Выйти из строя!

— Ты там ухо востро держи. Западники как были бандеровцами, так ими и остались.

Иосиф понял, о чем она говорит. В Советском Союзе словом «бандеровцы» обычно называли украинских националистов — сторонников Степана Бандеры, воевавших во время войны против советской власти. Про Западную Украину до сих пор рассказывали настороженно, почти как про чужой мир.

Это слово Иосиф впервые услышал еще в детстве. Был у Ёси друг — Витька Коваль, соседский мальчишка. Они считались не разлей вода. Как-то весной ребята копали на берегу Илека туйетабан — дикие съедобные луковицы первых степных цветов. Из-за какой-то ерунды вспыхнула ссора. Витька вдруг обозвал Ёсю фашистом и ударил топориком по голове — благо, обухом. Заплаканный немецкий ребенок прибежал домой жаловаться матери.

— Не переживай, — успокаивала она сына. — В следующий раз скажи ему, что он не лучше — бандеровец…

Перед самым отъездом из Тулы белоруска тетя Мотя тоже тяжело вздыхала:

— Считай, в логово бандеров едешь учиться…

На место приятной семьи сибиряков в Киеве подсела пожилая угрюмая парочка. С первой же минуты они заговорили между собой по-украински. Иосиф многое понимал. В казахстанском Аккемире чуть ли не половина жителей были выходцами из Новороссии. Об этом напоминали даже названия соседних сел — Золотоноша, Шевченко… Да и крестная мать тайно крещенного родителями в католическую веру Иосифа — Нина Гамарник — постоянно разговаривала на этом языке. В школьных постановках у них даже существовала своя условность: чтобы изобразить старика или старушку, достаточно было начать говорить с украинским акцентом. Получалось смешно и правдоподобно.

Но здесь, в тесном купе вагона, украинская речь неожиданно показалась Иосифу чем-то совсем другим — словно невидимой стеной. Пожилые явно не хотели, чтобы их понимал случайный попутчик, и будто нарочно отгораживались от него своим языком.

Одно место в купе так и осталось пустым до самого Львова.

После Киева начал меняться и сам пейзаж. За окнами потянулись аккуратные села под черепичными крышами, костелы с острыми шпилями, станции с незнакомыми названиями и непривычная для его слуха западноукраинская речь соседей.

Иосиф молча достал учебники истории и географии и всю оставшуюся дорогу усердно зубрил материал к предстоящим экзаменам…

Следующим утром он проснулся от шума в коридоре вагона. Поезд стоял. Немного отодвинув шторку окна, Иосиф увидел длинное светлое здание вокзала. Старая часть — с высокими окнами, лепниной и тяжелым карнизом — напоминала дореволюционные станции, которые он раньше видел только в кино. Рядом тянулся более современный стеклянный фасад с бесконечными рядами темных рам.

Иосиф постарался как можно тише спрыгнуть с верхней полки и осторожно отодвинул дверь купе. Но выйти в коридор не смог. Все пространство оказалось заставлено огромными брезентовыми баулами, мешками и корзинами. Между ними теснились женщины — темноволосые, смуглые, почти черные от южного загара. В цветастых платьях и платках, с золотыми коронками на передних зубах, они громко переговаривались между собой, размахивали руками и беспрерывно двигали свой бесконечный багаж. На секунду Иосиф даже подумал, что это цыгане.

— Это уже Львов? — обратился он к ближайшей пассажирке.

Женщина звонко рассмеялась и махнула рукой:

— Та ні, це ще Тернопіль. Поїзд запізнюється. Ще їхати й їхати.

Лицо парня вмиг покрылось багрянцем смущения. Услышанное им украинское «запизнюеться» прозвучало почти матерно.

— Дякую, — смущенно пробормотал Иосиф.

— Дякуй Богу, паничу, — ответила женщина и принялась поправлять свои баулы.

Слово «паничу» неприятно резануло слух. Оно встречалось ему прежде лишь в книгах о кровавой истории древней Руси. От него веяло чем-то чужим и злым. Иосиф впервые отчетливо почувствовал: он действительно уехал очень далеко от дома…

На подъезде к городу, поезд медленно сбрасывал ход. За окнами поплыли бесконечные стрелки, ряды путей и темные силуэты товарных вагонов.

И вдруг впереди выросло огромное светлое здание вокзала. Из-за массивного центрального купола и башенок по краям оно напомнило Иосифу старинный собор. Не хватало только колокольного звона.

Но еще сильнее его поразил сам въезд на перрон. Поезд плавно вошел под гигантский стеклянно-металлический навес. Над путями взметнулся целый лес железных ферм, арок и перекрытий. Сквозь мутноватые стекла высоко наверху пробивался полуденный свет. От этого огромный крытый перрон казался одновременно и заводским цехом, и каким-то дворцом из металла и дыма. Гул колес сразу стал глуше и тяжелее. Под сводами многократно отражались голоса, удары сцепок, свистки проводников, гул тепловозов и резкое шипение сжатого воздуха. В этот момент Львов показался приезжему туляку не просто городом, а настоящими воротами в другой мир…

Сойдя с поезда на львовском вокзале, Иосиф первым делом направился к воинской кассе. Билет ему был не нужен. Он просто рассудил: раз училище военное, значит именно здесь лучше всего знают, как до него добраться.

Возле окошка уже разгорался настоящий бой местного значения. Пышная женщина в фетровой шляпе с широкими полями что-то горячо доказывала кассирше. В ход шли не только претензии и возмущенные вздохи, но и широкие жесты.

— Я жена офицера! — то и дело звучал ее главный довод.

Женщина победно оглядывалась по сторонам, словно ожидала, что после этих слов все присутствующие немедленно встанут по стойке «смирно».

— Вы знаете, где мне побывать пришлось?! Я по жизни как жена декабриста!

Иосиф остановился в нескольких шагах позади. Подходить ближе он не рискнул. Во время эмоциональной речи эта воинственная особа так энергично размахивала руками, что запросто могла зацепить кого-нибудь из окружающих.

— Еще влепит ненароком, — подумал абитуриент и благоразумно остался на безопасном расстоянии.

Наконец, добившись билетов на нужную дату и, судя по всему, на самые удобные места, женщина стала расплачиваться. Даже протягивая деньги, она продолжала что-то недовольно выговаривать кассирше. Но буря уже стихала…

Иосиф сделал шаг ближе к окошку и почему-то в этот момент обернулся. Позади стоял высокий седовласый мужчина. Возраст уже тронул его волосы, но не фигуру. Незнакомец держался прямо, словно проглотил аршин. Широкие плечи, уверенный взгляд и безупречная осанка невольно выдавали человека военного. Даже в гражданском костюме он выглядел так, будто только что сошел с плаца.

Поймав на себе изучающий взгляд юноши, мужчина слегка улыбнулся.

— Проходите вперед, — даже не раздумывая предложил Иосиф.

Незнакомец покачал головой.

— Спасибо, молодой человек. Я подожду.

— Мне ж не за билетом, — Иосиф машинально отступил в сторону и рукой пригласил стоявшего позади пройти вперед. — Хотел только спросить, как доехать до военного училища.

Мужчина было открыл рот, собираясь что-то ответить, но, видимо, решил не вступать в спор.

— Спасибо, — он коротко кивнул и шагнул к кассе.

Его разговор с кассиршей занял всего несколько секунд. Мужчина что-то уточнил, поблагодарил и направился к выходу. Освободившееся место тут же занял Иосиф.

За стеклом сидела молодая девушка. Ее темные волосы были уложены в тонкую косу, венком охватывавшую голову. Кое-где среди прядей белели и краснели вплетенные мелкие цветочки. Иосиф невольно засмотрелся. Похожую прическу он видел на старых фотографиях своей бабушки Амалии — немки Поволжья. Тогда ему казалось, что так выглядели женщины какого-то ушедшего времени или далекой страны.

— Дівчино, як то мені проїхати до Львівського військово-політичного училища?

Лишь произнеся эти слова, он опомнился. Если бы в тот момент Иосиф мог увидеть себя со стороны, то наверняка решил бы, что у него волосы встали дыбом, глаза стали квадратными, а ноги от неожиданности подкосились. Откуда это взялось? Он никогда не изучал украинский язык. Никогда не жил на Украине. Да и во Львове оказался впервые в жизни. И все же слова сами сорвались с языка, словно кто-то незримый вовремя подсказал их ему. Кассирша, впрочем, ничуть не удивилась.

— Сядешь на первый или девятый трамвай. Доедешь до центра. А дальше по Франко в сторону Стрыйского парка.

— А я не заблукаю? Бо боюся запізнитися на екзамени.

Кассиршу этот говорливый парень, похоже, уже начинал утомлять.

— А язык тебе на что? — ответила она вопросом на вопрос. — Там спросишь дорогу.

— Щиро вам дякую. Гарного дня!

Иосиф сделал шаг назад от окошка.

— Да какой там «гарного»! — неожиданно окликнула его кассирша. — Тут говорят: «файного дня»!

— Файного дня! — исправился Иосиф.

Женщина впервые за весь разговор улыбнулась.

— Відтепер правильно.

Обернувшись в сторону выхода, Иосиф снова заметил седовласого незнакомца. Тот стоял в нескольких шагах и жестом подозвал его к себе.

— Тебе не в училище надо, — сказал он. — Экзамены принимают в учебном центре в Старичах. В военкомате должны были объяснить.

Иосиф растерянно покачал головой.

— Ни слова.

На лице собеседника промелькнула едва заметная улыбка.

— Бывает. Тогда езжай сразу на Стрыйский автовокзал. Оттуда ходят рейсовые автобусы.

Иосиф облегченно выдохнул.

— Спасибо.

— И еще…

Незнакомец достал из внутреннего кармана блокнот, быстро написал несколько строк, вырвал листок и сложил его пополам.

— Найдешь в учебном отделе подполковника Метхе и передашь ему эту записку.

— А что сказать? От кого?

— Он поймет. Я там все указал. Смотри, не потеряй.

Иосиф чуть было не козырнул в ответ, но вовремя вспомнил, что к пустой голове руку не прикладывают.

— Успехов тебе, — пожелал незнакомец и по-отечески похлопал парня по плечу.

Он развернулся и направился в сторону путей. У самой платформы мужчина остановился. Несколько секунд внимательно всматривался вдаль, словно кого-то ожидал или просто по привычке оценивал обстановку вокруг.

Иосиф осторожно расстегнул сумку, достал фотоаппарат и, стараясь остаться незамеченным, сделал единственный снимок. Щелчок затвора утонул в вокзальном шуме.

Сложенный вчетверо листок казалось жег карман и настойчиво просился быть прочитанным. Любопытство буквально распирало Иосифа. Кто этот человек? Что он там написал? Несколько раз по дороге на автовокзал рука сама тянулась к карману. Но каждый раз Иосиф вспоминал внимательный взгляд седовласого незнакомца и его короткое:

— Не потеряй.

Может, это была проверка. Может, вступительный экзамен в политическое училище уже начался?

Главный контрольно-пропускной пункт Львовского высшего военно-политического училища.

Взвейтесь соколы орлами

Закипит тогда войною богатырская игра.

Строй на строй пойдет стеною и прокатится «ура».

Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать!

То ли дело под шатрами в поле лагерем стоять.

(русская народная)

Упс, кажется, ошибочка...

Сумерки июльского вечера медленно окутывали местность. Дневная жара еще не отступила. Воздух был тяжелым и душным, насыщенным запахом пыли, бензина и разогретого солнцем асфальта.

Автовокзал на окраине Львова постепенно пустел. Редкие пассажиры торопились к выходу. Последние междугородние автобусы один за другим исчезали за поворотом. Лишь две многодетные семьи, похоже, обосновались в зале ожидания до самого утра. Вокруг громоздились мешки, корзины, узлы и баулы. Дети уже спали, свернувшись калачиком на вещах, а взрослые вполголоса переговаривались между собой.

Отдельно от остальных на дальней скамейке сидел молодой парень. Перед ним стоял потертый чемодан. Рядом лежала спортивная сумка. День у него выдался длинным и бестолковым. Из аэропорта он сразу отправился в военное училище. Таксист попался пожилой и неожиданно заботливый. Довез до самого КПП и даже дождался, пока пассажир сходит узнать насчет поступления. Там же его конкретно озадачили.

— Товарищ Ивановский, экзамены принимают не в самом училище, а в его летнем лагере. Вам надлежит следовать в Старичи, — сообщил дежурный по КПП лейтенант.

Александр потер переносицу.

— А где это?

На несколько секунд офицер задумался.

— Километров сорок отсюда будет... Или около того. Я, если честно, сам там еще не бывал.

На помощь неожиданно пришел таксист:

— По утрам туда автобус идет.

Абитуриент расстроенно вздохнул:

— Мне что, на вокзале ночевать прикажите?!

Автовокзал выглядел необычно, почти футуристически — словно сооружение из будущего. Треугольное здание с плавно вогнутыми фасадами будто парило над землей, опираясь на массивные бетонные опоры. Оно напоминало наконечник гигантской стрелы или декорацию к фантастическому фильму о будущем. Вблизи, вдоль широкой Стрыйской улицы тянулись одинаковые многоэтажки. Серые девятиэтажные дома выстроились ровными рядами, словно солдаты на построении. Их было так много, что отдельные здания сливались в одну бесконечную стену.

Скамейки были жесткими и неудобными. Но девятнадцать лет — возраст удивительный. В девятнадцать можно уснуть где угодно: в поезде, самолете, на полу спортзала и даже на деревянной лавке автовокзала.

Александр подложил под голову сумку и вытянул ноги. Лежа на спине, он долго разглядывал потолок, который состоял из сотен одинаковых углублений в форме пирамид и ромбов. Они уходили вдаль ровными рядами, образуя какой-то причудливый геометрический узор. Казалось, будто над головой нависли гигантские пчелиные соты, отлитые из бетона. Или… Александр невольно подумал, что именно так могла бы выглядеть шахматная доска для великанов.

Уснуть сразу не получалось. Мысли сами возвращались домой, в родной сибирский Ангарск.

На первый взгляд могло показаться, что родился он в обычной советской семье. Отец, Анатолий Алексеевич, окончил политехнический институт и долгое время возглавлял профессионально-техническое училище. Мама, Галина Федоровна, работала бухгалтером в городском управлении. Впрочем, это было лишь очередное звено в длинной цепи поколений Ивановских. Если копнуть глубже, история их рода плохо вписывалась в стандартные анкеты о рабоче-крестьянском происхождении.

Первое известное упоминание о предках относится еще к 1823 году. Тогда прапрапрадед Марк вступил в брак, а позже принял священнический сан. Его сын Алексей также посвятил себя духовному служению.

Сельский священник тех времен мало напоминал кабинетного богослова. Он жил среди крестьян, делил с ними все радости и беды, работал на земле, а порой и кулаками отстаивал свою правоту. Марк Ивановский был именно таким — рыжеволосым, крепким, вспыльчивым, но при этом человеком широкой души. Не чурался земных радостей и доброй чарки. Женщины его любили, а он отвечал им взаимностью. По утрам, даже в морозы, бегал нагишом к пруду окунуться. Сельчане поговаривали, что его здоровья хватило бы на троих…

Прапрадед Алексей пошел по стопам своего отца Марка — унаследовал его характер и продолжил духовную стезю. Однако уже на прадеде Константине эта традиция оборвалась. Еще в приходской школе он чем-то не угодил настоятелю храма и был отчислен. Тогда Алексей вступился за сына, да столь горячо, что дело закончилось дракой. За это его разжаловали в подьяконы.

Возможно, именно этот скандал спустя годы спас семью. Константин так и не стал священником. После революции его дети уже числились выходцами из крестьян, а не из духовного сословия. В новой стране это оказалось важным преимуществом. Его старший сын дослужился до начальника отдела кадров Сибирского военного округа. Дочь возглавляла колхоз и была награждена орденом Ленина.

Одного из сыновей — будущего деда нашего героя Александра — Константин назвал Алексеем. Видимо, в честь своего отца. Именно этот Алексей Константинович впоследствии стал директором винокуренного завода. Характер у него был веселый. Любил, как говорили в народе, принять на душу хмельного зелья и никогда не отказывался проверить его качество лично. За это нередко расплачивался синяками под глазами — супруга пыталась воспитывать мужа своими, весьма убедительными методами.

Спирт в те времена был не только выпивкой. В глубинке он нередко служил своеобразной валютой, способной решить множество бытовых вопросов. Семейное предание сохранило забавную историю. В дальнем углу домашнего погреба Ивановских стояла огромная дубовая бочка высотой почти по грудь взрослому человеку. В нее помещалось около восьмидесяти ведер чистого спирта. Откуда она взялась — легко догадаться. Так вот, однажды в дом прибежал посыльной завода с запиской от отца. Он сообщал, что к ним вскоре нагрянут с обыском. Кто-то из завистников донес начальству. Супруга и дети перепугались. Не долго думая, они совместными усилиями выкатили огромную дубовую бочку из погреба в огород и опрокинули ее там. Буквально на глазах в том месте пожелтела трава, начали чахнуть молодые яблони, а посреди огорода появилось большое мертвое пятно, будто землю опалило невидимым огнем. Наверное, ни одна потеря в жизни не далась директору винокуренного завода так дорого, раз о ней до сих пор помнят его внуки и правнуки.

В семье любили вспоминать и о другой родственнице. Именно она в годы Гражданской войны, когда Сибирью еще правил адмирал Колчак, стояла у истоков создания Иркутского университета.

Александра не привлекали ни вековое духовное поприще предков, ни педагогическая стезя его иркутской родственницы и отца. Что делать? Куда податься?

Возможно, ответ появился гораздо раньше, чем он сам это понял. В свое время отец, Анатолий Алексеевич, проходил срочную службу в Забайкалье. Он хорошо рисовал, и однажды его привлекли к оформлению воинского клуба части. Руководил им выпускник факультета культурно-просветительной работы Львовского высшего военно-политического училища. Спустя годы Александр обнаружил в дембельском альбоме отца вырезку из окружной газеты. В репортаже с военных учений тепло отзывались о работе клуба и его художнике — рядовом Ивановском. Отцу тогда предлагали остаться в армии и даже собирались направить на учебу во Львов. Однако он отказался. Позже, по словам близких, об этом решении не раз сожалел.

С детства родители замечали у Александра любовь к чтению. Особенно его увлекали исторические книги, воспоминания фронтовиков и детективы. Поэтому в пятом классе отец подарил сыну книгу о политработниках Советской Армии. Именно в ней Саша впервые прочитал о Львовском высшем военно-политическом училище — признанной кузнице кадров для армейской печати.

— Думаю, отец не случайно подарил мне ту книгу. — скажет много лет спустя Александр. — Возможно, поступая во Львов, я в какой-то мере осуществил и его несбывшуюся мечту…

Мама, Галина Федоровна, была человеком сугубо мирным. Окончив профессионально-техническое училище по специальности швея, она, впрочем, ею никогда и не стала. Некоторое время трудилась в системе связи, на центральном телеграфе. Позже получила бухгалтерское образование и до самой пенсии работала в городском управлении водоканала. Военного увлечения своего первенца Галина Федоровна не разделяла. Впрочем, и препятствовать ему не пыталась. Мать считала, что каждый человек должен самостоятельно выбирать дорогу в жизни. Ту же простую истину мать внушала и младшему сыну, который был на восемь лет моложе своего брата…

Двенадцатилетний Александр записался в кружок юных корреспондентов при городской газете. Ребята выпускали школьную страницу «Барабанщик». Руководила ими молодая, энергичная, смелая и совершенно неравнодушная к своему делу журналистка — Галя Амяга. Именно Галя, а не Галина. Никто из ребят не знал, была ли Амяга ее настоящей фамилией, творческим псевдонимом или своеобразным вызовом официозу. Да и не задумывался над этим. Высокая девушка с огромными темными глазами и носом с тонкой греческой горбинкой заметно выделялась среди сибиряков. В разговорах между собой кто-то даже называл ее «еврейской красавицей», хотя никто толком не знал, имелись ли для этого основания. Для большинства она была просто Галей — человеком, который умел зажигать других своими идеями.

Когда стало известно, что Александр собирается поступать во Львов, Галя неожиданно посерьезнела.

— Ты там будь поосторожнее, Саша, — предупредила она.

— А что такое?

— Бандеровцев в тех краях еще хватает.

Александр усмехнулся.

— Так наши с ними давно расправились.

— Да не со всеми... Немало этих волков переоделись в овечьи шкуры. Ты главное держи ухо востро и язык за зубами…

С легкой руки Амяги их страничка в газете получилась довольно дерзкой. Советскую власть никто не критиковал, но вот школьному начальству доставалось регулярно. Александр печатался там едва ли не в каждом выпуске. Возможно, именно поэтому после окончания десятого класса педагогический совет выдал ему весьма своеобразную характеристику. Одним из первых пунктов в ней значилось: «Склонен к критике вышестоящего начальства». Тогда эта фраза показалась Александру похвальной.

Позже выяснилось, что военные смотрят на подобные вещи иначе. Когда он впервые попытался поступить во Львовское высшее военно-политическое училище, документы вернули обратно. Кто-то из членов приемной комиссии даже подчеркнул злополучную строчку красным карандашом…

Родители подсказали выход из сложившейся ситуации. Александру пришлось поступить на филологический факультет Иркутского университета. На журналистику он попасть не успел — документы из ЛВВПУ вернулись слишком поздно. Однако этот год не пропал даром. После первого курса гражданского вуза студентов принимали в военное училище по упрощенной схеме. Нужно было пройти профотбор, творческий конкурс и сдать нормативы по физической подготовке. По сути, судьба давала ему еще одну попытку войти в ту же самую дверь, которая год назад захлопнулась прямо перед носом…

Александр проснулся от шума. Уборщица уже мыла полы и, кажется, нарочно гремела шваброй о ножки скамеек, давая понять, что ночь закончилась и пора вставать. За окнами серел предрассветный туман. Автовокзал постепенно оживал.

Желающих ехать в Старичи оказалось немного. Перед Ивановским в очереди стоял молодой мужчина. Коротко подстриженный затылок, уверенная осанка, солдатский вещмешок за плечом — все выдавало в нем человека военного.

— Не иначе офицер в гражданском, — решил Александр.

Светлая рубашка с закатанными рукавами и темные брюки этому впечатлению ничуть не противоречили.

Когда открылась касса, незнакомец уверенно попросил продавщицу:

— Будь ласка, квиток до Старичів.

Сказано это было настолько естественно и без запинки, что Александр невольно насторожился.

— Бандеровец, — машинально отметил он про себя.

Мужчина получил билет, поблагодарил кассиршу:

— Дякую.

От этой короткой фразы Ивановскому стало еще тревожнее. «Точно местный», — решил он.

Вскоре подошел автобус. Длинный львовский ЛАЗ кремового цвета с красной полосой по борту стоял на площадке, тарахтя двигателем. Ожидающие рейса пассажиры один за другим стали подниматься в салон…

Последние километры до Старичей автобус шел по узкой асфальтовой дороге. По обе стороны стеной стояли достаточно высокие лиственные деревья. Их кроны почти смыкались над дорогой, пропуская лишь отдельные лучи утреннего солнца. Конечно, этот западно-украинский лесок не шел ни в какое сравнение с дремучей сибирской тайгой, которую Александр знал с детства. Но именно здесь ему почему-то было не по себе. Тайга казалась суровой, но понятной, а этот лес — чужим и скрытным. «Может там до сих пор скрываются враги?» — мелькнула тревожная мысль.