Протокол бунта

Я чувствовала каждый удар отдельно. Пауза. Удар. Пауза. Слишком длинная. Ещё. Вот оно. Самое мерзкое. Тело знало. Не словами. Не мыслями.

Где-то глубже.

В той части организма, которая существовала задолго до любых слов, законов, Нового Света и человеческой способности объяснять себе происходящее.

Тело получило сигнал: температура падает, дыхание исчезает, пульс замедляется, мышцы перестают отвечать.

Ты умираешь.

Я знала, что нет.

Оно — что да.

И доказать ему обратное оказалось невозможно. Страх взорвался сразу. Без постепенного нарастания. Хотелось вскочить. Я не могла. Хотелось глубоко вдохнуть. Не могла. Хотелось закричать. Язык лежал тяжёлым куском мяса. Горло почти не слушалось. Хотелось хотя бы сжать руки. Ничего. Сознание осталось совершенно ясным.

Именно это Гизо имел в виду. Не подарок. Наказание.

Потому что человек, который теряет сознание, не успевает долго бояться собственной смерти.

Я успевала.

Каждую секунду.

Я посмотрела на Дениса.

Зря.

Если до этого меня пугало собственное тело, теперь появился внешний ориентир. Мёртвый. Он сидел рядом. Голова слегка наклонена. Кожа стала серой. Не бледной. Именно серой. Губы потеряли цвет. Под глазами лежали тёмные тени. Грудь не двигалась. Я смотрела несколько секунд. Ни одного вдоха. Нет. Нет. Он жив. Я знаю. Гизо сказал. Препарат. Я попыталась увидеть движение. Хоть что-нибудь. Веко. Палец. Грудь. Ничего. Потом его глаза медленно повернулись ко мне. Я едва не закричала. Не потому, что он пошевелился. Потому что лицо осталось мёртвым. И только глаза были живыми. В них был такой же ужас. Вот тогда стало по-настоящему плохо.

Потому что Денис тоже смотрел на меня. Значит, видел то же. Моё серое лицо. Неподвижные губы. Тело без признаков жизни. Обычно можно посмотреть на другого человека и понять: всё нормально. Он рядом. Дышит. Жив. Теперь мы смотрели друг на друга и оба видели смерть. Я попыталась сдвинуть руку к нему. Она не двинулась.

Он тоже.

Ничего.

Даже прикоснуться невозможно.

Мы могли только смотреть.

И этого оказалось мало.

Гизо подошёл. Сначала ко мне. Проверил пульс. Потом к Денису. Поднёс прибор. Посмотрел показания.

— Отлично.

Я его ненавидела. Если бы могла говорить, сообщила бы. Он поправил положение моей головы. Мягко. Почти заботливо. Потом ушёл. Вернулся к работе. Вот это было хуже всего. Не потому, что он делал что-то страшное.

Потому что для него ничего страшного не происходило. Обычная смена.

Обычный морг. Два живых человека на диване временно выглядят как трупы. Показатели хорошие. Можно заниматься другими. Он открыл холодильную ячейку. Металл тихо скрипнул. Выдвинул каталку. Колёса застучали по стыкам пола. Я попыталась отвернуться. Не получилось. Голова не слушалась. Только глаза. Я увела взгляд насколько смогла. Стена. Холодильники всё равно оставались на периферии. Шорох ткани. Щелчок перчаток. Металлический инструмент лёг на лоток. Звон. Гизо что-то переставил. Вода. Снова металл. Я смотрела на кусок стены. На маленькую трещину между плитками. Долго. Очень долго. Потом почему-то глаза сами вернулись. Возможно, мышцы устали удерживать взгляд. Я увидела край стола. Белую ткань. Руку. Чужую. Неподвижную. Гизо прошёл через поле зрения. Закрыл собой тело. Потом снова отошёл. Я пыталась закрыть глаза.

Веки опустились не полностью. Маленькая щель осталась. Этого хватало. Почему человеческий организм не снабжён аварийной кнопкой выключения?

Очень полезная функция.

Не предусмотрели.

Время исчезло окончательно. Оно перестало двигаться. Существовали только звуки. Шорох. Металл. Вода. Холодильная дверца. Колёса. Шаги Гизо.

Редкие голоса в коридоре.

Моё сердце. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Каждый раз я ждала следующего. Иногда пауза казалась слишком длинной. И тогда мысль возникала автоматически: всё.

Вот теперь всё.

Но сердце снова билось.

И приходилось продолжать.

Когда Гизо вернулся к нам, я сначала решила, что прошла вечность. Он посмотрел в глаза. Проверил пульс. Коснулся кожи на шее. Потом кивнул кому-то за дверью. Пришли двое мужчин. Я их раньше не видела. Один говорил что-то Гизо. Не разобрала. Слова доходили медленно. Будто сквозь воду. Потом меня подняли. Это оказалось отдельным ужасом.

Я не помогала. Вообще. Тело висело в чужих руках. Голова откинулась.

Мужчина поддержал. Я видела потолок. Лампы. Одну. Вторую. Третью. Они проплывали сверху.

Если бы не сознание, я ничем не отличалась бы от тех, кого Гизо катал по моргу. Меня положили на что-то мягкое. Пластик зашуршал возле уха. Мешок. Я поняла это до того, как увидела край.

Нет.

Я знала.

Знала, что будет.

Но знать — совсем не то же самое, что увидеть, как над твоим лицом соединяются две стороны чёрного материала. Свет сузился. Полоса. Щель. Точка. Темнота. Молния прошла рядом с головой. Тихий звук.

И всё.

Я оказалась внутри. Запах пластика. Антисептик. Что-то ещё. Сладковатое. Слишком знакомое после нескольких часов в морге. Я не хотела знать.

Не могла двигаться. Не могла открыть мешок. Не могла сказать, что мне страшно. Не могла даже убедиться, что Денис рядом. Только слышала.

Сначала шаги. Потом звук, с которым подняли тело. Меня. Удар о металлическую направляющую. Толчок. Колёса. Ещё один порог. Потом холодный воздух. Наверное, гараж. Голоса. Мужчины что-то обсуждали. Маршрут. Документы. Количество. Как будто я была количеством.

Потом меня подняли снова. Положили в машину. Слева что-то ударилось о стенку. Мягко. Тупо. Тело. Настоящее. Я это знала. Рядом лежал мёртвый человек. Где-то ещё Денис. Возможно, через один отсек. Возможно, напротив. Я не знала.

И вдруг очень захотелось увидеть его серое мёртвое лицо. Потому что оно хотя бы было живым.

Двигатель завёлся.

Машина поехала.

Четыре часа. Мне сказали потом. Внутри фургона времени не было.

Сначала я пыталась считать повороты. Один. Два. Три. Потом потеряла. Начала сначала. Пять. Шесть. Толчок. Снова потеряла. Пыталась вспоминать Ксилон. Улицы. Совет. Ирму. Данилу. Антона. Представлять, что где-то впереди они существуют. Живые. Разговаривают. Ругаются. Не лежат в мешках. Не помогло.

Потом вспомнила отца. Сразу стало хуже. Попробовала Суру. Ещё хуже. Арьяварту. Совсем бесполезно. Сознание возвращалось к телу. Всегда.

Потому что тело продолжало сообщать одно и то же: ты умираешь.

Машина качнулась. Что-то рядом сдвинулось. Тупой удар. Через несколько секунд снова. Каждый поворот тело рядом медленно возвращалось к стенке. Удар. Пауза. Удар. Я начала ждать его.

Лучше бы не ждала.

Первый пост прошёл быстро. Машина остановилась. Голоса снаружи. Дверь водителя. Документы. Кто-то засмеялся. Мне захотелось его ненавидеть.

Как можно смеяться рядом с машиной, полной мёртвых? Потом поняла, насколько нелепая мысль. Живые смеются рядом с мёртвыми постоянно. Потому что иначе очень быстро перестают быть живыми сами.

Задние двери открылись. Воздух изменился. Холоднее. Чище. Кто-то заглянул внутрь. Я слышала шаг. Потом ещё один.

Пластик возле ноги едва заметно шевельнулся от чужого касания. Сердце должно было биться так, чтобы его услышал весь пост. Не билось. Редко. Медленно. И впервые это оказалось полезно.

Двери закрылись. Машина тронулась. Я почувствовала облегчение.

Мы прошли.

Потом вспомнила: второй пост.

Не знаю, сколько прошло. Может, час. Может, десять минут. Машина снова остановилась. На этот раз дольше. Голоса были другие. Ближе. Жёстче.

Двери открылись почти сразу. Кто-то вошёл внутрь. Пол прогнулся под весом. Шаг. Ещё. Мешок справа зашуршал. Кто-то его трогал. Потом молния. Очень медленно. Я услышала звук и поняла: открывают.

Не мой. Соседний. Несколько секунд тишины. Кто-то произнёс что-то о документах. Другой ответил. Молния закрылась. Шаги приблизились.

Ко мне.

Страх вспыхнул снова. И внезапно вместе с ним пришла совершенно неправильная мысль. Откройте. Пожалуйста. Откройте мой мешок. Увидьте глаза. Поймите. Вытащите меня. Арестуйте. Свяжите. Отвезите обратно. Пусть Небесный порядок. Пусть камера. Пусть что угодно. Только больше не лежать здесь.

Я впервые в жизни хотела, чтобы патруль меня нашёл. Нога человека остановилась рядом. Что-то коснулось мешка возле груди. Прибор. Наверное. Тихий сигнал. Пауза. Я ждала. Найдите. Ну же. Ещё один сигнал. Человек отошёл. Нет. Вернись. Шаг. Дальше. Следующий мешок. Я хотела закричать.

Не могла.

Сканер решил, что я мертва. И человек ему поверил. Никогда ещё успешная маскировка не ощущалась настолько плохо. Двери закрылись. Замок щёлкнул.

Машина поехала. Мы были свободны. Мне хотелось плакать.

Организм не позволил и этого.

После второго поста что-то внутри сломалось. Не буквально. Просто страх устал. Он больше не мог быть максимальным каждую секунду.

Осталась тяжёлая вязкая тревога. Холод. Темнота. Редкое дыхание. Толчки. Тело рядом. Удар. Поворот. Удар. Я перестала считать. Перестала пытаться вспоминать. Просто существовала. Если это вообще можно было так назвать.

В какой-то момент захотелось заснуть. Не получилось. Сознание не отпускало.

Наверное, токсин или страх.

А может, мозг просто решил, что человек, который умирает, не должен тратить последние минуты на сон.

Очень заботливо.

Когда машина наконец остановилась, я сначала не поверила.

Двигатель заглох. Тишина стала почти оглушительной. Потом двери открылись. Свет ударил даже сквозь закрытые веки. Меня вытащили. Не знаю, кто. Водитель. Ещё один человек. Пластик расстегнули. Воздух. Настоящий. Холодный лесной воздух. Он пах землёй. Травой. Корой. Я никогда в жизни не любила запах земли настолько сильно.

Мешок сняли. Свет был слишком ярким. Серое небо между деревьями. Ветки. Листья. Я смотрела вверх. Не могла повернуть голову. Меня подняли.

Посадили у ствола. Тело сразу начало заваливаться в сторону. Мужчина поправил. Подложил под плечо свёрнутую куртку. Потом рядом появился Денис. Его тоже усадили. Я смогла посмотреть. Почти. Глаза двигались лучше.

Он всё ещё выглядел ужасно. Серый. Холодный. Губы бледные. Но смотрел на меня. Живой. Отвратительно живой. Водитель сложил рядом наши вещи. Рюкзаки. Документы. Воду.

Показал рукой между деревьями.

— Ксилон там. До старой дороги километра три. Потом на восток.

Я слышала слова, но не могла ответить. Он, кажется, и не ждал.

— Через несколько часов должно отпустить. Воду сразу много не пейте.

Посмотрел на нас обоих.

— Удачи.

Потом ушёл. Двери фургона закрылись. Двигатель завёлся. Машина медленно скрылась между деревьями. Ещё какое-то время слышался мотор. Потом исчез. Тишина. Лес. Мы. Я попробовала пошевелить рукой. Палец едва дрогнул. Хорошо. Уже что-то. Где-то там был Ксилон.

Нужно было только встать.

Ни один из нас пока не мог.

Глава VIII

Стук сердца

Первым вернулся большой палец правой руки. Не вся рука. Не кисть. Даже не палец целиком.

Просто кончик большого пальца однажды послушался и сдвинулся по ткани брюк на несколько миллиметров.

Я смотрела на него так, будто только что собственными силами отрастила новую конечность.

Попробовала ещё раз. Медленно. Палец дрогнул. Получилось.

Рядом Денис сидел всё в той же позе, в которой его оставил водитель: спиной к соседнему дереву, голова чуть запрокинута, руки лежат вдоль тела. Цвет лица всё ещё не внушал оптимизма, но теперь я отчётливо видела, как поднимается грудь. Совсем немного.

Вдох. Пауза. Ещё один. Живой.

Я уже знала это.

Но после четырёх часов в фургоне знаниям доверялось значительно меньше, чем собственным глазам.

Попыталась повернуть голову. Шея сопротивлялась, словно всю ночь кто-то аккуратно заменял мышцы мокрым песком. Но движение получилось.

Денис заметил. Его глаза сместились ко мне. Потом пальцы правой руки тоже дрогнули. Не знаю, пытался ли он помахать. Вышло плохо.

Но я поняла. Если бы могла нормально улыбнуться, улыбнулась бы.

Вместо этого только чуть дёрнулся уголок губ. Наверное.

Мышцы лица пока существовали по своим правилам.

Примерно через час мы уже могли двигаться.

«Могли» — очень щедрое определение.

Я сумела подогнуть одну ногу, потом вторую. С первой попытки едва не завалилась набок, потому что тело ещё не вспомнило, что конечности должны работать согласованно. Денису было не лучше. Он попробовал сесть ровнее. Рука соскользнула по коре. Денис медленно осел обратно. Мы посмотрели друг на друга. Он попытался что-то сказать. Получился хрип.

— Не… надо, — выдавила я.

Мой собственный голос звучал так, будто несколько часов принадлежал другому человеку и только сейчас вернулся без инструкции.

Денис закрыл глаза. Кажется, согласился.

Через несколько минут я уже могла взять бутылку. Пальцы слушались плохо. Крышку удалось открутить только с третьей попытки. Водитель предупредил: пить понемногу.

Я сделала маленький глоток. Вода оказалась слишком холодной. Слишком настоящей. Я чувствовала, как она проходит по горлу.

После Гизо вообще не хотелось чувствовать, как что-либо проходит по горлу.

Сразу стало нехорошо. Сначала лёгкая тошнота. Потом желудок резко сжался. Я успела только отвернуться. Меня вырвало. Один раз. Второй. Третий.

Желудок давно был почти пуст, но организм явно не собирался принимать это как аргумент.

Я стояла на четвереньках, упираясь ладонью в землю, и пыталась вспомнить, за какие грехи заслужила настолько подробное знакомство с физиологией.

Рядом послышался такой же звук. Отлично. Значит, всё по плану. Никогда ещё мысль о том, что Дениса тоже рвёт, не приносила столько спокойствия.

Потом случилось странное. Спазм прошёл глубже. Я закашлялась, снова согнулась — и из горла вышло что-то плотное. На землю упал молочно-белый комок. Не жидкость. Не совсем слизь. Густой, почти однородный сгусток размером с пару пальцев.

Я замерла. Смотрела. Желудок попытался возмутиться ещё раз только от одного вида.

Гизо. Я поспешно отползла.

У Дениса через несколько секунд произошло то же самое. Он долго смотрел на собственный сгусток. Потом на мой. Потом на меня.

— Ни слова, — прохрипела я.

Он кивнул.

Правильное решение.

Облегчение пришло почти сразу.

Не постепенно.

Словно внутри действительно находилось что-то, удерживающее организм в полумёртвом состоянии, а теперь его наконец выдернули. Сначала стало легче держать голову. Потом исчезла свинцовая тяжесть из рук. Пальцы задвигались нормально. Я уже собиралась порадоваться, когда тело решило перейти к следующему этапу.

Меня бросило в жар. Так резко, что я схватилась за ворот рубашки. Ещё минуту назад кожа была холодной. Теперь казалось, будто кто-то разлил кипяток изнутри. Щёки загорелись. Ладони закололо тысячами иголок. Кровь возвращалась туда, где несколько часов почти не была нужна. И сердце.

Господи. Сердце. Первый сильный удар едва не заставил меня снова согнуться. Второй. Третий. Быстро. Слишком быстро после той кошмарной медленной паузы между ударами. Я прижала ладонь к груди.

Тук.

Тук.

Тук.

Обычный пульс. Чуть ускоренный. Прекрасный.

Самый красивый звук на свете, хотя слышала я его только внутри собственного тела.

Потом лёгкие вспомнили, для чего существуют. Я вдохнула. По-настоящему. Глубоко. И едва не вскрикнула. Грудь расправилась так резко, будто рёбра раздвинули руками. Воздух обжёг трахею, врезался в лёгкие и заполнил их до самого дна. Слишком много. Я закашлялась, голова закружилась. Снова вдохнула. Ещё. Каждый раз больно.

Каждый раз прекрасно.

Денис рядом тоже сидел, наклонившись вперёд, и хватал воздух короткими глубокими вдохами.

Мы выглядели как два человека, которые только что впервые обнаружили кислород.

Примерно так и было.

Через полчаса мы уже могли стоять. Не очень убедительно. Но могли.

Я вылила немного воды на ладонь и умыла лицо. Потом ещё. От кожи всё ещё будто пахло пластиком, антисептиком и моргом, хотя, возможно, это уже существовало только в голове.

Сняла верхнюю одежду. Вытряхнула. Проверила карманы. Документы на месте. Рисунок девочки тоже. Я достала сложенный листок. На секунду развернула. Рыжая фигура, тёмноволосая рядом. Снова сложила.

Не сейчас.

Денис тем временем пытался привести в порядок волосы, используя отражение в металлической фляге.

— Бесполезно, — сказала я.

Голос уже почти вернулся. Он посмотрел на меня.

— Я хотя бы стараюсь.

— Именно это и бесполезно.

— Очень приятно видеть, что токсин не повредил характер.

Я хотела ответить. Не стала. Потому что впервые нормально рассмотрела его.

Цвет лица почти вернулся. Губы уже не серые. Глаза живые. Дыхание глубокое. Он стоял. Сам.

И меня вдруг накрыло. Без предупреждения. Я сделала два шага и обняла его. Денис замер. Всего на секунду. Потом обхватил меня обеими руками. Сильно. Без шуток. Без вопросов. Я прижалась ухом к его груди. Сначала слышала дыхание. Потом нашла сердце.

Тук.

Пауза.

Тук.

Ещё.

Ровно.

Нормально.

Я закрыла глаза. Вот. Вот чего не хватало всё это время. Не увидеть, как движется грудь. Не почувствовать руку. Услышать. Стук сердца.