Когда зажигают тыквы

Инга Гадалова

Когда зажигают тыквы

Глава 1

Вороний Вестник. Выпуск от 27 октября.

Странные огни в районе старой фабрики: полиция просит не беспокоиться.

Жители окраин Вороньего Уступа сообщают о неестественном свете в районе заброшенной фабрики у болот. По словам очевидцев, свет не мерцает, как от костра, и не похож на обычные фонари: он будто тянется нитями от одного здания к другому.

Я шел домой после смены, смотрю- в пустых окнах что-то светится. Не ярко, а так, будто кто-то внутри держит лампу и не двигает ее. И самое странное: когда я подошел ближе, мне показалось, что свет идет не изнутри, а... как будто из самой темноты, -рассказал рабочий трамвайного депо Джон К.

В полиции заявили, что ситуация находится под контролем.

Речь идет о подготовке к городским хэллоуинским мероприятиям. Просим жителей не поддаваться панике и не приближаться к заброшенным объектам, -отметил представитель пресс-службы полиции.

Между тем, в редакцию поступили фотографии, на которых видны десятки тыкв, расставленных по кругу у ограды фабрики. В мэрии уточнили, что фонд Осенний свет действительно курирует осенние арт-инсталляции, однако формат этой конкретной композиции комментировать отказались.

Тара Вэйн задумчиво отложила утреннюю газету на журнальный столик. Если Брукс решил это выпустить в печать, должно быть он сошел с ума. За такие статьи ее и попросили из Вороньего Вестника полгода назад. Неужели даже ее бывший шеф стал догадываться о том, что происходит в этой проклятой дыре? А ведь еще совсем недавно он называл Тару чокнутой и кричал, что она позорит его перед мэром.

Ха! Мэр...немало же сил этот сноб приложил, чтобы Тару вышвырнули из газеты...

Тара взяла со столика чашку с горячим кофе и окунулась в воспоминания.

Вороний Уступ не любил осень. Не ту осень, что пахнет яблоками и сухими листьями, а ту, что приходит с туманом, который не рассеивается даже днем, и с тишиной, в которой слышно, как город будто задерживает дыхание.

Тара замечала это лучше других. Она замечала, как люди на улицах все чаще останавливаются посреди фразы, хмурятся и говорят: Прости, я забыл, что хотел сказать. Замечала, как исчезают мелкие детали: кто-то не узнает свою собственную улицу, кто-то не помнит имени соседа, с которым пил кофе каждое утро. И хуже всего - как исчезают люди. Не громко, не с криками и сиренами, а тихо, будто их вычеркивают из реальности по одной строчке.

Так исчезла ее сестра Майя.

Не в смысле уехала и не пишет, и не в смысле перестала отвечать на звонки. А в смысле, что через неделю после ее пропажи никто не мог вспомнить, что Майя вообще существовала. Знакомые смотрели на Тару пустым взглядом и качали головами: Ты, наверное, что-то путаешь. У тебя никогда не было сестры. Только Тара помнила. И от этого становилось страшнее всего: она была единственным человеком, который знал, что Майя была настоящей. Она знала, что мэр Лоренс и его чертов фонд Осенний свет к этому причастны, но никак не могла доказать.

Она стала жадно копать, и когда казалось, что истина у нее в руках, все время что-то мешало. Она следила за мэром, писала обличающие статьи...В редакции ее стали считать сумасшедшей и шептались за спиной.

Однажды к ее шефу заявился мэр Лорэнс. Заходя в кабинет к Бруксу, он кинул уничижительный взгляд на Тару. А потом ее уволили.

Тара, одержимая поисками сестры, продолжала вынюхивать, попутно занимаясь мелкими расследованиями в качестве частного детектива, за три копейки, чтобы не сдохнуть с голоду...

Звонок телефона выдернул девушку из пучины воспоминаний. Тара вздрогнула.

-Тара Вэйн, частный детектив, слушаю,- уже по инерции произнесла она заученную фразу, подняв трубку старого дискового телефона,-Да, я. Да, конечно. Записываю. Скоро буду.

Тара наспех что-то черкнула в своем блокноте карандашом и положила трубку, задумчиво побарабанив по ней кончиками тонких пальцев. В глазах бывшей журналистки зажегся дьявольский огонек. Те, кто хорошо знали Тара, сразу сказали бы, что она что-то нащупала и готова вцепиться в это что-то всеми конечностями. Она вскочила с дивана и на ходу натягивая пальто выбежала за дверь.

Глава 2

Приют Теплый дом стоял на Полынной улице, в том районе Вороньего Уступа, куда даже почтальоны заглядывали без удовольствия. Трехэтажное здание с облупившейся штукатуркой, чугунными воротами и двором, заросшим кленами так густо, что осенью листья заваливали крыльцо по колено.

Тара переступила порог приюта. Внутри пахло вареной капустой, стиральным порошком и той особой приютской тоской, которая не уходит, сколько не проветривай. Девушку уже ждали здесь. Ей навстречу по обшарпанному коридору, скрипя половицами, спешила дама лет пятидесяти, довольно стройная и миловидная. Одета женщина была более чем скромно. Ее серая юбка ниже колен и вязаный кардиган горчичного цвета, с аккуратными заплатками на локтях, видали и лучшие времена. Волосы дамы были собраны в аккуратный пучок на затылке, и были такого блеклого мышиного цвета, что было сложно понять, такой ли у нее цвет волос или же она поседела. Однако это интересовало Тару меньше всего.

Незнакомка подошла к ней и заговорщическим шепотом спросила:

-Тара Вэйн?

Девушка коротко кивнула. Дама, беспокойно озираясь, потянула Тару за рукав шерстяного пальто.

-Пойдемте за мной. Здесь нам ни к чему говорить, могут услышать.

Частный детектив послушно последовала за женщиной. Они шли по длинному коридору с множеством облезлых дверей, пока дама не остановилась перед одной из них и настороженно оглянувшись, открыла ее и шмыгнула внутрь. Тара и ее спутница очутились в каморке для хранения постельного белья.

Линолеум на полу истерся до бетонной серости, а голубая краска на стенах пузырилась от сырости и плесени. Пахло здесь своеобразно- стиральным порошком и, одновременно, примесью затхлости, какая бывает только в комнатах, куда редко заглядывает солнце. Запах этот въелся в стены, в деревянные полки, в ткани, - его не могли перебить ни веточки лаванды, разложенные на полки кастеляншей, ни открытые окна, потому что окно было одно, маленькое, забранное решеткой и выходившее на глухую стену соседнего корпуса. Сама каморка была крошечной - шага три в длину и два в ширину. Свет падал из единственной тусклой лампочки без абажура, висевшей на проводе так низко, что высокий человек задевал ее головой. Лампочка горела не всегда: выключатель находился снаружи, и тот, кто входил, часто забывал его щелкнуть, а потом шарил в полумраке.

Вдоль левой стены стояли три деревянных стеллажа - грубые, из нестроганной доски, сколоченные еще, судя по всему, еще в допотопные времена. Полки провисли под тяжестью белья. Кое-где были вбиты гвозди, и на них висели на бельевой веревке мешки с надписями маркером: наволочки, простыни, полотенца. Маркер расплывался от влажности, и разобрать слово полотенца можно было только если знать заранее. Чистое белье - то, что называлось чистым - лежало стопками на верхних полках. Простыни разной степени белизны: одни почти новые, купленные на остатки прошлогоднего бюджета, другие - застиранные до серости, с зашитыми краями и заплатами из другой ткани. Нижние полки отводились под грязное белье. Грязное белье лежало неаккуратными кучами в пластиковых баках без крышек. Баки были переполнены всегда: стиральная машина в прачечной ломалась по вторникам и пятницам, а белья было много - на каждого ребенка по три комплекта, плюс полотенца, плюс спецодежда для уборки. В жару запах из баков поднимался к потолку и висел там тяжелым облаком, от которого начинали чесаться глаза.

Под самым потолком, на полке, чтобы достать до которой, нужно было залезть на стул, хранилось то, что не входило в обычный оборот: запасные одеяла - ватные, в сатиновых пододеяльниках, накрепко зашитых суровыми нитками, чтобы вата не вылезала. Там же - брезентовые мешки с надписью Спецодежда, в которых лежали заштопанные халаты, резиновые перчатки в парах, кое-как связанные шпагатом, и стопка полотенец с вышитым названием приюта: Теплый дом. Возможно, когда-то это название и соответствовало действительности,-мысленно усмехнулась Тара. За стеллажами, в углу, где штукатурка отвалилась целым пластом, обнаруживались иногда странные вещи: засохший бутерброд, огрызок карандаша, однажды- детская тетрадь с рисунком дома и подписью корявыми буквами мой дом. Никто не знал, как тетрадь попала в бельевую. Ее просто положили на верхнюю полку, и она осталась лежать между одеялом с розовыми цветами и мешком со спецодеждой.

Жили в бельевой и мыши. Воспитательницы ругались, ставили ловушки, раскидывали отраву, но мыши возвращались - их привлекали крошки, которые оставались от тайных пиршеств детей на белье, и тепло, которое шло от трубы горячего водоснабжения, проходившей через стену. Труба эта, обмотанная ветхим стекловолокном, была единственным источником тепла зимой, батарей в бельевой не было, и в морозы температура держалась едва выше нуля. Сейчас же, в эти осенние промозглые дни, здесь было не слишком холодно, но сыро и неприятно.

Женщина в горчичном кардигане брезгливо поежилась, но не торопилась начинать свой рассказ. Тара вздохнула и начала первой.

- Это вы звонили насчет мальчика? Может, расскажите, что случилось?- решила подтолкнуть она собеседницу.

Женщина нервно сглотнула и озираясь, словно в каморке мог быть кто-то кроме них и мышей, громким шепотом выпалила в лицо Таре:

- Он не мог! Не мог просто взять и уйти! Вся надежда на вас, Тара...-и тут же принялась сбивчиво рассказывать, чередуя шепот с громкими всхлипами.

Женщину звали мисс Чедвик. Она работала воспитателем в приюте Теплый дом. Замуж она так и не вышла и своих детей не имела, но доброе сердце мисс Чедвик привело ее работать в этот приют, чтобы хоть немного скрасить жизнь несчастных детей, да и что уж греха таить, свою тоже.

Томми Беккеру было одиннадцать. Он был из тех детей, которые знали, что их никто не ищет, и научились делать вид, что это даже хорошо. Он ходил в перешитой куртке, носил ботинки на два размера больше и собирал в коробку из-под обуви все, что находил на улице: пуговицы, проволоку, осколки стекла, похожие на осколки звезд. Он называл их карманным небом.

Недавно Томми начал рассказывать другим детям странные истории. Не страшные - скорее задумчивые, будто он и сам не понимал, правда это или нет. Говорил, что по ночам видит за окнами огонек. Не фонарь, не лампу - а маленький, ровный, синий огонек. Он мигал три раза и исчезал, будто его задували. Мисс Чедвик посмеивалась и говорила:

-Томми, это отражение от фонаря, спи.

Но Томми не спал. Он лежал с открытыми глазами и ждал, пока огонек появится снова. В ночь исчезновения Томми, в приюте все было как обычно. Двадцать три ребенка, ужин в шесть, тихий час в восемь, отбой в девять. Мисс Чедвик проверила комнаты в девять тридцать, как всегда. Томми лежал в своей кровати у окна, свернувшись калачиком, ботинки стояли рядом, коробка с карманным небом лежала под подушкой. Мисс Чедвик поправила ему одеяло и вышла.

В шесть утра, когда пришла утренняя смена, кровать Томми была пуста. Одеяло откинуто, ботинки на месте. Коробка под подушкой исчезла. Окно было закрыто изнутри, дверь тоже. Никто не видел, как он выходил. Никто не слышал шагов. Но были две странности. Первая: на подоконнике лежал маленький уголек с насечками. Мисс Чедвик взяла его в руки, повертела и выкинула в мусорное ведро, решив, что Томми притащил его со двора. Она не знала, что это такое. Она не должна была знать. Вторая: на стене у кровати, в том месте, где раньше висел рисунок - Томми нарисовал дом с красной крышей садом, которого у него никогда не было, - теперь было пустое пятно. Рисунок не сняли. Он не упал. Он просто исчез, будто его никогда не существовало.

Мисс Чедвик подняла тревогу. В полицию позвонили в семь. К восьми во дворе уже стоял патрульный автомобиль, и двое полицейских с фонарями осматривали кленовые заросли, будто мальчик мог спрятаться среди опавших листьев. Но Томми не было нигде.

На третий день после исчезновения мисс Чедвик позвонила Таре. Потому что в полиции сказали: сбежал, найдем. А она не верила. Томми не из тех, кто уходит. Он из тех, кого уводят. Тара достала блокнот и сделала в нем пару записей.

-Мисс Чедвик, я могу осмотреть комнату мальчика?-спросила она, убирая блокнот и карандаш во внутренний карман серого пальто.

Мисс Чедвик взволнованно посмотрела на наручные часы, ремешок которых был настолько потрепанным, что уже почти утратил право называться ремешком для часов.

-Сейчас дети еще должны быть на уроке у миссис Твидч. -Думаю, мы успеем.-ответила она.

Воспитательница тихонько отворила дверь каморки и осторожно выглянула в коридор. Затем решительно кивнула Таре и они выдвинулись в сторону комнат, где живут воспитанники приюта. Тара подумала, что будь она Томми, то непременно сбежала бы из этого серого, наводящего безнадежную тоску места. Но она уже знала, что он не сбежал. И догадывалась, кто за этим стоит. Наконец, мисс Чедвик остановилась возле одной из комнат, и достав из кармана юбки связку ключей, быстро нашла нужный и открыла дверь. Быстрым шагом она вошла в комнату, в каждом ее движении чувствовалась неловкость и волнение, словно мисс Чедвик винила себя в том, что недосмотрела за мальчишкой.

Тара вошла следом за ней в комнату и огляделась. Комната, как комната. Кровать, тумбочка, подоконник, стена. На стене след от пропавшего рисунка.

-Мисс Чедвик, скажите, вы видели тот синий огонек за окном, о котором говорил Томми?

Воспитательница замялась.

-Он все твердил про этот огонек, но я ничего не видела. Фонарь у нас обычный, желтый.

-А за последнее время кто-нибудь бывал в приюте? Из фондов, мэрии, благотворительных организаций?

Мисс Чедвик нахмурилась, пытаясь вспомнить.

-Да, приходили. Из Осеннего света. Привезли фрукты, конфеты, книжки. Сказали, что хотят устроить детям осенний праздник. Мы согласились, конечно. Кто от конфет откажется?

-Кто именно приходил?

-Двое. Мужчина постарше, в черном плаще, и молодой парень. Тихий, нервный. Он смотрел на детей так...будто считал их.

Тара не перебивала. Она уже знала, что молодой парень- Иво, он работает в администрации. А мужчина в черном плаще- мэр.

-Они что-нибудь оставили, мисс Чедвик? Кроме фруктов и конфет? Мисс Чедвик, это важно, прошу вас!

-Нет... Хотя, постойте. Они поставили в коридоре одну тыкву. Говорили, для уюта. Она стояла на тумбочке у окна. На ней еще были вырезаны какие-то узоры. Я не придала значения.

Тара нахмурила брови.

-Где она сейчас?

Мисс Чедвик повела девушку в коридор. Тыква стояла на месте, но уже не горела. На ее боку виднелся узор: спираль, три точки в круге и тонкий крест из линий. Тара уже видела эти символы. И это ей не нравилось.

-Когда они ее поставили?-взволнованно спросила она воспитательницу.

-Дней пять назад.

-А когда Томми увидел синий свет?

-Примерно в то же время....мисс Вэйн, вы же не думаете, что...-мисс Чедвик осеклась на полуслове.

Тара достала из тыквы маленький уголек с насечками. Такой же, как тот, что нашли на подоконнике в комнате Томми.

Глава 3

Марко не любил фонари. Не потому что боялся света, а потому что свет делал тени плоскими, одинаковыми, лишал их характера. А Марко привык разговаривать с тенями. В Вороньем Уступе тени знали многое - и он научился слушать.

Он жил в пристройке над старой прачечной на Кривой набережной. Металлическая лестница гремела при каждом шаге, а окна были затянуты плотной бумагой, чтобы изнутри не было видно, горит ли у него лампа. Соседи знали его, как того рыжего высокого парня, который все время копается в подвалах, и кивали при встрече, но не заговаривали. Так ему было спокойнее.

Марко помнил осень, когда впервые взял в руки резец. Та осень пахла дымом, мокрым деревом и чем-то терпким, будто город заранее готовился к тому, чтобы что-то потерять.

Тогда ему было двадцать два. Он был молод, глуп и думал, что искусство - это когда люди смотрят на твою работу, затаив дыхание. Он вырезал узоры на тыквах. Не простые морды с кривыми зубами, а настоящие картины: на одной - старое дерево с корнями, уходящими в землю, как в память; на другой - птица, которая вот-вот сорвется с корки тыквы и взлетит ввысь; на третьей - старый переулок, такой, каким он был до того, как его перестроили и сделали безликим.

Однажды вечером, когда он заканчивал последнюю тыкву, к нему подошел человек в черном плаще. Не грубо, не угрожающе - просто встал рядом и смотрел, как лезвие скользит по оранжевой кожуре.

- Красиво,- сказал он спокойно, почти без интонации. -Очень тонко. Ты чувствуешь материал.

Марко тогда еще не знал, что это мэр. Он просто подумал: вот человек, который понимает, что резьба - это не про страшные рожи.

- Спасибо,- буркнул он, не поднимая глаз.

- У нас есть проект,- продолжил человек. - Осенний свет. Мы хотим сделать город красивее. Не просто фонари и гирлянды, а искусство, которое становится частью города. Тыквы, как скульптуры. Как послания.

И он предложил Марко работу. Платили хорошо. А главное- обещали, что его тыквы будут стоять в центре города, на главных улицах, и на них будут смотреть тысячи людей.

Марко согласился. Для бедного художника и резчика по тыквам, это была возможность, которую нельзя упускать.

Сначала все было так, как обещали. Он резал тыквы, их ставили на перекрестках, люди останавливались, разглядывали, иногда даже фотографировали. Марко чувствовал себя нужным. Он думал, что делает город чуть красивее, чуть человечнее.

А потом начались странности.

Мэр начал приходить сам. Не просто проверять, а стоять рядом, пока Марко работает, и говорить:

-Сделай здесь спираль. Вот тут - три точки. А здесь - тонкую линию, будто трещина.

Марко спрашивал:

- Зачем? Это же испортит рисунок.

- Это не декор,- отвечал мэр спокойно. - Это знаки. Они помогают тыкве работать.

Работать- это слово тогда еще ничего не значило. Марко кивал, резал, как просили, и старался не думать, почему на его тыквах появляются узоры, которые похожи не на искусство, а на формулы.

Потом он заметил, что после установки тыкв меняется воздух. Не сразу, не резко - будто город чуть-чуть сдвигался с места и становился другим. Люди начинали говорить тише, смотреть мимо, забывать мелочи. Марко не хотел зацикливаться на этом. Возможно, ему просто кажется.

Но однажды он услышал, как женщина у соседней тыквы сказала:

-Странно... Я точно помню, что здесь стоял киоск. А теперь его нет.

А киоск был. Марко сам видел его утром.

Он начал присматриваться. И однажды ночью, когда все разошлись, он вернулся к одной из тыкв, которую сам вырезал по указаниям мэра. Она горела синим светом - не оранжевым, не теплым, а холодным, словно лед. Марко наклонился, чтобы рассмотреть узор, и вдруг почувствовал, как из него будто вытягивают какой-то внутренний свет. Это было воспоминание. Небольшое, но важное - просто обрывок: запах краски из детства, мамин голос, который что-то говорил. И этот обрывок исчез. Не стерся, а именно ушел, как вода сквозь пальцы.

В этот момент Марко понял: эти тыквы не украшают город. Они его едят.

Он пошел к мэру.

- Что вы делаете с этими узорами? - спросил он прямо, не подбирая слов. - Почему люди забывают?

Мэр посмотрел на него так, будто ждал этого вопроса. Будто знал, что рано или поздно кто-то заметит.

- Мы защищаем город,- сказал он. - Граница между мирами истончается. Если не подпитывать ее, сюда прорвется нечто худшее. Мы берем немного. Крохи. Воспоминания. Годы. Силу. Чтобы город стоял.

- Вы забираете у людей их жизнь,- тихо сказал Марко.

- Я забираю лишь то, без чего можно обойтись,- спокойно ответил мэр. -Без старых обид, без лишней боли, без воспоминаний, которые тянут вниз. Разве это плохо?

-Плохо, когда это решают за них.

Мэр чуть наклонил голову, будто оценивал его.

-Ты можешь уйти. Но если скажешь хоть слово - тебе не поверят. Все решат, что ты сумасшедший. Город уже начал забывать. И он будет забывать все больше, пока окно открыто.

Марко ушел. Не хлопнув дверью, не крикнув, а просто вышел, чувствуя, как холод ползет по спине. Марко понял: если он останется, то станет частью этого. Если расскажет - его не услышат.

Поэтому он выбрал третий путь. Не улицы, а то, что под ними. Тоннели, подвалы, старые шахты. Они ходил туда, где не было людей, где тени лежали ровно и не пытались притворяться светом. Он учился слушать город - не слова, а паузы между ними. И постепенно понял: чтобы бороться с тем, что забирает воспоминания, нужно знать, где город прячет свои секреты.

Когда Марко встретил Тару, он уже несколько лет не брал резец в руки для фонда. Но иногда, в самые темные ночи, ему снилось, как он снова вырезает узоры - и как синий свет ползет по его рукам, забирая что-то важное.

Марко увидел Тару в тот день, когда город впервые начал шептать ее имя. Не вслух, конечно - в Вороньем Уступе вслух говорили все меньше. Но в паузах между словами, в случайных оговорках, в том, как люди замирали на полфразы, будто спотыкались о ее присутствие, это имя висело в воздухе.

Он заметил ее на углу Моховой и Третьей, у старой булочной, которая словно цеплялась за свое место: вывеска с облупившимся кренделем покачивалась на ржавых петлях, а витрина казалась такой мутной, что сквозь нее проглядывали лишь размытые пятна света.

У самой двери, чуть в стороне от крыльца, где ветер гулял свободнее, стояла Тара. Она стояла не как турист, не как человек, который просто ждет дождь. Она стояла как тот, кто пришел за ответом. В руках у нее был потрепанный блокнот, а в глазах - тот самый острый, неудобный интерес, который Марко научился замечать с тех пор, когда сам начал присматриваться к тому, что город пытается спрятать.

Ветер рвал ее темно-зеленый шарф, выдергивая петли из складок и заставляя ткань извиваться, как живое существо, которому тесно в одном положении. Он хватал каштановые волосы, выдергивал из небрежного узла упрямые пряди и швырял их Таре в лицо. Она не отмахивалась. Только чуть щурилась от мелких ворсинок, попавших в глаза, и снова смотрела прямо - на витрину, на тыкву у стекла, на едва заметные насечки у основания.

Ее бледное лицо казалось почти неподвижным - она будто намертво вбила себя в этот угол, чтобы ни один порыв не смог ее сдвинуть. Зеленые глаза не бегали, не прятались от ветра; они были сосредоточены, как у стрелка, который не моргает, пока мушка не совпадет с целью.

На переносице, среди едва заметных веснушек, дрожала крошечная капля влаги - то ли от дождя, то ли от ветра, но Тара не смахивала ее. Она стояла так, будто сама стала частью улицы: не украшением, не случайной прохожей, а чем-то необходимым, вроде фонаря или угла дома, который всегда здесь был и всегда будет.

Потрепанное темно-серое пальто плотно облегало ее плечи, тяжелые пуговицы держались на крепких нитках, и даже когда ветер пытался распахнуть полы, оно лишь чуть поддавалось и тут же возвращалось на место, будто пальто тоже решило стоять твердо.

Тара не дрожала. Не ежилась. Только время от времени подтягивала шарф повыше, обматывая шею еще одним витком, и этот короткий, привычный жест, был единственным признанием того, что ей холодно. Но стоило шарфу лечь ровно, как она снова выпрямлялась - и ветер, будто разозлившись, снова набрасывался на нее, дергал за ткань, трепал волосы, пытался сбить с мысли.

А Тара все стояла. Прямо, спокойно. Так, словно знала: если она сейчас сдвинется хоть на шаг, город тут же решит, что она сдалась, и спрячет от нее нужную деталь. И тогда пропадет не только след сестры - пропадут и все остальные, кого город уже начал забывать.

В какой-то момент из булочной вышла пожилая женщина с корзинкой, остановилась рядом и посмотрела на Тару с легкой тревогой, словно хотела что-то сказать, но, встретив ее взгляд, только плотнее закуталась в платок и пошла дальше, не задерживаясь. Тара даже не повернула головы. Она знала, что ее вид может пугать своей неподвижностью, но сейчас это было ее оружием: стоять, пока другие спешат укрыться и видеть то, что прячется за спешкой и суетой.