Небо над пропастью

Нянька смотрела на бабушку, едва ли не открыв рот, на ее лице чувство превосходства сменялось гримасой презрения, и она явно не находила слов, чтобы достойно ответить.

Лиза подошла к Рите и тихонько сказала:

— Не бойся, я завтра уговорю няню, мы снова придем сюда, в парк, и ты приходи. Хорошо? С Лялей поиграем! Вы же должны на прием к доктору придти, он вам назначил!

Рита сквозь слезы улыбнулась.

Тамара схватила упиравшуюся Лизу за руку и быстрым шагом направилась к выходу из парка.

Ночью Рита долго не могла уснуть. Ей очень хотелось разбудить маму или бабушку, и спросить, почему она всегда оказывается во всем виноватой? Слезы лились рекой.

Почему мама жаловалась бабушке, что у нее от Риты болит голова? Почему мама говорила, что у нее болела грудь, когда она кормила Риту грудным молоком? Почему мама жаловалась бабушке, что Рита ей всю жизнь испортила? И почему мама никогда ее не защищала, хотя бы от соседских злых мальчишек? Почему именно Рита всегда во всем виновата?

Тяжелые размышления прервались светлой мыслью о скорой встрече с Лизой, и Рита наконец спокойно заснула.

Но бабушка наотрез отказалась ходить в парк, где гуляют такие нехорошие и больные на голову женщины. Больше они с Лизой не виделись, и Рита скучала. Ей очень хотелось покатать Лялю на коляске, поиграть в доктора, и еще покататься на качелях с подружкой.

Но бабушка больше не водила ее в городской парк и сказала гулять теперь во дворе, где все свои и живут нормальные люди, а не буржуи. Рита с тоской смотрела на улицу через маленькое тусклое окошко.

Вечером она все же решилась выйти во двор, но бабушки, сидевшие на скамейке, тут же начали совать ей в рот шоколадные конфеты, приговаривая:

— Вот же какая девочка красивая родилась! Это же надо — уродиться такой красавицей. Настоящую куклу Елена родила!

Рита знала, что мама придет с работы и с самого порога начнет злиться на бабушку:

— Опять Ритка конфеты во дворе ела? Снова я для вас буду ужин готовить, который никто есть не будет?

Мама и бабушка постоянно ссорились, почти каждый день. Рита старалась закрывать уши и глаза, чтобы не слышать и не видеть их перепалок.

Конечно, в их дворе были другие дети, но Рита не хотела с ними играть. Она тяжело вздохнула, и медленно и угрюмо поплелась домой, спрятав конфеты в кармашек поношенного платьица.

— Бабушка, почему у Лизы есть няня? — спросила она дома. — Лиза ведь уже большая, она сама может гулять.

— Есть богатые, а есть бедные, — просто объяснила бабушка. — Мы с тобой, Рита, бедные, а Лиза со своим папой директором, фифой мамашей и безмозглой дурой нянькой — богатые. Их водитель на машине возит, они ножками, как обычные люди, ходить не могут и не хотят.

— А мы с тобой можем! — весело сказала Рита. — Мы с тобой ножками куда угодно дойти можем! Да? Сходим завтра в парк погулять?

— Ах ты, хитрая лиса! — засмеялась бабушка. — Нет, так далеко не пойдем, это у тебя ножки молодые, а мои уже еле ходят. Иди во дворе погуляй!

— Я уже гуляла, там неинтересно, — Рита обиженно уселась на свою кровать и уставилась в окно. Пейзаж за окном за это время нисколько не изменился, все такой же безрадостный.

Мама, как обычно, домой пришла поздно, уставшая и злая. Рита уже лежала в своей постели, за ситцевой занавеской, когда услышала громкий разговор.

— Вот скажи мне, что столько времени на вашей работе можно делать? — спросила бабушка. — За ребенком совсем не смотришь. Зачем было рожать, если мать из тебя никудышная?

— У меня партсобрание было, кто-то же должен деньги зарабатывать и о карьере думать, — огрызнулась мама.

— Знаем мы ваши собрания. Жила бы с мужем, не надо было бы работать каждый день допоздна, — бабушка каждый раз заводилась, и снова повторялась одна и та же песня.

— Мама, не начинай! — сказала мама. — Смени уже пластинку. И давай потише говори, а то ребенок услышит.

Дальше они перешли на шепот, и Рита больше ничего интересного не услышала.

На следующий день, когда бабушка забрала ее из садика, Рита спросила:

— Бабушка, а почему у всех есть папы, а у меня нет?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказав это, бабушка сильно дернула ее за руку.

Рита насупилась, ей очень хотелось знать, куда делся их папа, и почему он от них ушел. Не обращая внимания на недовольное ворчание бабушки, она все же решилась спросить:

— Бабушка, а где он, мой папа? Ведь он же был раньше?

— Был — да сплыл, — ответила бабушка. — Хватит мне вопросы задавать, спроси у матери своей. Если, конечно, ее дома когда–нибудь застанешь.

Рите стало обидно за маму, и она сказала:

— Мама хорошая. Почему вы все время ссоритесь?

По тому, как бабушка тяжело вздохнула, Рита поняла, что продолжать разговор она не намерена.

— Сильно ты, Ритка, любопытная. Столько вопросов задаешь, у меня столько ответов нет. Давай лучше, в библиотеку тебя запишем, будешь в книжках все ответы находить? — предложила она, и тяжело вздохнула:

— Может, книжки тебя объяснят, что в мире справедливости нет, а то у меня не получается.

На следующий день они зашли в детскую библиотеку, и с этого дня Рита стала много читать. С бабушкой они стали ходить выбирать книжки с картинками для дошколят.

Бабушка даже стала меньше пить, и теперь, вместо того чтобы сидеть с собутыльниками за деревянным столом во дворе, готовила Лизе на ужин омлет, а потом читала ей рассказы и сказки из детских книжек. Однажды, водя пальцем по строчкам, Рита вдруг поняла, что сама может сложить буквы в слово «МА-МА». Она произнесла его вслух, удивленно замолчала, а бабушка, помешивавшая омлет на сковороде, обернулась и улыбнулась.

А поздним вечером, пока ждали маму с работы, они с бабушкой играли в лото. Рита научилась хорошо считать и знала уже все цифры и буквы. Она дождаться не могла, когда уже пойдет в школу и начнет учиться там всему новому и интересному.

Глава 3. Школа

Наступил долгожданный день 1 сентября.

Рите было очень интересно, как там будет в школе. Благодаря бабушке, она довольно бегло научилась читать, и, перечитав детские книжки, взялась за небольшие повести и даже романы.

Мама первого сентября работала в утреннюю смену, и в школу Риту отвела бабушка. Она быстро нашла классного руководителя и записала Риту в первый «А» класс.

В стайке стоявших на крыльце возле учительницы детей Рита увидела Лизу, красивую и нарядную, в белом кружевном переднике и с уложенными волосами. Она удивилась встрече со старой подружкой, и жутко обрадовалась.

Лиза тут же подошла и, как в детстве, взяла Риту за руку.

Прозвенел первый звонок, и они парой пошли в свой класс.

Учительница хотела посадить Риту за вторую парту, а Лизу за первую, но Лиза твердо сказала:

— Мы с Ритой будем сидеть вместе. Посадите нас вдвоем за первую парту!

А потом, как взрослая, важно добавила:

— Этот вопрос не обсуждается.

Учительница легко согласилась. Рите показалось это странным, но она подумала:

— Как же мне повезло с подружкой! И какая Лиза интересная, она знает столько важных слов.

На первом уроке они успели только познакомиться с учительницей Марией Валерьевной и другими ребятами. Им рассказали, что такое звонок с урока и на урок, и что в классе нужно сидеть тихо, слушать учителя, и не болтать по пустякам.

— А на перемене можно бегать? — спросил один из мальчиков, стриженый белобрысый Алешка.

— Можно, — улыбнулась классная Мария Валерьевна. — Только в пределах разумного, конечно. И ни в коем случае не толкаться и не сбивать друг друга с ног.

Рита хотела спросить, что означает выражение «в пределах разумного», но не успела. Она встала из-за парты, и ее тут же чуть было не сбили с ног устремившиеся к дверям одноклассники.

А после пролетевшей как один миг перемены классная сказала:

— А сейчас к нам придет завуч, скажет вам несколько напутственных слов.

В кабинет вошла модно одетая женщина с высокой прической, в которой Рита с удивлением узнала Лизину маму. Ей показалось, что Ирина Евгеньевна изменилась в лице, увидев сидевших за одной партой девочек.

Но она держала марку, и напыщенно произнесла торжественную речь, а потом пожелала детям хороших отметок.

— Вы должны благодарить нашу страну за то, что вам дана возможность учиться и приобретать профессию, для вас созданы все условия. Раньше у детей такой возможности не было, а некоторые и сейчас живут в ужасных условиях, и не хотят учиться в школе.

При этих словах Ирина Евгеньевна посмотрела прямо на Риту. Рита съежилась, ей захотелось выскользнуть из кабинета.

Окинув еще раз недобрым взглядом подружек, и буквально пригвоздив Риту взглядом к деревянной поверхности парты, Ирина Евгеньевна величественно выплыла из кабинета.

Рита расстроилась, и растерянно оглянулась назад — видел ли кто-нибудь минуты ее позора. С задней парты, из-за плеча вертлявого Алешки, на неё смотрел белобрысый мальчик Андрей. Он не смеялся вместе со всеми, не шептался с соседом по парте. Он просто смотрел — и в его светлых глазах стояла такая жалость, что, встреться Рита с ним взглядом, ей стало бы ещё больнее. Но она не встретилась. Она вообще редко смотрела на задние парты.

Андрей опустил голову и принялся что-то рисовать на полях тетради. Но ещё долго его уши горели — то ли от стыда за неё, то ли от своей собственной беспомощности.

Риту после школы встретила бабушка. А за Лизой подъехала черная «Волга» с водителем. Водитель вышел из машины и открыл дверь, пропуская Лизу внутрь блестящего монстра. Лиза через стекло помахала Рите рукой. Другие дети восхищенно смотрели на сверкающую машину.

Через месяц Рита поняла, что никто из класса не умеет читать и считать так хорошо, как она. Но ее не вызывали к доске и не хвалили, хотя она с завидным постоянством тянула руку и просила ее вызвать.

— Рита, будь скромнее, — сказала Мария Валерьевна. — Другие детки тоже хотят ответить, мы же не можем постоянно одну тебя слушать.

Зато Лизу хвалили за все, что бы она ни сказала, и как бы ни ответила, даже если она несла откровенные глупости.

Рита снова начала тянуть руку, пытаясь заслужить похвалу учительницы. Но ее почему-то только ругали. И после нескольких попыток она перестала привлекать к себе внимание, стараясь сидеть безмолвной и незаметной мышкой.

Тяга к учебе к новому году у нее пропала окончательно. Рита никак не могла понять, почему Лизу все время хвалят, а ее постоянно ругают. Рите расхотелось учиться. Совсем.

Однажды на уроке физкультуры, когда дети парами заходили в зал, Рита вдруг остановилась возле Алешки — того самого белобрысого мальчика, что вечно вертелся на задней парте. Он как раз хвастался перед другими мальчишками, что сейчас залезет на самый верх шведской стенки и спрыгнет.

— Не прыгай, — тихо сказала Рита, ни к кому конкретно не обращаясь. — У тебя шнурок развязан. Зацепишься и упадёшь.

Алешка скорчил рожу, но другие мальчишки заржали. Кто-то крикнул:

— Алешка, тебя девчонка учит!

Он, разумеется, не послушался. Дёрнул плечом и полез наверх. Спрыгнул он всё-таки — только не так, как хотел. Шнурок зацепился за нижнюю перекладину, Алешка дёрнулся, потерял равновесие и рухнул на мат, ударившись локтем. Ничего страшного, даже синяка не осталось, но физрук накричал на него за баловство, а Ленка Сорокина тут же зашептала: «Смотрите, Ритка же говорила ему!»

Рита сама испугалась. Она не знала, откуда это взялось — просто заметила развязанный шнурок и подумала о самом очевидном. Но Ленка уже смотрела на неё с каким-то новым, оценивающим интересом.

К счастью, уже через пару дней об этом забыли. Слишком много было других событий — подготовка к Новому году, репетиции, предвкушение каникул. Но Ленка, как выяснилось позже, не забыла.

Бабушка только удивлялась, почему внучке, такой умнице, не ставят пятерок, и однажды Рита услышала разговор бабушки и мамы.

— Ты, наверное, виновата, что эта змея, жена вашего директора, ненавидит Риту? — спросила бабушка у мамы. — Такой талантливый ребенок, а из-за этой крашеной кобры совсем учиться перестал. Конечно, в их руках и власть, и деньги. Поговорила бы с директором, а то за бедную Ритку и заступиться некому. Мужа-то профукала, мозгов у тебя нет.

Мама заплакала и резко ответила:

— Мама, не начинай! Что ты хочешь сказать? Все время обвиняешь меня в том, что я одна, что муж нас бросил и ушел. Я что могу сделать?

— Не ушел бы, если бы мозги у тебя были, — зло ответила бабушка.

Рита никогда не могла спокойно выносить маминых слез. Ей стало очень обидно за маму, и с того самого дня она начала тихо ненавидеть бабушку.

Теперь она часто думала о том, почему папа их оставил. Она не сказала ни бабушке, ни маме, что хорошо помнила тот последний раз, когда она видела своего любимого папочку, ведь ей тогда было уже четыре года.

И она хорошо знала, что папа ее обожал и все время называл своей малышкой. Он сам всегда забирал ее из садика, приносил что-нибудь вкусное. Она всегда знала, что он ее очень любит, и всегда о ней заботится.

А в тот ужасный день папа взял ее на руки и сказал:

— Малышка, мы с твоей мамой больше не можем жить вместе. Я ухожу. Прости меня. Но я тебя очень люблю, и всегда буду любить. Дочка у меня одна. Ты, Ритуля, мое счастье, моя радость, моя любовь. Помни всегда об этом, хорошо? Ты всегда будешь в моем сердце, а я буду в твоем. Просто помни, что я тебя очень-очень люблю, и всегда думаю о тебе.

Боль от ухода папы с того самого дня жила в ней постоянно, может быть, именно поэтому она так отчаянно цеплялась за маму, когда мама уходила. Больше всего на свете Рита боялась, что в один ужасный день и мама так же внезапно исчезнет навсегда.

В школе на перемене, когда гул голосов метался под высокими сводами коридора, а воздух был пропитан запахом мела и мандаринов, Лиза, поправляя блестящую заколку в волосах, небрежно сказала:

— Рита, я приглашаю тебя на Новый год к нам домой. Будет настоящий бал!

Рита замерла, теребя край белого кружевного фартука. В груди у нее что-то сладко сжалось, но тут же холодок тревоги пробежал по спине.

— Ой, Лиза, я даже не знаю. А твоя мама не будет против? — обеспокоенно спросила она, глядя куда-то в сторону, на трещину в стене. — Они меня не очень любят, твои родители.

— Да ты что, Рита! — Лиза беззаботно тряхнула головой, и ее идеально уложенные локоны качнулись, как театральный занавес. — И мама, и папа всегда выполняют все мои желания. Если уж я захотела пригласить тебя, значит, они будут очень рады.

Но дома, в тесной комнате, пропахшей старыми вещами и папиросным дымом, эти слова рассыпались в прах. Бабушка, сидевшая у окна и штопавшая чулок, только поджала тонкие губы, а мама, устало помешивая суп в облупленной кастрюле, тяжело вздохнула:

— Не надо тебе к ним ходить. Гусь свинье не товарищ.

Рита переводила взгляд с бабушки на маму, чувствуя, как внутри закипает непонятная обида. Ей казалось, будто ее, легкую и счастливую, внезапно окунули в мутную воду.

— А что это такое — гусь свинье не товарищ? Что обозначает эта пословица? — удивленно спросила она, и голос ее дрогнул.

— Это значит — они баре и бояре, а мы у них на побегушках, — отрезала мама, с грохотом опуская крышку на кастрюлю.

Слово было колючим, непонятным и обидным.

— А что такое «на побегушках»? — тихо, но упрямо спросила Рита, пытаясь поймать мамин взгляд.

Бабушка с мамой переглянулись — быстро, тревожно, словно сообщницы, которых застали врасплох. Бабушка, поправив сползающие на нос очки в железной оправе, стукнула вязальным крючком об стол и сказала нарочито строгим голосом:

— Сильно ты любопытная, Маргарита. Я тебе книжки для чего из библиотеки беру? Иди в постель, почитай перед сном! Там умные люди за тебя все уже придумали.

Рита послушно юркнула под колючее шерстяное одеяло, но сон не шел. За тонкой стеной, оклеенной пожелтевшими обоями, сначала было тихо, а потом звуки стали пробиваться, как вода сквозь прохудившуюся крышу. Она услышала, как мама и бабушка снова заговорили, и звук их голосов был похож на шипение раскаленного утюга. Рита, стараясь не скрипнуть пружинами старой кровати, сползла на холодный пол и на цыпочках подошла к двери, припав ухом к тонкой фанерной щели.

Бабушка, стараясь приглушить голос, но срываясь на свистящий шепот, прошипела маме:

— Что же ты правду дочке не расскажешь? Так и будет она в небесах витать, пока нос об землю не расшибет!

— Мама, не начинай! — голос матери звенел от напряжения, как слишком сильно натянутая струна. — Только не сегодня.

— Нечего было рожать ребенка, если заниматься им не можешь! — в голосе бабушки прорезался металл, тот самый, от которого у Риты всегда начинали холодеть ладони. — Сдала дочку на руки мне, а сама...

— Если бы ты не пила, я бы не собиралась уйти от тебя и выскочить замуж в восемнадцать лет! — взорвалась мама. Голос ее задрожал от давней, запрятанной глубоко внутрь боли. — Думаешь, легко с тобой жить? По струнке ходить, каждую копейку в кулаке прятать? Да я не только замуж, я в проститутки бы пошла, хоть на панель, лишь бы от тебя подальше!

Спор разгорался, как сухой хворост, брошенный в печку. Слова сталкивались, трещали, и вдруг бабушка в пылу ссоры выкрикнула так громко, что Рита отшатнулась от двери, как от удара:

— Шлюха! Шалава!

Эти грубые, незнакомые слова хлестнули по лицу, по глазам, по сердцу. Рита не знала их значения, но ей стало больно и неприятно, до слез обидно за маму. Эти слова были гадкими, грязными и злыми, их хотелось немедленно стереть из памяти.

Мама подошла к ее кровати и тихо села на уголок. Рита закрыла глаза, сделав вид, что давно спит, и ничего не слышала.

Мама долго сидела неподвижно, а потом начала плакать навзрыд.

— Бедная моя девочка! И зачем ты только родилась на свет? — говорит мама сквозь рыдания.

— Всю жизнь будешь в этой коммуналке жить, никто тебе не поможет, — горестно повторяет мама. — Не общалась бы ты лучше с богатыми подружками.

Рита хотела бы ее успокоить, но совершенно не понимает, как это сделать.

Она всегда сильно переживает, когда бабушка с мамой начинают ссориться и говорить на повышенных тонах. С этого самого дня, услышав громкий разговор самых любимых своих людей, мамы и бабушки, она сразу же забивается в свой уголок, который ей выделили специально для школьных уроков.

В ее уголке стоит маленький квадратный письменный столик из старого дерева и тумбочка с двумя отделениями. В первом отделении хранятся Ритины учебники, а во втором — школьные тетради. Одну тетрадь Рита завела для своих рисунков. Не то, чтобы она любила рисовать, просто ей понравилось делать зарисовки из школьной жизни.

Красивая Лиза отчего-то получалась на ее рисунках несколько карикатурной и вульгарной, губы у нее были увеличены, а роскошные густые темные волосы напоминали паклю.

Бабушка дала из пенсии денег, чтобы мама купила Рите платье, специально на Новый год. Деньги были отложены в жестяной коробочке из-под монпансье, которую бабушка хранила в комоде под стопкой застиранных наволочек. Когда она выудила ее на свет и отсчитала хрустящие купюры — три красненькие и одну сиреневую, с Лениным и Спасской башней, — Рита замерла. Ей вдруг стало неловко и тревожно: она видела, как бабушка дрожащими пальцами перебирает деньги, которые, наверное, откладывала не один месяц, экономя на молоке и сахаре.

— Бабушка, может, не надо? — тихо спросила Рита, теребя пуговицу на кофте.

— Надо, Маргарита, надо, — отрезала бабушка, и в ее голосе послышалась странная смесь суровости и нежности. — Пусть хоть раз в году моя внучка будет не хуже людей.

В ближайшую субботу они с мамой отправились в центр города. Утро выдалось морозным, солнечным — такое бывает в декабре, когда небо похоже на выцветший голубой шелк, а снег под ногами не скрипит, а звенит, будто идешь по битому стеклу. Рита шла, крепко держа маму за руку, и вглядывалась в витрины — запотевшие изнутри, украшенные бумажными снежинками и ватными Дедами Морозами с красными носами. Мимо проезжали автобусы, облепленные инеем, прохожие спешили с авоськами, из которых торчали елочные лапы и бутылки «Советского шампанского». В воздухе пахло морозной свежестью, бензином и чьими-то пирожками с капустой, которые продавали на углу у гастронома.

Ателье находилось на втором этаже старого купеческого особняка. Когда они поднялись по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами, Рита замерла на пороге. Здесь всё было не так, как дома или в школе. Пахло горячим утюгом, мелком для раскроя и чем-то тонким, душистым — не то духами, не то дорогим мылом. Стены были обиты тканью в мелкий цветочек, под потолком висела хрустальная люстра, а в углу стояли манекены с отбитыми носами, но все равно гордые, словно королевы в изгнании.

Приемщица — крупная женщина с гладко зачесанными волосами и сантиметровой лентой, небрежно висящей на шее, — оглядела Риту с ног до головы. Взгляд у нее был оценивающий, как у хозяйки овощного ларька на рынке.

— На Новый год? — уточнила она, щелкая по столу большими портновскими ножницами. — Есть бархат, вельвет, кримплен. Что хотите?

Мама замялась. Рита видела, как она нервно перебирает в руках те самые купюры из бабушкиной коробочки.

— Что-нибудь нарядное, — тихо проговорила мама, отводя взгляд. — Чтобы моя дочь была красивой.

Приемщица хмыкнула, достала с полки рулон переливающейся ткани — серебристой, с едва заметным голубоватым отливом.

— Органза с лавсаном. Остатки от свадебного заказа. Недорого возьму.

Мама кивнула. Риту поставили на низенькую скамеечку, и приемщица принялась обмерять ее сантиметром — быстро и ловко. Сантиметр холодком скользнул по спине, опоясал талию, лег на плечи. Мама стояла в сторонке, прижав руки к груди, и смотрела на дочь каким-то новым, сосредоточенным и чуть печальным взглядом, будто старалась запомнить этот момент и сохранить его в памяти.

— Готово будет через неделю, — бросила приемщица, записывая что-то в клеенчатую тетрадь.

Через неделю они снова пришли вдвоем — мама и Рита. В пакете, переложенном папиросной бумагой, лежало готовое платье. Дома Рита надела его, и мама ахнула. Она даже всплеснула руками и прижала их к губам, словно боялась спугнуть видение. Платье оказалось длиной чуть ниже колена, с пышной юбкой-солнцем, которая при малейшем движении взлетала вверх, открывая кружевной подъюбник из нежнейшего тюля. Лиф был расшит крошечными серебристыми пайетками, сверкающими под светом старой лампочки. Рукава-фонарики мягко ложились на плечи, а на талии красовался бант из той же сияющей ткани.

Бабушка открыла рот от изумления и восхищенно сказала:

— Королева Марго!

Она велела Рите повернуться вокруг своей оси. Рита повернулась — сначала медленно, потом быстрее, и юбка разлетелась колоколом, а пайетки заплясали в тусклом свете, отбрасывая на обои солнечные зайчики. Мама молча улыбалась. Бабушка, поджав губы, смахивала что-то с ресниц.

— Ну вот, — сказала она сдавленным голосом, — теперь ты у нас настоящая принцесса. Иди, посмотрись в большое зеркало в коридоре.

В коридоре коммуналки висело старое, в облупленной раме, зеркало, возле которого вечно толклась соседка Клавдия со своими кошками. Сейчас оно было свободно. Рита подошла и замерла. Из мутноватой, подернутой временем глубины на нее смотрела девочка, которую она не сразу узнала. Серебристая ткань струилась и переливалась в скупом электрическом свете, как расплавленная луна. Пайетки вспыхивали крошечными звездочками. Бант на талии сидел ровно и торжественно, а пышная юбка делала ее саму похожей на фигурку из музыкальной шкатулки. Рита повернула голову — незнакомка в зеркале повернула тоже. Приподняла руку — та повторила жест.

— Это я? — прошептала Рита, не веря своему отражению. — Это правда я?

Отражение беззвучно шевелило губами. Глаза у Риты сияли.

Сейчас она была абсолютно счастлива. Ей казалось, что теперь-то всё изменится, что в этом платье она войдет в Лизин дом как равная, что даже Ирина Евгеньевна посмотрит на нее по-другому.

Наступил последний день декабря. Утром зарядил снег — крупный, пушистый, сказочный, он укутал провода и карнизы белым мехом. К обеду небо прояснилось, и солнце заиграло на свежих сугробах так, что смотреть на улицу без слез было невозможно. Рита с самого утра ходила сама не своя, то и дело поглядывая на вешалку с платьем, висевшую на дверце шкафа. Мама дважды проглаживала бант, а бабушка наказывала:

— Смотри там, Маргарита, веди себя прилично. Со стола все не хватай, ни с кем про политику не разговаривай.

— Бабушка, какая политика! — смеялась мама, но смех у нее был нервный, срывающийся.

За час до назначенного времени Рита начала одеваться. Она натянула новые белые колготки (тоже из бабушкиных сбережений), мама застегнула на спине молнию и расправила бант. Волосы Рите заплели в две тугие косы и уложили корзиночкой вокруг головы — так, как она видела в журнале «Работница» на картинке с новогодними прическами. Мама капнула ей за уши капельку духов «Быть может» — совсем чуть-чуть, из заветного флакончика, который хранился для особых случаев. Теперь от Риты пахло не подгорелым маслом и старыми вещами, а ландышами и чем-то неуловимо взрослым.