Небо над пропастью

— Ну все, иди, моя хорошая, — сказала мама, и легонько подтолкнула к выходу.

Рита вышла из подъезда, и холодный воздух обжег щеки. Снежинки тут же запутались в ее корзиночке из кос, и она, смеясь, отряхнула их ладонью. На душе было радостно и страшно одновременно.

Она шла по вечернему городу, и прохожие оглядывались на маленькую девочку в серебристом платье, которая одна, без взрослых, шагала по заснеженным улицам, высоко подняв голову. В автобусе на нее уставилась старуха в пуховом платке и долго качала головой, то ли осуждая, то ли восхищаясь. Рита ехала, прижавшись лбом к холодному стеклу, и представляла, как сейчас войдет в Лизин дом.

Дом Лизы она нашла не сразу, хотя адрес знала наизусть.

Рита долго стояла перед массивной кованой калиткой, не решаясь войти. В окнах первого этажа горели разноцветные гирлянды — не бумажные, как у них в школе, а настоящие, электрические, с цветными лампочками в виде шишек и сосулек. У кованых ворот стояли две черные «Волги», а на снегу, возле самого крыльца, валялась оброненная кем-то еловая ветка с остатками серебряного дождика.

Она глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение: сердце колотилось, ладони вспотели.

Лиза, заметив подругу через окно, выбежала навстречу и распахнула калитку:

— Ритка! — взвизгнула Лиза и бросилась обниматься. — Ты пришла! Какое платье! Иди сюда!

Рита неуверенно шагнула на выложенную мраморной плиткой дорожку, присыпанную свежим декабрьским снегом.

Войдя в дом, она замерла в просторном холле. Над головой переливалась огнями огромная хрустальная люстра, стены украшали картины в золоченых рамах, а под ногами лежал ковер с таким длинным ворсом, что в нем почти утопали ботинки.

На Лизе было облегающее платье в черно-белую полоску — тигриные полосы, модные в этот год. Полоски змеились по ткани, сходились и расходились, создавая ощущение движения. Декольте украшала брошь в виде тигриной головы с зелеными камушками вместо глаз. Волосы Лизы были уложены в высокую прическу, перевитую золотистым шнуром. Она была ослепительна.

А самое главное — в прихожей толпились гости, девочки и мальчики из их класса и каких-то других, незнакомых классов, и все они были одеты в полоску. У кого-то — полосатое платье, у кого-то — рубашка в тигриную клетку, у кого-то — хотя бы галстук или лента в волосах. Они стояли стайкой, как стая нарядных зебр, и смотрели на Риту.

На мгновение в прихожей повисла тишина — та неловкая, звонкая тишина, когда все разом понимают, что что-то пошло не так.

Рита замерла на пороге в своем серебристом платье, сияющем, как осколок луны, и вдруг почувствовала себя голой. Чужой. Лишней. Белой вороной, которая по ошибке залетела в стаю попугаев.

— Ой, — вырвалось у кого-то из девочек.

Ирина Евгеньевна выплыла из гостиной — в длинном вечернем платье с леопардовым принтом, с массивными золотыми серьгами в ушах. Она окинула Риту быстрым, как удар хлыста, взглядом — от корзиночки из кос до новеньких белых колготок, — и ее губы сжались в тонкую линию.

У Риты что-то неприятно кольнуло в груди.

— Ах, это та самая Рита, — произнесла Лизина мама таким тоном, будто ей только что сообщили о неожиданной поломке водопровода. — Лиза, проводи подругу в зал.

Но Лиза уже тащила Риту за руку в гостиную, не дав ей опомниться.

Рита оглушенно озиралась по сторонам. Всё вокруг было красивым и дорогим. Все сияло: на потолке висела хрустальная люстра, каждая подвеска которой дрожала и переливалась от музыки, льющейся из японского магнитофона.

Посреди зала стояла ель — высокая, под потолок, украшенная не бумажными флажками, а стеклянными шарами, серебристыми сосульками и гирляндой, которая мигала в такт музыке. Под елкой лежали горы подарков в блестящей обертке, перевязанные атласными лентами.

У стены был накрыт стол: бутерброды с красной икрой, салат оливье в хрустальной вазе, копченая колбаса, нарезанная прозрачными кружочками, и целая батарея бутылок лимонада «Буратино» и «Тархун». Ей казалось, что даже воздух здесь другой — пахнет мандаринами, духами и еще чем-то, что Рита не могла определить. Может быть, запахом богатства.

— Девочки, смотрите, какое у Риты платье! — громко объявила Лиза, выводя подругу в центр зала. — Как у Снежной королевы! Правда, красиво?

Гости закивали. Кто-то из мальчиков присвистнул. Но Рите казалось, что все взгляды колючие, оценивающие, и каждый сейчас думает: «А почему она не в полоску? Почему она не знала? Неужели ей никто не сказал?»

Весь вечер Рита просидела на краешке дивана, обитом светлой, чуть скользящей тканью. Она старалась занимать как можно меньше места. Ей казалось, что серебристое платье кричит, привлекает к себе внимание, и она инстинктивно поджимала ноги и теребила бант. Лиза, добрая душа, то и дело подбегала к ней, тащила танцевать, угощала лимонадом, устроила конкурс на лучший наряд и громогласно объявила победительницей Риту. Ей даже вручили приз — шоколадного Деда Мороза в золотой фольге.

Но это было похоже на милостыню. Рите казалось, что даже шоколадный Дед Мороз смотрит на нее с укоризной: «Что ты здесь делаешь, девочка? Ты белая ворона. Твое место не здесь».

Она видела, как Ирина Евгеньевна, проходя мимо с бокалом шампанского, бросила на нее еще один взгляд — скользящий, брезгливый, словно на муху, севшую на край стола.

Когда за окном грохнули первые петарды, а гости бросились на улицу смотреть фейерверк, Рита незаметно встала и подошла к окну в углу гостиной. За стеклом, в темном морозном небе, рассыпались разноцветные искры — красные, зеленые, золотые. Они вспыхивали и гасли, отражаясь в ее серебристом платье. Ей вдруг вспомнилась мама, ее заплаканное лицо, бабушка с вязальным крючком, их тесная комната, пропахшая подгорелым маслом. И ей страшно захотелось домой. Не в этот сверкающий зал, а туда, где всё понятно, где нет этих оценивающих взглядов, где она не белая ворона, а просто Рита.

Она еле дождалась, когда праздник закончился.

Когда гости начали расходиться, а Лиза в прихожей прощалась с каждым, раздавая фанты и конфетти, Рита тихо выскользнула за дверь. Она спускалась по мраморной лестнице, и ее серебристая юбка подметала ступеньки, а пайетки на лифе вспыхивали в такт шагам под светом уличного фонаря.

На улице снова пошел снег — мелкий, сухой, колючий. Рита запрокинула голову и долго стояла, глядя в черное небо, откуда сыпались на землю мириады снежинок. Они падали на ее лицо, на голые руки, на пышную юбку. Она стояла одна в пустом заснеженном дворе, маленькая серебристая фигурка среди белого безмолвия. И никого не было рядом, чтобы сказать ей, красива она или нет, правильное ли на ней платье и кто она такая на самом деле.

После праздника она с ужасом ждала, что Лиза обидится на нее и перестанет с ней дружить. Но после Нового года девочки еще больше сдружились, не расставались ни на уроках, ни на переменах.

А однажды вечером раздался требовательный звонок в дверь. Мама открыла дверь, и оказалось, что это пришла Лизина мама, Ирина Евгеньевна.

Рита подошла к своей двери, чтобы подслушать разговор.

— Я не хочу, чтобы наши дочки дружили, — сказала Ирина Евгеньевна строгим голосом. — А если быть точнее, я категорически против их дружбы.

Мама пыталась сохранять хладнокровие и не вступать в споры, которые, как она хорошо знала, добром не заканчиваются. Но все же не выдержала.

— Не всем суждено родиться с серебряной ложкой во рту, — как можно спокойнее ответила она.

— Вы прекрасно знаете, что дело совсем не в этом.

Лизина мама сморщила нос от брезгливости, осмотрев окружающую обстановку:

— Я промолчу о том, в каких условиях живет ваша девочка. Вы и сами прекрасно знаете, что им не нужно так тесно общаться.

Мама ничего не ответила.

А перед уходом Ирина Евгеньевна сказала:

— Если вы хотите, чтобы у вашей девочки было будущее, вы должны запретить ей дружить с моей дочерью.

— А вы, конечно, считаете, что у нас по-прежнему рабовладельческий строй, и вы здесь хозяева жизни, а мы ваши рабы? — вопросом ответила Ритина мама.

Ирина Евгеньевна ушла, громко хлопнув дверью. Прислонившись к стене, Рита закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Глава 4. Синий чулок

После ухода Лизиной мамы в коридоре еще долго висел запах ее духов — сладкий, удушающий, чужой, который, казалось, пропитал даже пыльные половицы и старые обои. Рита забилась в свой угол, села на скрипучий венский стул и прижалась щекой к прохладной столешнице. За окном моросил мелкий, нудный дождь, и капли, срываясь с карниза, монотонно барабанили по жестяному отливу, словно отсчитывая секунды ее невесёлых мыслей.

Она думала о том, почему они так плохо живут. Нет, не так: почему ощущение этой «плохости» вползло в их дом и поселилось здесь прочно, как запах подгорелого масла, который не выветрить никаким сквозняком. Умом Рита понимала: соседи по коммуналке — например, вечно пьяный слесарь дядя Коля или старуха Клавдия с её тремя кошками и вечной кастрюлей пустых щей — живут ещё хуже. Они даже завидуют. Она сама слышала, как Клавдия шипела вслед маме: «Ишь, в ателье ходят, платья к Новому году шьют... Баре!» Но от этого «превосходства» Рите почему-то становилось только гаже, будто ее, чистую и нарядную, обмакнули лицом в чужое грязное бельё.

Ещё непонятнее было то, почему Ирина Евгеньевна так сильно не хочет, чтобы они с Лизой дружили. Да она просто в лице меняется, когда видит девочек вместе. Перед внутренним взором Риты тут же всплыл образ завуча: высокая причёска, похожая на застывшее безе, острый нос и маленькие, всегда презрительно сощуренные глаза. Сейчас эта женщина брызжет ядом, как ядовитая кобра. Рита представляла, как та нашептывает Лизе что-то злое, пытаясь очернить подругу.

Был, впрочем, один случай, о котором Рита никому не рассказывала, но который соседи помнили хорошо. Она училась тогда классе в третьем и возвращалась из школы одна. На лестничной клетке их третьего этажа сидел Вовка — сын вечно пьяного слесаря дяди Коли. Мальчишка горько, беззвучно плакал, размазывая сопли по щекам, и прижимал к себе локоть со свежей ссадиной.

— Папка сегодня жутко злой, — прошептал он, завидя Риту. — Сказал, ремень возьмёт.

Рита знала, что такое пьяный дядя Коля. Знала она и другое: на кухне как раз сидит Клавдия — та самая злыдня с кошками, которую во дворе не любили, но которая была ответственной по этажу и имела странную, сварливую власть над местными мужиками. Клавдия могла накричать на кого угодно, и её боялись даже такие отмороженные, как дядя Коля.

— Знаешь что, — сказала Рита, присев рядом с Вовкой на корточки. — Ты сейчас иди к тёте Клавдии. Скажи, что я просила. Скажи, что тебе уроки сделать помочь надо, а папка твой занят. Посиди у неё, пока он не остынет.

Вовка кивнул и убежал. Рита пошла к себе и тут же забыла об этом разговоре — мало ли, кому она советовала что-то на бегу?

Через неделю она случайно услышала, как Клавдия за чаем рассказывала соседке по коммуналке: «Прихожу, а он, ирод, с ремнём стоит. Я ему: «Ты что ж над дитём измываешься?» А он мне: «Не твоё дело». Но я участковым пригрозила. Живо убрал ремень-то. А Вовка потом и говорит: «Мне Рита сказала к тебе идти». Надоумила девка, шибко умная у Петровны внучка, много видит».

Тогда Рита впервые почувствовала странный холодок в животе. Не гордость, а именно холодок. Она не предсказывала ничего — просто знала, что Вовку бьют, и знала, что Клавдия — единственная, кого слесарь побаивается. Но соседи уже начали поглядывать на неё иначе. С каким-то новым, цепким вниманием, словно прикидывая, что ещё она может заметить.

Сейчас, лёжа щекой на прохладной столешнице и слушая, как моросит дождь, Рита вспоминала тот случай без всякого удовольствия. Она думала о том, как устроен мир взрослых — и школьных завучей в особенности.

Так и Ирина Евгеньевна. Конечно, у неё в школе вся власть. Завуч есть завуч, и учителя подчиняются ей, словно оловянные солдатики в её личной, вылизанной до стеклянного блеска армии. Даже Мария Валерьевна, которая поначалу Рите казалась доброй, теперь при виде Ирины Евгеньевны вытягивалась в струнку и начинала улыбаться слащавой, заискивающей улыбкой.

Но этих двоих, Риту и Лизу, никто не мог разлучить. Их дружба была странной, сотканной из противоречий, как лоскутное одеяло, но оттого не менее прочной. Казалось, сама природа, создавшая одну сверкающей бабочкой, а другую — малозаметной ночной молью, теперь посмеивалась над людскими законами.

Время шло, девочки становились старше, и чем сильнее Лиза расцветала внешне, тем очевиднее становилась её внутренняя пустота. К средним классам выяснилось то, о чём Рита и так догадывалась: Лиза ничегошеньки не понимает. Ни в математике, где логарифмы для неё были нагромождением бессмысленных закорючек, ни в химии, где она путала формулу воды с серной кислотой, ни в физике, которая и вовсе представлялась ей тёмным лесом из непроизносимых терминов. Она даже не старалась что-то понять, глядя на доску пустым, отсутствующим взглядом, пока её тонкий пальчик выводил на полях тетради бесконечные узоры. Родители нанимали Лизе лучших репетиторов — седых профессоров с трясущимися портфелями, ученых тётенек с пучком на затылке, но толку от них было, как от козла молока. Лиза смотрела на них с королевской снисходительностью, зная, что деньги решают всё, и через час-другой притворной муки витиевато выпроваживала их вон.

— Рита, ну помоги, а? — тянула она жалобно, и голос её звенел, как хрустальный колокольчик. Она клала свою холёную ладонь с перламутровыми ноготками на руку Риты. — Ну почему я такая глупая? Почему я ничего не понимаю?

И Рита в сто первый раз, с терпением, которое могло бы тронуть камень, объясняла задачу. Она грызла кончик карандаша, чертила стрелочки, рисовала овалы молекул, тихо и внятно диктовала правила правописания. Она решала за Лизу все контрольные, и это стало их общей тайной. Рита быстро научилась подделывать её летящий, капризный почерк — каллиграфический бред, где буквы «т» и «ш» путались в немыслимом танце. Учителя всё знали. Они не могли не знать, видя, как в тетради у главной красавицы школы на контрольной по алгебре внезапно просыпается железная логика, но на следующий день у доски она не может и слова сказать. Но они закрывали глаза на это мелкое преступление. Это пустяк. Несущественная мелочь в великой иерархии, где дочь завуча не может получить «неуд».

Зато когда Лиза входила в двери школы, мир вокруг замирал. Словно по мановению волшебной палочки, все рты открывались, а лица поворачивались в ее сторону. Она несла себя, как драгоценную вазу эпохи Мин. Школьная форма считалась обязательной, но для Лизы законы моды были выше писаных людьми уставов. Она превращала унылое коричневое платье в произведение искусства, подгоняя его по фигуре так, что оно сидело как вторая кожа, или украшая таким воротником, от которого у учительницы домоводства случался нервный тик.

Сегодня она могла прийти на высоких каблуках, цокающих по школьному паркету как холостые выстрелы, и тогда каждый ее шаг отдавался дрожью в душах старшеклассников. Завтра — в сверкающей куртке-ветровке, на спине которой извивался огнедышащий дракон, сжимающий в когтях едва прикрытую девицу с разметавшимися рыжими волосами. Послезавтра — с причёской, которая стоила её матери половину зарплаты какой-нибудь уборщицы: на висках выстрижены причудливые зигзаги, а затылок украшен сложным переплетением косичек, напоминающих то ли корону, то ли гнездо диковинной птицы. Ее волосы, густые и темные, то струились шелком по плечам, то были забраны в высокий хвост, перехваченный золочёным шнуром.

Учителя смотрели на это безобразие и молча хватали ртами воздух, словно выброшенные на берег рыбы. Классная руководительница, доведённая до белого каления, однажды попыталась сделать Лизе замечание на линейке:

— Воронцова, ты похожа на рекламную тумбу, а не на советскую школьницу!

Лиза, не моргнув глазом, улыбнулась голливудской улыбкой и сказала четко и громко:

— Чувство прекрасного, к сожалению, не всем даётся природой.

Завуч Ирина Евгеньевна, присутствовавшая при этом, демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что изучает полет осенней вороны. Все сходило Лизе с рук. Любая шалость, любой вызов, любая дерзость оборачивались для нее триумфом, а Рита в такие моменты чувствовала себя серой тенью, синим чулком, который нужен лишь для того, чтобы эта яркая бабочка не свалилась в лужу собственного невежества.

Кульминацией этого странного союза, его самым ярким и самым позорным воплощением, стал школьный спектакль в седьмом классе. Ставили «Снежную королеву» — выбор пал на эту сказку стараниями Ирины Евгеньевны, которая посчитала, что роль холодной и величественной королевы идеально подходит её дочери. И она не ошиблась.

Когда Лиза появилась на сцене в сверкающем белом платье, расшитом стеклярусом так, что он колол глаза, в зале воцарилась абсолютная тишина. Она двигалась медленно, чеканя шаг, и её красивое лицо застыло маской высокомерного спокойствия. Это был не талант перевоплощения, а сама суть Лизы, выплеснутая на подмостки.

Рита сидела за кулисами, сжимая в потных ладонях смятый листок с текстом роли Маленькой разбойницы — единственной живой и дерзкой роли в этом ледяном царстве. Она ненавидела и боялась сцены, мечтая только о том, чтобы все поскорее закончилось. И тут случилась катастрофа. В середине второго акта, во время ключевого монолога, где Снежная королева должна была произнести длинную, полную метафор речь о вечности и ледяном разуме, Лиза запнулась. Она забыла текст. Совсем.

В зале повисла вязкая, как сироп, пауза. Ирина Евгеньевна на первом ряду нервно сжала программку. Лиза стояла, словно прекрасная ледяная статуя, которую забыли наделить даром речи. Её растерянный взгляд заметался по залу, и в этот момент она была не королевой, а испуганной девчонкой, загнанной в ловушку собственным тщеславием. И тогда Рита, повинуясь безотчетному порыву жалости, шагнула из-за кулисы. Она, Маленькая разбойница, которой по роли здесь быть не полагалось, подошла к королеве, взяла её за ледяную руку и, глядя прямо в пустые глаза одноклассницы, громко, четко, слово в слово прочитала забытый монолог. Она читала его как стихотворение, которое знала наизусть — потому что знала его наизусть. Она учила роль вместе с Лизой, как учила с ней все уроки, решала все задачи, брала на себя все её трудности.

Зал, опомнившись, взорвался овацией. Все решили, что так и было задумано — такой авангардный режиссерский ход. Учительница литературы вытирала платком глаза от умиления. Лишь одна Рита, стоя на сцене под светом софитов, чувствовала, как горит лицо. Это был не успех. Это был диагноз. Она, как суфлер в жалкой будке, озвучила пустую оболочку, и теперь это увидели все. Вернее, могли бы увидеть, если бы захотели. Но зал рукоплескал красоте, а не смыслу.

Только на заднем ряду, в тени, один зритель хлопал не красавице-королеве, а маленькой разбойнице, которая только что подарила ей голос. Андрей знал правду — он всегда сидел достаточно далеко, чтобы видеть то, чего не замечали другие. И его ладони горели от хлопков ещё долго после того, как занавес опустился.

За кулисами Лиза, ещё не снявшая корону, бросилась Рите на шею и расцеловала её.

— Ты моя спасительница! — прошептала она. — Я бы без тебя пропала!

И в этом шёпоте было столько искренней, детской благодарности, что горечь на языке Риты тут же сменилась привычной, удушливой сладостью. Все сомнения Риты отступали именно в такие моменты.

Потому что только наедине, без свидетелей, Лиза позволяла себе быть настоящей — испуганной и глупой девчонкой, которая боится разочаровать свою жесткую и властную мать. Эта сцена стала идеальной метафорой их дружбы: одна всегда на троне, под светом, но немая и пустая, а другая — в тени, но именно её голос наполняет королеву жизнью.