Протокол бунта

Трамвайное депо нашлось быстро. Огромное тёмное здание стояло между мастерскими и старой линией, заросшей травой. Рядом действительно была лавка. Зелёная дверь. На стене соседнего дома — белый круг. Бармен не соврал. Не знаю, почему именно это меня удивило.

Я трижды постучала в боковую дверь. Никто не ответил. Подождала. Ещё несколько секунд. Дверь открылась ровно настолько, чтобы я увидела половину лица пожилой женщины.

— Закрыто.

— Мне сказали, здесь чинят часы.

Женщина посмотрела на меня. Не на лицо. Сначала на обувь. Потом на руки. Потом куда-то мне за спину. Проверяет хвост. Хорошо.

— Здесь часы не чинят, — сказала она спокойно.

Я ждала.

— Идите на улицу Каменную. Дом сорок два. Постучите в окно первого этажа и спросите Веру.

— А дальше?

Женщина наконец посмотрела прямо мне в лицо.

— Если бы вам нужно было знать дальше, я бы сказала.

Дверь закрылась. Я постояла перед ней. Замечательно. Новый Свет строил больницы. Сопротивление строило квесты.

Каждому своё.

Каменная оказалась на другом конце района. Дом сорок два — обычная старая пятиэтажка. Первый этаж почти полностью занимали закрытые помещения бывших магазинов. Я постучала в указанное окно. Через минуту показался мужчина лет тридцати пяти.

— Веру ищу.

— Она не работает по ночам.

— Мне сказали прийти сюда.

Он нахмурился.

— Кто?

— Женщина у трамвайного депо.

Мужчина ещё несколько секунд изучал меня, потом указал вдоль улицы.

— Через два квартала будет старая водонапорная башня. За ней склад инструментов. Подождёте возле северной стены десять минут. Потом идите на рынок и найдите киоск без вывески. Там спросите, есть ли сушёные яблоки.

Я не сразу ответила.

— Можно один вопрос? Вы сами понимаете, насколько это звучит издевательски?

Уголок его рта дрогнул.

— Если хотите попасть туда, куда вас ведут, лучше делать то, что говорят.

Он закрыл окно. Я пошла. На башне провела десять минут возле стены. Никто не пришёл. На рынке нашла киоск без вывески. Внутри сидел подросток лет шестнадцати, который выглядел так, будто его единственная связь с подпольем заключалась в хроническом недосыпе.

— Сушёные яблоки есть?

Он посмотрел на меня.

— Закончились.

— Когда будут?

— Завтра.

Я ждала. Парень вздохнул, открыл книгу, лежавшую перед ним, и, не поднимая глаз, произнёс:

— Южная площадь. Дом с голубыми ставнями. Войдёте во двор, сядете на скамейку. Если через пятнадцать минут никто не подойдёт, уходите.

Я наклонилась чуть ближе.

— Скажи мне одну вещь. Вы специально выбираете точки максимально далеко друг от друга?

Он перелистнул страницу.

— Я ничего не выбираю.

На южной площади ко мне действительно никто не подошёл. Я просидела положенные пятнадцать минут. Потом ещё две. Ушла. Через квартал меня догнала женщина в длинном пальто. Прошла рядом, даже не повернув головы.

— Не останавливайтесь.

Я продолжила идти.

— Куда теперь?

— Вниз по улице. На третьем перекрёстке направо. Через двести метров будет пекарня.

— И что спросить?

— Ничего.

— Уже прогресс.

Женщина едва заметно повернула голову.

— Вас проверяют.

Вот теперь я посмотрела на неё внимательнее.

— Это я уже поняла.

— Нет. Вы поняли, что вас гоняют по городу. Это не одно и то же. - Она говорила тихо, продолжая идти в том же темпе. — Каждый маршрут выводит вас на открытый участок. Каждый следующий человек получает возможность увидеть, идёт ли кто-нибудь следом. Если хвост появляется, цепочка обрывается. Если вы попытаетесь вернуться к предыдущей точке раньше времени, цепочка обрывается. Если начнёте задавать слишком много вопросов, тоже.

— Значит, этот разговор уже нарушение правил?

Женщина слегка улыбнулась.

— Я должна была понять, знаете ли вы, зачем всё это делается. Теперь знаю. - Она остановилась возле подъезда. — Идите к пекарне. Через дверь не входите. Обойдите сзади, там будет лестница в подвал. Спуститесь, подождите.

— Сколько?

— Пока вам не скажут дальше.

Она вошла в подъезд. Я осталась одна. Хорошо организовано. Раздражающе хорошо.

Система строилась так, чтобы никто не знал всей цепочки. Человек у зелёной двери не мог выдать конечную точку, даже если бы очень захотел. Маршрут менялся. Наблюдатели проверяли не только хвост, но и моё поведение. Красиво. Почти идеально. А значит, где-то обязательно должен быть дефект.

Обычно им оказывался человек.

В подвале пекарни пахло мукой и дрожжами. Я ждала почти двадцать минут. Наконец открылась дверь.

Вошёл мужчина лет шестидесяти, худой, с аккуратно подстриженными седыми волосами. Сначала закрыл дверь, потом поставил на стол маленькую лампу.

— Вы из поселения к северу?

Я напряглась.

— Почему вы так решили?

— Потому что час назад оттуда пришло сообщение о женщине, подходящей под вашу ориентировку. Чёрная куртка, рыжие волосы, способности. Военные считают, что вы двигаетесь к Джиноху.

Значит, время закончилось.

— Они знают, что я уже здесь?

— Пока нет. Но скоро будут считать именно так. - Он подошёл к маленькому окну под потолком и осторожно выглянул наружу. — Маршрут заканчиваем. Возвращайтесь к первой точке.

Я уставилась на него.

— Простите?

— К мастерским у депо.

— Я оттуда начала. Меня два часа гоняли через половину города, чтобы отправить обратно?

Мужчина посмотрел на меня спокойно.

— Если бы вас вели прямо туда, за вами могли бы прийти другие.

— А теперь не могут?

— Теперь четыре человека независимо друг от друга не заметили хвоста.

Я скрестила руки.

— Пять. Женщина по дороге к пекарне тоже проверяла.

В его лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Тогда пять.

Снаружи раздался далёкий звук двигателя. Мужчина поднял голову. Потом ещё один.

— Вам лучше идти сейчас.

— Есть другой маршрут?

— Есть. Но если военные уже подняли патрули, любой маршрут станет плохим через несколько минут.

— Очень обнадёживает.

Он погасил лампу.

— Мы занимаемся не надеждой.

Вышла через заднюю дверь. И почти сразу поняла, что опоздала. Город изменился. Не внешне. Ритмом.

Ещё десять минут назад патрули двигались равномерно. Теперь машины стояли на перекрёстках. Двое солдат проверяли документы у каждого прохожего. Возле аптеки трое остановили женщину примерно моего возраста и заставили снять капюшон. Слишком быстро. Связь работала хорошо. Военные тоже. Я отступила в тень подъезда.

На противоположной стороне улицы мужчина в форме держал переносной терминал.

— Женщина, около тридцати пяти, рыжие волосы, чёрная куртка, — говорил он двум солдатам. — Может менять маршрут, использовать аномалии. Не вступать в контакт по одному.

Вот это уже неприятно. Прямо сейчас весь Джинох искал женщину, которая выглядела ровно как я. Нужно было перестать выглядеть как я.

Желательно быстро.

Первый элемент нового образа шёл мне навстречу. Женщина лет сорока стояла возле ночного прилавка и спорила с продавцом о цене картофеля. На голове у неё был большой серый платок. Очень хороший платок. Я прошла мимо. Остановилась на полшага. Вернулась. Женщина размахивала руками и требовала объяснить, почему вчера картофель стоил дешевле. Она действительно была занята. Я осторожно сняла платок с её головы. Не дёрнула. Не сорвала. Просто подняла край, освободила узел и продолжила идти. Женщина не заметила. Я прошла метров пятнадцать. Сзади:

— Где мой платок?!

Простите. Когда-нибудь верну. Наверное.

Я свернула в переулок и быстро спрятала волосы. Платок оказался больше, чем нужно, зато закрывал почти всё лицо сбоку. Куртка оставалась проблемой. И тут судьба решила помочь. На верёвке между двумя окнами сушилась одежда. Рубашка. Штаны. Полотенце. И пиджак. Коричневый. Мужской. Отвратительный.

Я остановилась. Посмотрела. Пиджак смотрел на меня. Некоторые вещи действительно хуже ареста.

На улице за углом прозвучал голос:

— Проверить двор!

Ладно. Я сняла куртку, свернула и затолкала за старую водосточную трубу.

Потом стянула пиджак с верёвки. Он оказался на два размера больше. Плечи свисали. Рукава закрывали пальцы. Цвет напоминал то, что обычно остаётся на дне кастрюли после неудачной попытки приготовить кашу. Идеально.

Я застегнула две пуговицы. Посмотрела на себя в тёмное стекло. Плохо. Слишком чистое лицо. Провела ладонью по стене. Сырая штукатурка, пыль, грязь. Размазала по щеке. Ещё немного по подбородку. Потом специально провела пальцами по брови. Сейчас я выглядела как человек, который проиграл драку зданию. Лучше.

Платок подтянула ниже. Пиджак расправила. Нет. Наоборот. Сутулиться. Укоротить шаг. Не двигать плечами так, как учили ликвидаторов. Самое сложное в маскировке оказалось не спрятать лицо. Перестать быть собой.

Я вышла. Навстречу шёл патруль. Сердце ускорилось. Шаг не менять. Один солдат посмотрел прямо на меня. Я посмотрела в ответ. Не испуганно. Раздражённо. Как человек, которого разбудили ночью, заставили куда-то идти, а теперь ещё рассматривают. Он скользнул взглядом по пиджаку. По платку. По грязному лицу. Отвернулся. Я прошла дальше.

Тридцать метров.

Пятьдесят.

Работает.

Чудовищный пиджак спасал мне жизнь. Придётся пересмотреть отношение к моде.

На следующем перекрёстке я услышала связь.

— Цель могла сменить одежду. Проверять женщин соответствующего роста независимо от цвета волос.

Вот и всё. У совершенства оказался срок годности.

Первую проверку удалось обойти через аптеку. Во вторую почти попала.

Третья началась без предупреждения. Военная машина остановилась прямо впереди. Из неё вышли четверо. Я сразу свернула во двор. Слишком быстро. Один заметил.

— Женщина!

Не реагировать.

— В коричневом!

Конечно. В этом городе не могло быть двух людей с настолько плохим вкусом. Я ускорилась.

— Стоять!

Побежала. Короткие шаги стали обычными. Пиджак мешал. Рукава цеплялись за всё. Платок начал сползать. Сзади раздались шаги. Свернула налево. Тупик. Вернулась. Один солдат уже входил в проход. Я ударила телекинезом по металлической двери рядом с ним. Она распахнулась прямо ему под ноги. Он отшатнулся. Я проскочила.

— Это она!

Вот теперь весь маскарад официально закончился. Платок слетел сам. Я оставила его на земле. Простите ещё раз. Через двор. Через низкий забор. Прыжок. Пиджак зацепился за доску. Я рванула. Ткань треснула. Стало лучше.

Слева лестница. Наверх. Через галерею второго этажа. Внизу прошли двое.

— Север перекрыть!

— Она идёт к депо!

Чёрт.

Они поняли направление. Сопротивление тоже могло это услышать. Если военные стягиваются к мастерским, возвращаться туда нельзя. Но если не вернуться, я теряю единственный контакт. Прекрасный выбор. Я спустилась с другой стороны здания. Впереди патруль. Назад.

Ещё один.

Улица превращалась в ловушку быстрее, чем я успевала менять маршрут. Не идти туда, куда ведут. Это я усвоила.

Поэтому, когда справа появились двое военных и начали отрезать проход к депо, я побежала в противоположную сторону.

В переулок. Потом через двор. Ещё один. Мимо мусорных баков.

За спиной кто-то выстрелил. Не по мне. Пуля ударила в стену впереди.

— Стоять!

В этот раз просьба показалась неубедительной. Я свернула. И почти врезалась в военного.

Он стоял в узком проходе между двумя домами.

Один.

Полная форма. Шлем. Тёмное забрало поднято, но лицо скрывала тень. Вот человек, которого явно не учили правилам работы с опасными архами. Он не поднял оружие. Просто шагнул вперёд. Я не стала ждать. Ударила первой. Он ушёл в сторону. Слишком легко. Попыталась сбить колено. Перехватил ногу. Я развернулась, ударила локтем. Блок. Он двигался хорошо. Не просто хорошо. Знакомо. Мы обменялись ещё двумя ударами. Я отступила.

— Сними шлем.

Он молчал.

— Я серьёзно.

Сзади уже слышались голоса. Военный атаковал. Быстро. Левой рукой перехватил моё запястье, правой попытался развернуть к стене. Я дёрнулась. Он использовал движение, чтобы сместиться мне за спину. Знал. Он знал, что я так делаю. Я ударила затылком назад. Он успел отвернуть голову. Край шлема скользнул по моей макушке. Больно.

— Сволочь.

Ответа не было. Я наступила ему на ногу. Он отпустил руку. Ударила в корпус. Он принял. Потом зачем-то позволил мне отойти. Не добил. Не достал оружие. Не вызвал остальных. Очень странный военный.

Я посмотрела внимательнее.

Рост. Плечи. Манера держать левую руку чуть ниже после удара.

Нет. Не может быть.

Он снова пошёл вперёд. Я ударила телекинезом. Не сильно. Достаточно, чтобы сбить равновесие.

Он качнулся, но вместо падения каким-то образом сместился в сторону — пространство вокруг ботинка едва заметно дрогнуло.

Я замерла.

Фиолетовая рябь исчезла почти мгновенно.

Ах ты…

Я бросилась на него. На этот раз уже без осторожности. Он, кажется, даже не ожидал. Удар. Ещё. Шлем сдвинулся. Я схватила его за край и дёрнула. Он попытался удержать. Поздно. Шлем упал на мостовую.

Тёмные волосы. Знакомое лицо. Фиолетовые глаза. И улыбка. Та самая.

Я смотрела на него. Он на меня. Несколько секунд город исчез. Патрули. Ориентировки. Небесный порядок. Сопротивление.

Осталось только лицо, которое я месяц представляла то мёртвым, то раненым, то запертым где-нибудь в камере.

Денис улыбался. Я медленно вдохнула.

— Ты.

Он ничего не сказал. Улыбка стала шире.

— Даже не смей.

Он послушно закрыл рот. Я шагнула к нему.

— Я месяц не знала, где ты. Тебя разыскивают по всему городу. Меня разыскивают по всему городу. Я два часа бегала по Джиноху за людьми, которые решили, что лучший способ найти Сопротивление — сначала довести меня до нервного срыва, потом полгорода поднялось на ноги, я украла платок, потеряла куртку, надела вот это…

Я схватила полы пиджака.

— …и после всего этого ты решил, что самое разумное — надеть шлем и напасть на меня в переулке?

Денис продолжал молчать. И улыбаться.

— Перестань.

Не перестал. Я толкнула его в грудь. Он отступил на шаг.

— Денис.

Молчание.

— Я серьёзно.

Я пнула его по голени. Он поморщился. Улыбка осталась.

— Теперь лучше?

— Нет.

— Тогда продолжай.

Вот теперь я разозлилась по-настоящему.

— Ты вообще понимаешь, что я думала? Я не знала, успел ли ты уйти. Не знала, поймали тебя или нет. Потом очнулась через месяц, приехала сюда и первым делом увидела твою физиономию на ориентировке с предупреждением, что тебя нужно фиксировать специальными средствами. Я решила, что хотя бы это означает, что ты жив, потому что искать труп обычно бессмысленно, но с нашим везением даже в этом уверена не была.

Улыбка исчезла. Не сразу. Просто стала тише.

Денис посмотрел на меня так, как смотрел редко — без попытки смягчить момент шуткой. Я хотела сказать ещё что-то. Очень многое. Но слова вдруг закончились. Он подошёл. На этот раз я не ударила. Просто стояла. Денис обнял меня сам. Крепко.

Одна рука легла между лопаток, вторая на затылок. Так, будто он тоже проверял, что я действительно здесь, а не очередная версия, которую успел придумать за этот месяц. Несколько секунд мы молчали.

Потом он тихо сказал мне в волосы:

— Как же я по этому скучал.

И вот тогда я всё-таки обняла его в ответ. Совсем ненадолго. Потом отстранилась.

— Это ничего не отменяет.

— Я даже не надеялся.

— И швабр не хватает.

Он посмотрел на меня.

— Я искал подходящую кладовку. В городе кризис.

— Ещё слово — и я снова тебя пну.

Денис поднял руки. На этот раз замолчал вовремя. С улицы донёсся голос. Мы оба одновременно повернули головы. Работа вернулась быстрее эмоций.

— Здесь нельзя оставаться, — сказал Денис уже другим тоном. — Через три минуты этот квартал закроют полностью. Идём.

— Куда?

— Туда, где ты наконец перестанешь привлекать весь Джинох.

— Это они начали!

— Разберёмся позже.

Мы побежали.

Денис вывел меня через два двора, потом в старое техническое помещение под жилым домом. Дверь открыл чужим ключом. Внутри было темно. Он включил маленькую лампу. Я огляделась. Трубы. Стеллаж. Ящики.

Ни одной швабры.

— Разочарована?

— Очень.

Он снял куртку военного и бросил её на ящик. Под формой была обычная тёмная одежда.

— Ты где это взял?

— Купил.

Я посмотрела на него.

— Форму Небесного порядка?

— Не саму форму. Человека, который согласился на пару часов забыть, где она лежит.

— Очень нравственно.

— Я переживу.

Он сел на край стола и провёл пальцем по губе. На коже осталась кровь. Это сделала я. Почему-то стало немного неловко. Совсем немного.

— Сильно?

— Ты правда сейчас спрашиваешь?

— Могу перестать.

Я сняла пиджак. Посмотрела на него. Потом на Дениса.

— Если засмеёшься, я уйду.

— Я видел тебя в худших состояниях.

— Назови хоть одно.

Он задумался.

— После канализации.

— Там хотя бы была причина.

— Здесь тоже.

Я свернула пиджак и положила рядом. Тишина стала плотнее. Теперь, когда мы больше не бежали, вопросов оказалось слишком много. Я первой нарушила молчание.

— Ты где вообще был?

Денис опустил взгляд на свои руки. На костяшках тоже были свежие ссадины. Несколько секунд он молчал, будто решал, сколько из ответа можно уместить в одну фразу.

— Последние несколько дней здесь. До этого — у Сопротивления.

— Значит, контакт настоящий. Тогда почему ты не с ними?

Он поднял голову.

— Потому что я от них сбежал.

Я некоторое время просто смотрела.

— Ты сейчас не шутишь.

— Нет.

— От Сопротивления.

— Именно.

Я провела ладонью по лицу и вспомнила, что половина щеки всё ещё покрыта грязью. Прекрасно.

— Хорошо. Я готова услышать объяснение, после которого это начнёт звучать разумно.

Денис оттолкнулся от стола и прошёл к двери. Прислушался. Потом вернулся, но садиться уже не стал.

— После смерти Суры всё произошло быстрее, чем кто-либо ожидал. Военные забрали управление комплексом почти сразу. Остатки культа подчинились им — часть добровольно, часть потому, что выбирать особенно не пришлось. Через несколько дней начались обращения к внешним городам, потом колонны вышли из Нового Света. Сопротивление решило, что это момент, которого они ждали много лет.

— И мы каким-то образом оказались в центре этого момента.

Денис посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Ты исчезла. Никто не знал, где ты и жива ли вообще. Я добрался до их людей через два дня, потому что мне нужно было понять, не нашли ли тебя они. Не нашли. Зато очень быстро выяснилось, что отсутствие настоящей Деметры совершенно не мешает существованию Деметры, которую они себе придумали.

Мне уже не нравилось направление.

— Насколько придумали?

Он вздохнул.

— Сначала всё было терпимо. Ты отказалась участвовать в Ренессансе, выступила против Суры, помогла сорвать её план. Факты. Потом люди начали рассказывать эти факты друг другу. Через неделю выяснилось, что ты сознательно проникла в Новый Свет, чтобы уничтожить систему изнутри.

— Что?

— Я тоже удивился. Ещё через несколько дней оказалось, что мы с тобой давно работали на Сопротивление и только ждали возможности нанести удар.

— Денис.

— Я не закончил.

Вот это прозвучало нехорошо. Он помолчал и продолжил уже спокойнее:

— Появились листовки. Истории. Кто-то написал текст о дочери Суры, которая отвергла наследие матери ради свободы людей. Очень красиво. Особенно если не знать тебя.

Я медленно опустилась на ящик.

— Они используют моё имя.

— Да. И моё тоже. Меня превратили в человека, который всегда понимал, чем является Новый Свет, сознательно вошёл в доверие к культу и пожертвовал всем ради борьбы. Я попытался объяснить, что половину времени вообще не понимал, кто кому врёт и почему. Мне ответили, что детали не должны разрушать общий смысл.

Я смотрела на него. Он усмехнулся, но без веселья.

— Тогда я впервые услышал речь о самом себе. Очень вдохновляющую. Узнал много нового.

— Ты пытался это остановить?

Денис медленно кивнул.

— Сначала нормально. Объяснял, что нельзя выдавать предположения за факты. Потом потребовал убрать моё имя. Потом сказал, что ты точно не дала бы согласия использовать своё. Мне ответили, что сейчас речь не о личном согласии, а о том, что людям нужен символ.

Что-то внутри неприятно сжалось.

— Они так и сказали?

— Почти дословно.

Я встала. Не могла сидеть. Прошла несколько шагов и остановилась возле стены. Слишком знакомая логика. Человеку объясняют, что его собственное мнение временно менее важно, чем польза, которую можно извлечь из его существования. Меняются только слова.

— Военные называют меня террористкой и убийцей матери. Эти называют героем революции. И ни одни не подумали спросить, кем я являюсь сама.

— Вот примерно на этом месте я тоже перестал видеть принципиальную разницу.

Я повернулась.

— И просто ушёл?

Денис помедлил.

— Не сразу. Я хотел остаться хотя бы потому, что через них можно было найти тебя. Потом стало ясно, что они уже начали использовать даже моё присутствие как доказательство собственных слов. Если я спорил — объясняли, что я травмирован и пока не понимаю собственной роли. Если отказывался выступать — говорили, что настоящие герои всегда скромны. Когда твоё несогласие становится ещё одним подтверждением чужой версии тебя, спор теряет смысл.

Вот это было хуже листовок. Я замолчала. Денис подошёл ближе, но дистанцию оставил.

— Поэтому я ушёл. Не демонстративно. Просто перестал возвращаться.

— И теперь живёшь в военной форме.

— Иногда. Она удобная.

— Ты неисправим.

— Это уже обсуждалось.

Я посмотрела на дверь. В голове постепенно складывались следующие шаги.

— Надо вернуться.

Денис несколько секунд не отвечал.

— К Сопротивлению? Я только что довольно подробно объяснил, почему оттуда ушёл.

— Я услышала. Поэтому и надо вернуться.

Он слегка нахмурился. Я продолжила:

— Пока я молчу, их версия будет только расти. Завтра я окончательно превращусь в человека, который с детства мечтал свергнуть собственную мать, послезавтра выяснится, что лично основала Сопротивление, а через неделю меня наверняка убьют героической смертью где-нибудь там, где я никогда не была. Я не собираюсь позволять им распоряжаться моей жизнью только потому, что их версия обо мне выглядит приятнее военной.

Денис внимательно слушал. Не перебивал. И именно поэтому я договорила всё, что действительно хотела сказать.

— Кроме того, мне нужен Ксилон. Ирма, Данила и Антон там?

Его лицо изменилось. Совсем немного. Разговор сразу стал серьёзнее.

— Последние сведения, которые я получил, — да. Они остались в Ксилоне. После того, что началось вокруг Джиноха, прямые маршруты стали почти бесполезны. Военные контролируют основные дороги, а через территории между городами сейчас ходят либо их колонны, либо люди, которые очень не любят незнакомцев. У Сопротивления есть свои каналы.