Выйти из строя!

— Возьмешь меня в свою бригаду? — вместо приветствия неожиданно попросил Степаныч.

Иосиф даже растерялся.

— А как же токарная линия без тебя?

Пожилой мастер лишь усмехнулся уголками губ.

— Там сейчас импортные полуавтоматы налаживают. Токарей уже наполовину сократили. Без меня обойдутся. Не мое это… Я учился с людьми работать, а не с роботами.

Он помолчал и задумчиво посмотрел куда-то поверх заводского шума.

— Тогда тебе самому бригадиром к нам надо устраиваться, — убежденно сказал Иосиф.

— О нет! Увольте, — сразу отмахнулся Степаныч. — Я ответственности стараюсь избегать.

В его голосе слышалась привычная ирония человека, слишком хорошо знавшего жизнь.

— А насчет зарплаты Хван правду сказал, — уже серьезнее добавил он. — Там деньги очень хорошие…

После устройства на работу Иосиф прямиком направился в мужское общежитие. В отличие от ситуации трехлетней давности, теперь у него на руках уже было официальное направление на заселение. Но ставшая ему почти родной комендантша Евдокия Яковлевна Шабунова даже не вспомнила про бумаги. Заметив в окно приближающегося сержанта в шинели, она сама выскочила навстречу. Невысокая, сухощавая женщина с собранными на макушке в тугой пучок каштановыми волосами, в строгом темном платье и шерстяном платке на плечах, она по-прежнему держалась так, будто командовала не общежитием, а как минимум небольшим гарнизоном. Лицо ее казалось суровым и даже жестким. Во рту, при разговоре, поблескивали золотые коронки. Но Иосиф давно знал: за этой внешней строгостью скрывалось доброе и очень заботливое сердце.

Подбежав к дембелю, Евдокия Яковлевна крепко обняла его, прижав к себе так, словно встретила после войны родного сына. А потом тут же нарочито строго отстранилась:

— Три дня как вернулся! А что сразу не ко мне? Я же все два года твою комнату под замком держала. Никому не сдавала! Вещи твои из камеры хранения подняла, все перестирала, высушила… А Оська не идет и не идет.

Женщина прищурилась с показной обидой:

— Поди у Мотьки остановился?

Иосиф смущенно, с проступившим на щеках румянцем, согласно кивнул головой.

— Держи! — Евдокия Яковлевна протянула ему ключ от комнаты с брелком в виде маленького самоварчика. — И предупреждаю сразу: девок в общагу не води. Пусть они тебя к себе приглашают.

Она окинула дембеля строгим, прищуренным взглядом и, чуть смягчившись, добавила:

— Гляди, может, какую с собственным жильем выберешь. А то знаю я вас, молодых да красивых… Любовь любовью, а потом опять по углам мыкаться будете.

Комендантша тяжело вздохнула и заботливо поправила на его шинели воротник.

— А ведь возмужал. В плечах вон как раздался… — уже совсем другим голосом проговорила Евдокия Яковлевна, внимательно оглядывая дембеля. — До армии кожа да кости был. Ветер подует — унесет. А сейчас настоящий мужик.

— Дядь Ёсь! — неожиданно раздался за его спиной тонкий детский голос.

Иосиф резко обернулся.

Перед ним стояла Наташа — десятилетняя дочь брата Антона. Она была одета по принципу «капусты» — в несколько слоев самой разной теплой одежды: цигейковый полушубок, на голове — вязаная шапка-петушок с большим помпоном, шею почти до подбородка закрывал толстый шарф. Из рукавов на резинках свисали шерстяные варежки, а на ногах красовались в те годы модные детские «дутики» — невысокие болоньевые сапожки.

Девочка еще секунду недоверчиво всматривалась в сержанта в шинели, словно боялась ошибиться, а потом с радостным визгом бросилась ему на шею.

— А я про то и говорю, — тяжело вздохнула, но все же улыбнулась комендантша. — Девки теперь тебе проходу не дадут…

Морозное воскресное утро выдалось на редкость солнечным. Пока Иосиф шел от остановки к толкучке в Мясново, под ногами еще приятно поскрипывал свежий снег. Деревья серебрились густой изморозью, из труб частных домов лениво поднимался сизый дым, а воздух был прозрачным и колючим. Но стоило приблизиться к барахолке, как зимняя сказка мгновенно заканчивалась. Тысячи ног превратили снег в грязное мокрое месиво. Подтаявшая жижа во многих местах доходила почти до щиколоток. Люди, примеряя сапоги или кроссовки, балансировали на одной ноге, словно цапли, боясь поставить носок в ледяную кашу. Над толкучкой стоял непрерывный гул голосов, запах дешевых сигарет, мокрой шерсти, солярки и чужих духов.

Иосиф бывал здесь теперь почти каждое воскресенье. Жизнь неожиданно начала налаживаться как нельзя лучше. На заводе — чистейшая работа: в светлом теплом помещении, в белых перчатках, они собирали миниатюрные парашюты для снарядов. Зарплата — больше трехсот рублей. Отдельная комната в общежитии обходилась всего в три рубля в месяц. За субботнюю смену доплачивали пятьдесят процентов наличными, а за воскресенье — все сто. Денег у молодого бригадира теперь хватало.

После смены в выходные он обычно спешил на Центральный рынок, чтобы купить свой тогдашний эталон счастья — длинный зеленый виноград «Дамские пальчики» или сюда, в Мясново: посмотреть импортные шмотки, поторговаться с фарцовщиками и почти всегда что-нибудь купить. Джинсы, кроссовки, польскую куртку, югославский свитер, модную футболку с иностранной надписью…

Да, он мог наслаждаться жизнью и быть довольным собой. Но почему-то по-настоящему не получалось. Даже новые модные шмотки приносили радость лишь на несколько часов, максимум — на пару дней. Потом внутри снова появлялась какая-то странная пустота. В те годы никто еще не употреблял слово «депрессия», но именно в это состояние Иосиф постепенно и начал проваливаться. Ему становилось скучно, тоскливо и одиноко. Только в рабочей суете завода он по-настоящему ощущал себя живым и нужным. Среди грохота цехов, запаха масла, разговоров рабочих и бесконечной заводской беготни жизнь казалась ему наполненной смыслом. Но стоило вечером остаться одному в своей комнате общежития, как его снова накрывало тяжелое чувство неустроенности.

Он снова начал писать заметки в газеты — хотя бы для того, чтобы чем-то занять мысли и душу. Радовался, когда их печатали. По нескольку раз перечитывал свою фамилию под статьей в свежем номере. Странное дело, но печатное слово приносило ему куда больше радости и внутреннего удовлетворения, чем очередной модный спортивный костюм или новые импортные джинсы.

Однажды ему приснился сон. В нем Иосиф будто снова переживал одну из картин своей срочной службы.

Стоял апрель — середина его первой армейской весны. После долгого зимнего сна природа словно осторожно щурилась на ослепительное солнце. Уже несколько дней подряд держалась плюсовая температура. Иосиф решил не идти в душную казарму. Устроился поудобнее в тени молодых ольх, росших по краю строевого плаца, прислонился спиной к стволу и прикрыл глаза. Ольха уже цвела — раньше, чем окончательно сошел снег. Голые ветви были густо увешаны длинными сережками, будто деревья надели сиреневые бусы. Ни одного листочка — только мягкие пучки мужских соцветий, готовых к весеннему ветру. Рядом прятались крошечные женские — будущие «ольховые шишки». В оврагах еще лежали серые сугробы, но на открытых местах уже робко пробивалась первая травка и раскрывались желтые звездочки мать-и-мачехи. Ветерок доносил влажный запах пробуждающейся земли.

Уроженец степи вдохнул его полной грудью — и не удержался. Вскочил. На ходу сорвал гимнастерку и выбежал на залитое солнцем поле возле казармы. Он присел и стал голыми руками перебирать влажный чернозем, пропуская его сквозь пальцы.

— Масло, а не земля! Хоть на хлеб намазывай! — рассуждал солдат, когда-то всерьез мечтавший стать агрономом.

Вернувшись под ольху, он еще долго смотрел на поле — соток двадцать, не меньше.

— Зря пропадает… Одни сорняки да бурьян…

— Я всегда любил деревню, — неожиданно раздалось за спиной.

Иосиф резко обернулся. Рядом стоял начальник штаба майор Жданов.

— Помню, бабка моя, Анна, кричит: «Тошка-Антошка, пойдем копать картошку!» — тихо заговорил Анатолий Петрович, вытирая губы платком. — А я ей: «Пусть тебе Чапаев ее нароет!»

Он негромко рассмеялся собственному воспоминанию.

— Ну ты же понял, Яшка? Чапаевская Анка-пулеметчица…

Иосиф улыбнулся и кивнул.

— В армии я в свой единственный отпуск тоже первым делом к бабушке в деревню рванул, — продолжил Жданов. — Родители потом дулись страшно. А мне в городе тесно было. Не мое. Другое дело — воздух, простор, васильковые поля…

Майор на секунду задумался.

— Там я впервые и начал писать. Сначала четверостишия. Потом зарисовки. Даже сказку как-то выдумывать пытался… Но дальше сверчка во фраке со скрипкой дело не пошло.

Иосиф невольно улыбнулся.

— А потом в части сошелся я с одним парнем из Перми. Он тоже что-то постоянно строчил в тетрадь. Я спрашиваю: «Зачем?» А он мне газетные вырезки показывает: «Вот за эту заметку три рубля дали. За эту — пять».

Жданов выразительно поднял палец:

— А солдатское жалованье тогда — три восемьдесят в месяц. Понимаешь?

Он даже оживился от воспоминаний.

— Я тогда не мелочился — сразу очерк написал. Про солдатский быт. Отправил в «На боевом посту». Боялся, что не возьмут. А потом этот пермяк приносит номер газеты:

— «Тебя напечатали!»

Майор улыбнулся совсем по-мальчишески.

— Я вырвал газету — точно, мой очерк. Правда, урезали здорово. Но семь рублей заплатили.

Офицер махнул рукой:

— Ну и пошло-поехало. Очерк за очерком. Заметка за заметкой. Возле моей фамилии сначала «военкор» писали, потом — «внештатный корреспондент». Я ночами уже не письма домой строчил, а материалы в газеты.

Жданов внимательно посмотрел на Иосифа:

— А потом меня замполит вызвал и говорит: «Поступай на факультет военной журналистики».

Иосиф слушал, подперев щеку ладонью.

— Ты понимаешь, к чему я клоню? — вдруг неожиданно спросил майор.

Подчиненный даже не шелохнулся, решив, что начальник штаба просто продолжает вспоминать.

— Яшка! Ты меня вообще слышишь?

Офицер помахал рукой у него перед глазами. Иосиф вздрогнул:

— Да, конечно… Я подумал, это вам тогда замполит говорил…

Жданов одобрительно похлопал его по руке.

— Умеешь ты слушать. А это для журналиста главное.

Начальник штаба помолчал, потом уже совсем серьезно добавил:

— Советую тебе, Яшка… Нет, даже настаиваю: поступай во Львов. Я тебя уже в погонах курсанта вижу…

Иосиф проснулся в своей маленькой комнате заводского общежития. В открытое окно уже вовсю заглядывало утро. Где-то во дворе перекликались птицы, хлопнула дверь подъезда, а с улицы доносился приглушенный шум проезжающих машин. Было воскресенье. Но впервые за долгое время парню вдруг захотелось, чтобы оно поскорее закончилось и наступил понедельник…

Сон неожиданно расставил все по своим местам. Впервые за долгое время он ясно представлял свое будущее…

Майское солнце стояло уже высоко, ярко заливая улицы Пролетарского района. Иосиф быстрым шагом шел от общежития на улице Шухова в сторону улицы Чапаева. Вскоре за деревьями показалось серое двухэтажное здание военного комиссариата Пролетарского района. Дом выглядел строгим и даже немного мрачным. Широкий вход поддерживали массивные круглые колонны с облупившейся штукатуркой. Над дверью темнел тяжелый бетонный козырек, а высокие окна с частыми переплетами напоминали Иосифу школьные классы или старые казенные учреждения. По обе стороны дорожки тянулись молодые елочки — тогда еще совсем невысокие, едва человеку по плечо. Они только начинали разрастаться и выглядели почти игрушечными на фоне сурового здания.

Сам не понимая зачем, Иосиф вдруг остановился и достал из кармана фотоаппарат «Смена-8М» — подарок Матрены Федоровны, фельдшерицы с Курского вокзала, с которой его несколько лет назад свел некстати выскочивший в дороге фурункул. Среди его друзей потом долго ходила шутка, что у Иосифа «в каждом городе по тете Моте»… Он тогда ехал поступать в Тульское артиллерийское училище. Правда, вовсе не за курсантскими погонами. План был совсем другой: за государственный счет добраться до Тулы и повидаться со старшим братом Антоном, служившим там прапорщиком. Экзамены Иосиф собирался завалить. Так все в итоге и вышло.

Но, вернувшись обратно в Аккемир, он понял: оставаться там больше не сможет. После тяжелой ссоры бабушка Амалия буквально выставила его из дома. Пришлось снова ехать в Тулу. Начальник артиллерийского училища предложил ему остаться лаборантом на одной из кафедр.

— Поработаешь годик, освоишься, — говорил генерал. — А там считай что автоматом курсантом зачислим.

Именно тогда Иосиф снова встретился в Москве с Матреной Федоровной. Они вместе ходили в мавзолей, потом бродили по столице, а под конец зашли в ЦУМ. Там она неожиданно и подарила ему этот фотоаппарат…

За последние годы ему уже не раз доводилось бывать в этом военкомате. Еще семнадцатилетним пареньком, только приехав из Казахстана, он впервые переступил порог этого здания, чтобы встать на воинский учет. Спустя несколько месяцев именно отсюда его направили на курсы электромехаников в школу ДОСААФ. Осенью восемьдесят третьего года Иосиф снова стоял возле этих дверей — уже вместе с другими новобранцами, перед отправкой на вокзал и погрузкой в воинский эшелон. И совсем недавно, вернувшись после срочной службы, он опять приходил сюда — становился на учет как сержант запаса, менял военный билет на гражданский паспорт.

Настроение у него было такое, будто внутри снова завелся какой-то долго молчавший мотор. Под мышкой Иосиф бережно нес толстый почтовый конверт, туго набитый справками, характеристиками и рекомендациями. Между официальных бумаг лежали и самые дорогие для него листки — аккуратно вырезанные армейские публикации и свежие заметки из тульских и заводской газет.

Еще за десяток метров до входа Иосиф заметил молодую женщину с высокой стопкой картонных коробок в руках. Та безуспешно пыталась открыть тяжелую деревянную дверь военкомата. Дверь была массивная. Внизу, сбоку, к косяку крепилась толстая наружная ржавая пружина. Она была такой тугой, что дверь приходилось удерживать всем телом. Стоило хоть немного ослабить руку — и тяжелая створка тут же захлопывалась перед самым носом.

— Постойте! — окликнул женщину Иосиф. — Я помогу!

Он буквально бегом поспешил вперед, рывком потянул дверь на себя и придержал ее плечом. Уже внутри перехватил из рук женщины несколько верхних коробок и только тогда увидел ее лицо.

— Анжела?! — от неожиданности Иосиф даже шагнул назад. — Ты что, теперь в военкомате работаешь?

Девушка тоже сначала растерялась, а потом улыбнулась:

— Здравствуй, Иосиф. Я еще на улице подумала — голос больно знакомый.

С ней он познакомился несколько лет назад на курсах рабочих корреспондентов при областной газете «Молодой коммунар». Позже выяснилось, что она работает в профсоюзе их завода «Штамп». И вот теперь — такая неожиданная встреча.

— Да нет, — засмеялась девушка. — Я же после института младшего лейтенанта запаса получила. Периодически прохожу переподготовку. В этот раз — в архиве военкомата.

Она кивнула на коробки и снова рассмеялась:

— Канцелярскую крысу враг точно бояться будет. А ты какими ветрами здесь? Мне казалось, ты уже свое отслужил.

— Вот решил обратно в армию податься, — немного смущенно ответил Иосиф. — Документы принес для поступления в военное училище.

Он чуть приподнял локоть, показывая взглядом на толстый конверт, зажатый под мышкой:

— Тут мои публикации в газетах… Хочу военным журналистом стать.

— Тебя точно примут, — была уверена Анжела.

— Меня почему-то на собеседование к военкому вызвали, — недоуменно проговорил Иосиф.

— К военкомше, — с улыбкой поправила его младший лейтенант запаса. — У нас тут военком — женщина. Майор. Тебе на второй этаж подняться надо…

Ждать пришлось почти час. Иосиф сидел в душном коридоре военкомата среди таких же молчаливых посетителей, разглядывая вытертый линолеум и облупленные стены. Наконец секретарша громко произнесла его фамилию:

— Циммерман! Заходи.

Иосиф поднялся, переложил толстый конверт из-под мышки в левую руку и на всякий случай постучал, прежде чем потянуть ручку двери на себя.

Военком уже одним своим видом внушала подчинение. Невысокая, почти квадратная, майор не сидела, а стояла, тяжело упершись обеими руками в поверхность стола. Короткая, грубо остриженная прическа казалась какой-то по-мужски неухоженной. Из-под нависших бровей прямо на вошедшего смотрели жесткие, почти хищные глаза.

— Здравия желаю, товарищ майор! — по уставу отчеканил Иосиф. — Сержант запаса Циммерман прибыл для подачи рапорта на поступление во Львовское высшее военно-политическое училище.

Военком молчала. В кабинете повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как где-то в коридоре печатала машинка. Майор рассматривала его долгим, неприятным взглядом, будто пыталась насквозь просверлить. И вдруг:

— Тебе что, больше делать нех.. ?! — рявкнула она матом, да так неожиданно, что Иосиф невольно вздрогнул. — В армии надо было поступать!

— Так я тогда не был уверен… — растерянно попытался объяснить Иосиф.

— А нам таких размазней и без тебя хватает! — отрезала военкомша. — Не уверен он был… Офицер обязан быть уверен всегда!

Она зло прищурилась:

— Армия — не богадельня. Тут характер нужен стальной. С этим рождаются, понял?!

Майор резко ткнула пальцем в сторону двери:

— Свободен. Не еб. мне больше голову.

Сержант запаса несколько секунд стоял неподвижно, будто не сразу понял, что разговор окончен. Больше всего его ошеломил даже не сам отказ, а тон разговора. За два года срочной службы Иосиф привык к грубоватой казарменной речи и солдафонским замашкам. Но чтобы так разговаривал офицер… да еще женщина…

Он машинально подхватил со стола свой конверт и поспешил к двери.

— Разрешите идти?.. — пробормотал уже на ходу.

Военком даже не подняла головы:

— Пошел вон!

В коридоре Иосиф почувствовал, как лицо начинает гореть от унижения и злости. Секретарша мельком подняла глаза от машинки, но он тут же отвернулся и быстро направился к лестнице.

— Долбаная сапожница… — себе под нос возмущенно бормотал Иосиф, спускаясь со второго этажа. — Как она вообще майором стала?..

Ему навстречу в тот момент поднималась Анжела. Она посторонилась, пропуская его, и ободряюще улыбнулась:

— Тебе надо как следует к экзаменам подготовиться, — сказала девушка, будто вопрос с поступлением уже был решен. — У них во Львове огромный конкурс.

Иосиф лишь раздраженно отмахнулся. Только теперь Анжела заметила, что у него покраснели глаза и ходят желваки на скулах.

— Что случилось?

— Боцман в юбке… — зло процедил он сквозь зубы. — Послала меня на три буквы. Сказала: «Хрен тебе, а не училище». Мол, на срочной надо было поступать…

— Вон оно как… — лицо Анжелы вмиг посуровело.

Она быстро оглянулась на дверь второго этажа и понизила голос:

— Решила значит на тебе отыграться.

— В смысле? — недоуменно посмотрел на нее Иосиф.

— Ее сынок в прошлом году сразу после школы во Львовское поступал. Не прошел конкурс. Вот она теперь и бесится. Будто другие в этом виноваты.

Анжела вдруг решительно схватила Иосифа за рукав:

— Без нее обойдемся. Давай сюда свои бумаги.

— Зачем?

— Я тут почту отправляю. Положу и твой конверт до кучи. Напрямую во Львов. Пусть там решают, брать тебя или нет.

Иосиф растерянно заморгал:

— А разве так можно?

Девушка усмехнулась:

— Если очень хочется, то да!..

Курсы радиомехаников в тульской школе ДОСААФ. 26.04.1983 года. Группа с ведущим преподавателем Иваном Тимофеевичем Ениным.

Какие-то странные постройки возле Московского вокзала Тулы, обнесенные высоким глухим забором, оказались пересыльным лагерем. Во дворе толпились несколько десятков, а может и пара сотен молодых парней, допущенных к вступительным экзаменам в военные училища огромной страны. Люди все прибывали и прибывали. Одни тащили чемоданы, другие — спортивные сумки и вещмешки. Стоял густой июльский сумрак. В воздухе смешались запахи пыли, железной дороги и пота. Парни вроде бы знакомились между собой, но почти никто не спрашивал имен и фамилий. Слышалось другое:

— Ты куда поступаешь?

Каждый подсознательно искал попутчиков — тех, с кем потом ехать дальше через всю страну. Иосиф тоже прислушивался к разговорам, но «львовских» пока не попадалось.

Ближе к полуночи двери одного из бараков распахнулись. На крыльцо вышли прапорщики и пара младших офицеров.

— А ну, построились! Быстрее!

— Не толпимся!

— Чемоданы к ноге!

Грубые команды мгновенно прокатились по двору. Военные криками стали превращать разрозненную толпу в нечто похожее на строй. Парни торопливо выстраивались в шеренги и «коробки». Кто-то нервно смеялся. Вдруг один из офицеров резко вытянулся:

— Смирно! Равнение налево!

И строевым шагом поспешил навстречу приближавшемуся начальству.

В темноте Иосиф тщетно пытался разглядеть его звание. Лишь когда кто-то из прапорщиков включил фонарь, луч света выхватил тяжелое небритое лицо с мешками под глазами и погоны с двумя звездами поперек — как у лейтенанта, только крупнее. Вид у подполковника был такой, будто он не спал уже несколько суток подряд. Его взгляд медленно обвел притихший двор:

— Ну что, сынки… Некоторым из вас может повезет — зачислят на учебу.

Офицер откашлялся в сторону и продолжил уже жестче:

— Не всех, конечно. Только не думайте, что армия — это красиво и легко. Воинская жизнь порой похлеще собачьей бывает.

Во дворе стало совсем тихо.

— Сейчас буду называть училища и фамилии допущенных к экзаменам. Услышал свое — бегом ко мне. Дальше вам объяснят, куда следовать.

Он достал из папки длинные списки. Один за другим в ночной тишине монотонно зазвучали названия кузниц будущих офицеров:

— Московское высшее командное…

— Ленинградское…

— Рязанское воздушно-десантное…

— Харьковское танковое…

После каждого названия подполковник выкрикивал фамилии допущенных к экзаменам. Парни торопливо выбегали из строя, подхватывая чемоданы и вещмешки.

И вдруг офицер неожиданно запнулся. Поднес листок ближе к глазам, шумно хмыкнул и смачно выругался матом:

— Ни х.. себе!

После чего раскатисто, почти басом рассмеялся. Он медленно обвел взглядом притихшие ряды:

— Из трехсот желающих во Львовское политическое допустили лишь одного! И тот, мать твою, не русский! Поди, еврей. Циммерман! Ко мне, бегом!..

В чужие края

Его поезд шел через Орёл. Именно там при посадке в вагон и проверке билетов случилась какая-то странная путаница. Проводница долго вертела в руках его документы, что-то недовольно объясняла, потом даже позвала начальника поезда. Иосиф стоял в тамбуре с чемоданом и уже мысленно готовился к неприятностям. Но в итоге все закончилось неожиданно: вместо обычного плацкартного места ему почему-то выдали верхнюю полку в комфортном купейном вагоне. Жаловаться на такую «ошибку» он, конечно, не стал.

Состав уходил на запад — через Курск, Белгород, Харьков и Киев — все дальше от Тулы и все ближе к совершенно иной жизни. Абитуриент тогда почти не верил, что сможет поступить во Львовское училище. Но очень надеялся. Поздно вечером, укрывшись одеялом почти с головой, он впервые пытался молиться — сбивчиво, не зная толком ни слов, ни правил. Украдкой накладывал на себя крест, постоянно путаясь: то ли справа налево креститься, то ли наоборот, двумя пальцами или тремя. Получалось неумело и даже немного смешно, но в тот момент молодому человеку почему-то казалось, что там, наверху, все равно поймут его искреннее желание изменить свою жизнь к лучшему.

В Киеве сошли трое его попутчиков — добродушная семья сибиряков, которые, после распределения из института, уже лет десять жили в столице Украинской ССР. Их дочке на вид было лет семь. Мать семейства оказалась разговорчивой и острой на язык женщиной — за словом в карман не лезла. За ее рассказами долгие часы пути от Орла до Киева пролетели почти незаметно. Прощаясь на перроне, она вдруг посерьезнела: