Когда зажигают тыквы

И когда очередной порыв ветра рванул шарф так сильно, что тот едва не слетел с плеч, Тара лишь крепче перехватила его конец, не дала унести, и осталась стоять - все так же прямо, все так же внимательно, будто сама улица просила ее быть здесь и не уходить, пока она не разгадает ее секрет.

Наконец, Тара наклонилась к тыкве, выставленной у витрины. Обычная тыква, на первый взгляд: оранжевая, с резной мордой, которая должна была казаться веселой, но выглядела скорее усталой. Тара не смотрела на морду. Она смотрела на узоры вокруг глазниц - на тонкие насечки, которые обычный резчик не стал бы делать. На спирали, на точки, на линии, которые складывались не в орнамент, а в формулу.

Марко тогда стоял в тени арки, прислонившись к кирпичной стене, и пил остывший кофе из бумажного стаканчика. Он не собирался вмешиваться. Он вообще старался ни во что не вмешиваться. Но что-то в том, как она смотрела на эту тыкву, заставило его задержаться.

Девушка достала карандаш и быстро, почти незаметно, набросала в блокноте схему узора. Потом подняла голову, огляделась, будто проверяя, не смотрит ли кто, и пошла дальше - быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания.

И в этот момент Марко понял: она что-то разнюхивает. И не просто любопытствует. Она ищет.

Он не пошел за нею сразу. Сначала он вернулся к тыкве и посмотрел на нее так, как когда-то смотрел на свои собственные работы - как на вещь, в которой спрятано больше, чем видно. И он увидел то, что старался не замечать: линии были его стиля. Не полностью, конечно, но ритм, ход лезвия, то, как резец входил в мякоть и выходил, оставляя тонкий след - это было похоже на его руку. Только сделано грубее, торопливее, будто кто-то пытался имитировать его технику, но не понимал сути.

Это его встревожило.

Вечером он снова увидел ее - на площади у старой библиотеки. Она разговаривала с пожилой женщиной, которая работала в архиве. Говорила тихо, но настойчиво. Женщина качала головой, морщилась, будто слова Тары царапали ей уши. А потом вдруг сказала что-то резкое, схватила сумку и ушла, оставив Тару стоять одну под фонарем, который мигал, как больной зуб.

Тара не опустила блокнот. Она записала то, что успела услышать, и только потом подняла глаза, будто проверяя, не видел ли кто ее поражения.

В тот вечер Марко впервые подумал: она не сдастся.

На следующий день он начал следить за ней. Не из подозрения, а из осторожности. Он шел на два квартала позади, держась в тени, иногда сворачивая раньше, чем она могла его заметить. Он видел, как она заходит в маленькие кафе и спрашивает о странных тыквах. Как показывает рисунок узора и ждет, пока собеседник поморщится, будто от боли. Как люди начинают говорить уклончиво, а потом и вовсе замолкают, будто сами не понимают, почему не хотят об этом вспоминать.

Марко много раз хотел подойти и поговорить, но не решался. Можно ли ей доверять, вот в чем вопрос. Марко не знал на него ответа. Но надеялся, что это так.

Глава 4

Полицейский участок Вороньего Уступа пах старой бумагой, дешевым кофе и той особенной, въедливой тишиной, которая бывает только в местах, где люди привыкли не верить друг другу. Тара шла по коридору, и каждый ее шаг отдавался в этой тишине слишком громко, будто сам коридор подсказывал: Тебе здесь не рады.

Детектив Орн занимал кабинет в самом конце, у окна, которое выходило на глухой двор с ржавыми контейнерами. Дверь была приоткрыта, и сквозь щели пробивался желтоватый свет настольной лампы. Тара остановилась, сжала пальцы на обложке блокнота, глубоко вдохнула и постучала.

-Войдите,- голос Орна звучал не грубо, но и не гостеприимно. Так говорят люди, которые устали от посетителей.

Тара вошла. Орн сидел за столом, заваленным папками, и что-то записывал в потрепанный журнал. Он был из тех детективов, которых не рисуют в романах: не высокий, не мрачный, не с вечной сигаретой в зубах. Просто мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами, в мятом пиджаке, который, казалось, носил его, а не наоборот.

Он поднял взгляд, скользнул по Таре, по ее пальто, по блокноту, который она прижимала к себе, как щит.

-Чем могу помочь, мисс Вэйн?

Тара шагнула вперед, но не села на стул напротив. Стояла, будто боялась, что если сядет, то ей станет труднее говорить.

-Я пришла по поводу пропавших людей, детектив. Томми Беккер из приюта Теплый дом, моя сестра Майя и еще несколько человек, о которых никто не вспоминает.

Орн приподнял бровь, но не удивленно, а скорее привычно.

-Про Томми я знаю. Дело завели. Ищем. Заявление о пропаже твоей сестры я тоже видел. Но несколько человек, о которых никто не вспоминает-это не улика, Тара. Прекращай играть в детектива, это плохо кончится. Мало было проблем, когда ты работала в чертовом Вороньем вестнике, так теперь это!- детектив раздраженно хлопнул ладонью по затертому столу. Одинокий лист бумаги поднялся в воздух и, планируя, опустился на дощатый пол.-Я не знаю, что именно ты вынюхиваешь, но сворачивай эту лавочку!-рявкнул Орн.

Тара вспыхнула:

-С чего вы...

-У нас тут не мегаполис, мисс Вэйн,-устало ответил детектив.-Если кто-то ходит и спрашивает о пропавших, да еще и с блокнотом, это быстро доходит до стола. Садись уже. Стоя ты выглядишь, как обвиняемая.

Тара села. Блокнот положила на стол, но ладонь оставила сверху, будто защищая страницы.

-Люди не просто исчезают,-сказала она твердо. - Город их забывает. Сначала мелочи: кто-то не помнит, где оставил свои ключи. Потом - кто-то не узнает свою улицу. А потом... исчезают сами люди. И никто не помнит, что они вообще были.

Орн откинулся на спинку стула и посмотрел на нее так, как смотрят на человека, который говорит правду, но такую, в которую нельзя верить, если хочешь спокойно доработать до пенсии.

- Это звучит как... ну, сама понимаешь. Как городская легенда. Или как очень хорошая книга.

- Это не легенда,- уверенно сказала Тара. -Посмотрите.

Она открыла блокнот и подвинула его к Орну. На страницах были аккуратные записи: даты, имена, короткие заметки. Рядом- схемы узоров с тыкв. И самое главное - список людей, которых, по словам Тары, стерли.

- Вот Томми, вот Майя. Вот Майк, мальчик, о котором даже его мама теперь говорит, что у нее никогда не было сына. Вот мисс Чедвик, которая сама обратилась ко мне за помощью по делу Томми, но когда я сегодня заглянула в приют, она вдруг сказала: Какой Томми? У нас в приюте все дети на месте. Будто она сама начала верить, что ничего не было.

Орн провел пальцем по странице, не читая, а скорее ощупывая строки, как слепой. Потом медленно закрыл блокнот и отодвинул его обратно.

-Тара, я вижу, что ты стараешься. Я вижу, что тебе больно. Но у меня нет оснований заводить дело на город, который забывает. У меня есть инструкции. Есть протоколы. И есть мэр, который каждую неделю присылает отчеты, что все спокойно.

Тара почувствовала, как внутри поднимается горячая волна злости и бессилия.

- Значит, вы ничего не будете делать? Даже не проверите?

- Я проверю то, что можно проверить,-невозмутимо ответил Орн. - Томми ищут. Обычные поиски: опросы, маршруты. Но то, что ты говоришь...Я не могу положить это в дело. Это звучит, как магия, а в полиции магии нет.

- А что если это не магия, а технология?- упрямо спросила девушка. - Что если фонд Осенний свет использует что-то, что стирает память? Что если мэр знает об этом?

Орн на секунду закрыл глаза, словно пытался удержать терпение.

- Если у тебя есть доказательства, что мэр замешан - принеси. Запись разговора. Документ. Предоставь свидетеля, который готов подписать показания. А не блокнот с записями о городе, который забывает, -детектив ехидно улыбнулся.

Тара сжала кулаки. Ей хотелось крикнуть, что доказательства есть: они в синем свете тыкв, они в угольках с насечками, разбросанных по городу. Но она понимала, что если скажет о таком Орну, он упечет ее в психушку.

-Вы просто не хотите видеть,- тихо, но твердо сказала она. - Вы смотрите на факты, которые удобно складывать в папки. А правда - неудобная. Она не влезает в протоколы.

Орн резко встал. Не кричал, не стучал кулаком по столу - просто встал, и этого хватило, чтобы в кабинете стало теснее.

- Я делаю свою работу,-сказал он жестко, но без злобы. - И не позволю, чтобы она превратилась в охоту на ведьм. Если у тебя появятся реальные улики - приходи. А пока ты только мешаешь расследованию.

Тара тоже встала. Блокнот она забрала, прижала к груди, как единственное, что у нее осталось.

- Мешаю, - проговорила она, словно пробуя слово на вкус. -Потому что говорю то, что вы не хотите слышать.

- Потому что ты говоришь то, что нельзя использовать в суде, - поправил Орн. Он не смягчился, но и не стал хуже к ней относиться. Просто обозначил границу. -Иди домой, Тара. Подумай. Если найдешь что-то конкретное - я выслушаю.

Она не стала спорить. Не стала умолять. Просто кивнула, повернулась и пошла к двери. Уже у порога, она остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

- Томми не вернется, если вы будете искать его, как обычного сбежавшего мальчика. Его не на автобусной остановке надо искать. Его надо искать там, где город перестает помнить.

Дверь за ней закрылась не с грохотом, а с тихим, обидным щелчком. Как будто здание само решило: Хватит.

Тара шла по коридору, чувствуя, как в груди все сжимается от обиды и злости. Но вместе с тем в ней росло что-то еще - холодное, твердое понимание: на полицию надеяться нельзя. Если она хочет найти Майю и Томми, ей придется это сделать самой.

Орн слушал ее удаляющиеся шаги и задумчиво посмотрел на стол. Его внимание привлекла сегодняшняя газета.

Вороний Вестник. Выпуск от 28 октября.

Пропавшие воспоминания: горожане жалуются на провалы в памяти.

"Сразу несколько жителей Вороньего Уступа обратились в больницу Святого Патрика с похожими проблемами: они стали забывать мелкие, но важные детали. Так, учительница младших классов, миссис Кроул, рассказала, что не могла вспомнить дорогу к дому своей бабушки, хотя она ходит этим маршрутом каждое воскресенье в течение двадцати лет.

"Это не просто вылетело из головы. Это как будто кто-то стер строчку в блокноте. Я стою на перекрестке, и понимаю, что знаю все улицы в этом городе, но конкретно эта исчезла из памяти",- поделилась с нашей редакцией миссис Кроул.