делали из меня приму везде, куда бы я ни приходила.
– Я закурю?
Может быть, только неуёмная жажда ощутить во рту табачный дым выдавала меня с потрохами. Хотя бы перед самой собой.
Хозяйка квартиры кивнула, и я, поднявшись, взяла сумочку и вытащила из неё пачку Chapman. По комнате поплыл терпко-вишнёвый аромат.
– Вы не вяжетесь с человеком, который когда-либо пил самогон…
Писательница всё ещё смотрела исподлобья и не верила ни единому моему слову. Я чувствовала это по сузившимся каре-зелёным глазам и сцепленным в замок рукам.
– В этом вам уж точно придётся поверить мне на слово. Я не горжусь этим фактом, но и не скрываю. Мне было пятнадцать, и меня не интересовало ничего из того, чем увлекались другие девчонки: ни косметика, ни шмотьё, ни ухажёры. С утра до вечера мы болтались с пацанами по районному центру, отбирая у приезжих (благо распознать их не составляло ни малейшего труда) деньги да разные понравившиеся безделушки.
– Вы занимались гоп-стопом1?
– Да. Даже не столько с целью наживы, сколько забавы ради. Я была одной девчонкой в нашей стае. А мальчишки – волчатами, щетинившимися друг перед другом и передо мной…
Я вздохнула, вспоминая и выпуская кольцо дыма. Совсем непростым делом оказалось копаться в собственных далёких воспоминаниях. Да ещё и выворачивать их наизнанку перед совершенно незнакомым, и более того, пока неприятным мне человеком.
За окном начался ливень. Забарабанил по стеклу со скоростью света и силой молотильни. Я так давно не слышала дождь, что, признаюсь, соскучилась. Поэтому, забыв, где нахожусь, смотрела на бегущие по москитным сеткам крупные капли.
– Мать с отцом не знали, куда девать глаза от стыда, когда меня то и дело спрашивал участковый. Отец читал долгие и нудные нотации, а матушка иногда могла надавать оплеух. После чего я непременно сбегала из дома и становилась ещё злее, ещё необузданнее.
Чтобы писательница могла мне поверить, я принесла с собой вполне реальное доказательство своих слов – потрёпанную чёрно-белую фотографию. Достав её из сумки, протянула. Та взяла с неподдельным интересом. Придвинула поближе. Скорее всего, у неё развивается близорукость. Из-за долгого сидения за монитором. Когда она вернула карточку обратно, я невольно скользнула по ней взглядом. Да. Всё так, как я и описывала: ёршистый ёжик белёсых волос, хмурый взгляд (жаль, что старая бумага не способна передать их цвет).
Даже не знаю, любила ли я свою внешность, будучи подростком. Вряд ли. Наверное, даже не совсем воспринимала себя девушкой. Так… Бесполое озлобленное на весь свет существо.
– Откуда в вас было столько злости?
Каре-зелёные глаза смотрели без осуждения, но с большим желанием понять. Гнев начал меняться милостью. Игорь оказался прав. Эта девушка действительно способна к себе расположить и заставить говорить. Слишком много в ней терпимости… К людям и к героям. Которая порой прячется за излишней резкостью.
– Когда ты ничем по-настоящему не увлечён, не горишь ни одним делом, энергия, предназначенная для созидания, используется совсем для другого. И зачастую это не что иное, как разрушение. Себя и других.
– Неужели вас тогда совершенно ничего не привлекало?
– Нет.
Я встала и подошла к окну. Дождь утих. Мне хотелось выйти и упасть на мокрую траву. Лечь на прохладную, сырую землю и закрыть глаза. Но, к сожалению, я не могла. Эта незнакомая мне девушка была для меня сейчас кем-то вроде святого отца, которому я исповедовалась в сотворённых грехах. В груди что-то заворочалось. Как будто глыба льда трогалась с места. Я закашлялась.
– Может, воды?
Отрицательно покачав головой, я прокашлялась и, вернувшись обратно на диван, продолжила:
– Всё изменилось в один день, который я не забуду никогда. Мы жили в довольно крупном городе. К нам часто приезжали разного рода артисты: циркачи, актёры, певцы. Мама и папа периодически посещали чьи-нибудь гастроли. Я – никогда. До того дня…
Вечер был тёмным и пасмурным, как раз для того, чтобы подкараулить в переулке зазевавшегося прохожего и обобрать. Мы разделились на две группы. Я и Толька должны были изображать влюблённую парочку, а Саня и Гришка – бандюков-грабителей.
От дальнейших воспоминаний закружилась голова и пересохло горло.
– Всё же я попрошу вас принести воды…
Хозяйка квартиры кивнула и скрылась на кухне. Чтобы хоть как-то переключиться и отдохнуть от непростого рассказа, я оглядела обстановку: большой аквариум с водяной черепахой, круглый стол с вазой и васильками в ней, много полок с книгами. Ремарк… Шолохов… Гегель. Девушка любит хорошую классику. Отчего-то захотелось почитать и её произведения тоже. Интересно, о чём она пишет? О любви? О смысле жизни? О чём?
Писательница вернулась, протягивая стеклянный стакан. Я, благодарно кивнув, выпила. Стараясь унять бухающее в груди сердце, продолжила:
– Всё шло гладко. Мы стояли в обнимку с Толиком, боковым зрением осматривая весь проулок. Буквально через десять минут в него свернул мужчина, – я опять потянулась за водой, стараясь унять дрожащие руки. – Он шёл твёрдой, пружинистой походкой, размахивая портфелем. Пройдя мимо нас, повернулся и, улыбаясь, подмигнул, одобряя наш юношеский любовный пыл.
На этом месте я схватилась за стакан, словно он был единственной опорой во всём мире. Но опора оказалась всего-навсего хрупким стеклом… Не удержавшись, я полетела в пропасть того вечера, который снился мне потом так часто, что я боялась засыпать.
Гришка подошёл к нему первым. Попросил закурить. Я не слышала ответ, но ясно увидела блеснувший кастет на его руке. Мужчина осел, падая на асфальт как в замедленной съёмке. Мы с Толькой буквально оцепенели от ужаса, потому что ещё ни разу в наш разбой не примешивались удары кастета. Только словесные угрозы и изредка тычки.
Гришка, словно обезумев, рванул на себя портфель и начал его трясти. Помню, как желтоватые листы, кружась, падали на асфальт рядом с прохожим… А друг всё вытаскивал и вытаскивал их. Пока, наконец, не нашёл кожаное портмоне, в котором почти не оказалось денег.
Мужчина застонал, закрывая голову руками. А Гришка обрушил на него ещё один удар. Он уже тогда был мастером спорта по дзюдо, надеждой нашей городской сборной.
Закрывая глаза, я видела прямо перед собой жёлтые печатные листы каких-то договоров (наверное, мужчина был государственным служащим). Они лежали в луже крови, постепенно становясь бордово-бурыми.
– Гришка подошёл к нам и совершенно чужим, холодным голосом сказал: «Что стоите?! Валим отсюда! Валим…» Толька попытался было ринуться к прохожему, но друг, схватив его за грудки, прошептал: «Хочешь лежать рядом? Так я тебе это устрою…»
Мы побежали. И бежали так быстро, как только могли. Даже не знаю, сколько по времени продолжалось наше бегство. Но, думаю, не меньше тридцати минут. Наконец, Гришка остановился. Мы тоже. Подойдя ко мне, он произнёс: «Никто и ничего не видел! Поняла?» Я закивала.
А он протянул мне руку, держа в ней какой-то помятый маленький листок:
– Это тебе!
Взяв бумагу негнущимися пальцами, я посмотрела на неё. Красивым витиеватым почерком на ней было выведено: «Лебединое озеро», 17 сентября, 20:30, Дворец спорта. Представление начиналось через двадцать три минуты.
Глава 3. Декабрёва. 1958 год
Сжимая в руках билет, я старалась не смотреть на снующих рядом наряженных людей, но меня то и дело толкали роскошные дамы в вечерних туалетах. Их густо подведённые глаза казались отяжелевшими, а губы багровели запёкшейся кровью. Меня передёргивало от их вида и тошнило, но я упорно пробиралась сквозь толпу к входу в зал.
От представления меня отделяло только одно – стоявшая в дверях билетёрша. Или, как я узнала гораздо позже, капельдинер. Чем ближе я подходила, тем шире и испуганнее становились мои глаза.
– Ваш билет?
Я смотрела на неё, не понимая ни того, что она говорит, ни того, что я здесь делаю…
– Ваш билет, девушка?
Голос зазвучал резко и требовательно. Ещё чуть-чуть, и эта обрюзгшая, старая женщина с чётким воротником-стойкой на пиджаке поймёт всё про меня. Всё. И вместо того чтобы впустить внутрь, вызовет милицию и заставит рассказать всё до единой мелочи. Ноги затряслись. Я облизала пересохшие губы и, собрав последние остатки мужества, протянула билет. Лента контроля порвалась под натиском пальцев-сосисок билетёрши. Она сунула мне обратно половинку билета и безучастно отвернулась, продолжая бесконечный поток проверок. А я стояла и смотрела на оборванный край разрыва… Моя жизнь в эту минуту напоминала мне как раз эту бумажку, порванную на части. Вместе с обрывком сотрудница зала забрала и мою прошлую личность, никогда и ничего не боявшуюся, смотрящую дерзко и надменно, и ещё не ставшую соучастницей убийства…
Кое-как преодолев оцепенение, я шагнула в зал, точнее, меня в него внёс людской поток. Поток быстро растекался по своим местам, а я застыла посреди зала. На сцене стояла балерина. Одна. Я впервые видела её не по телевизору, а вживую. Она стояла на одной ноге, даже на самом её носочке, гордо держа спину и голову. Стояла не шелохнувшись, как если бы нога представляла собой не собранную из нескольких костей систему передвижения, а колосс. Монументальный и неподвижный. Сколько же силы было в этом колоссе-ножке? Зрители проходили, не обращая внимания на одинокую балерину. А мне казалось, что я за несколько секунд посмотрела уже весь спектакль, увидев всю его грацию и великолепие.
Однако я всё же прошла на своё место и села. Минут через пять балерина встала на обе ноги и, подарив только мне одной белоснежную улыбку, скрылась за кулисами. Свет погас. Зазвучала тревожная мелодия…
– Ох, как же мне не по себе от звуков гобоя! Столько раз смотрю это представление, а всё равно как впервые, – сидящая рядом женщина взволнованно прижала руки к груди. – А сейчас ещё литавры вступят…
Ни что такое гобой, ни что такое литавры, я не знала. Но безотчётная тревога и волнение от сегодняшнего происшествия заставили меня вцепиться в подлокотники кресла. Занавес медленно открывался…
И перед моим взором предстала именно та балерина. Сейчас она сидела на старой лавке у пруда. Её лицо было подернуто пеленой мечтательности и задумчивости. Гобой усиливал звучание, нагоняя тревогу уже и на девушку. На сцену в чёрном искрящемся облегающем костюме вошёл мужчина. Он был красив сильной, дьявольской красотой… Позади него трепетали красные крылья. Бордовые, почти кровавые. Перед моим внутренним взором мгновенно всплыло искорёженное ухмылкой лицо Гришки и его окровавленные руки. Однажды в кино я услышала выражение: «Моё сердце бухает как гобой…». И только сейчас я в полной мере ощутила правдивость этих слов. Оно бухало и срывалось, срывалось и бухало. А мужчина с крыльями медленно шёл по сцене… Прямиком к прекрасной балерине.
Декорации сменяли одна другую. Белые лебеди с нежной красавицей Одеттой. И её чёрное, полное тьмы, альтер эго – Одиллия в стае таких же порочных лебедей. Я сжимала подлокотники, вперившись взглядом в сцену, не отворачиваясь ни от софитов, ни от блеска костюмов. В тот миг я, наверное, и поняла, в чём подлинная сила искусства: оно способно унести тебя прочь, прочь от крови, злости, насилия, жадности, боли… И даже прочь от самой смерти. От всего, что шагает по людским жизням рука об руку со счастьем и радостью. Я смотрела на сцену, и чёрно-белые ослепительные танцовщицы уносили меня всё дальше и дальше от событий этого вечера.
Когда занавес опустился, поднявшись уже только для выхода артистов, грохнули овации. Зрители подскочили с мест и хлопали, хлопали. А я сидела на месте, обессиленная, будто из моего тела выдавили всё, не оставив ни единой кровинки. Я не могла даже аплодировать. Сила нервного потрясения красотой, грацией и талантом придавила меня, как гидравлический пресс.
Зрители стали расходиться, а я всё сидела и сидела, смотря в одну точку.
– Понравилось выступление? – голос, раздавшийся сбоку, уже не принадлежал моей соседке. Я, резко повернувшись, увидела всего в нескольких сантиметрах от себя лицо той балерины.
– Очень! Очень понравилось!
Девушка улыбнулась, обнажив ровные белоснежные зубы.
– Впервые на балете?
– Да.
Балерина откинулась на спинку кресла и теперь смотрела не на меня, а в потолок.
– Однажды на своём выступлении в первом ряду я увидела женщину, одетую во всё чёрное. Длинный безразмерный балахон, ниспадающий до самого пола. Ровные распущенные волосы, лежащие на подлокотниках. Она смотрела на меня, почти не отрываясь. Всё выступление. А я танцевала так, будто на меня смотрит жюри Гранд Оперы… Зал аплодировал минут десять. Овации не стихали. Когда все зрители, наконец, разошлись, эта женщина сидела на своём месте. Не знаю зачем, но я подошла к ней. Она произнесла только одну фразу: «Есть ремесло, а есть дар. Ремесло кормит тебя, а дар зачастую кормишь ты. Особенно в начале пути. Как бы ни было трудно, всегда помни об этом…»
Девушка замолчала.
– Потом было трудно?
– Иногда почти невыносимо. Нашу труппу расформировали. Платили сущие копейки. Я танцевала везде, где только могла. Но у меня никогда не возникала мысль завязать с балетом. Сегодня, когда я увидела твои глаза, полные восхищения, то поняла, что всё было не зря…
– Вы больше никогда не встречали ту женщину?
Балерина опять повернулась ко мне. Её светло-голубые глаза лучились.
– Встречала. Она часто приходит ко мне на выступление. Сидит непременно в первом ряду. Но почти всегда уходит раньше финала, оставляя на сиденье алую розу.
– Вы так и не узнали, кто это?
– Мне и не нужно. Я и так знаю, кто она…
Я вопросительно посмотрела, но спрашивать вслух постеснялась. А моя собеседница промолчала. Поднимаясь, она протянула мне афишку:
– Это моё следующее выступление. «Красавица и чудовище». Приходи, буду рада.
Я благодарно кивнула, забирая листок. Балерина направилась к выходу за сцену.
– Скажите… – встав, я крикнула, – кого играть сложнее: белую Одетту или же чёрную Одиллию?
