Мамино варенье

– Следом… – повторила она шёпотом, и в этом слове прозвучала такая беспросветность, что Максима передёрнуло. – Я и есть след. И больше ничего.

– Не говори так.

– Хочешь чай? – она резко вырвалась из объятий, снова став собранной и неестественной. Монстр, испугавшийся собственного человеческого лица, снова спрятался в свою скорлупу.

Максим молча кивнул и сел за стол. Он понимал, что теперь должен играть по её правилам. Участвовать в этом жутком кукольном спектакле, где варенье – это не еда, а ритуальная субстанция, а чаепитие – попытка вызвать духов прошлого.

– Попробуй айвовое, оно ароматное, – сказала Карина, натягивая на лицо маску светской беседы.

Максим посмотрел на неё исподлобья. Её глаза были пустыми. Не грустными, не злыми – именно пустыми. Как два заброшенных колодца, в которые можно смотреть бесконечно, но так и не увидеть дна. По его спине пробежали мурашки. Он отвёл взгляд, уставившись в янтарную глубину своего чая.

И аромат, и цвет перенесли его на двадцать лет назад. На эту же кухню, но ещё старую, с выцветшими голубыми обоями. За окном кричали мальчишки, гоняя мяч. А тётя Надина, смеясь своим раскатистым смехом, выкладывала им на блюдца только что снятое с огня варенье. Оно было таким густым, что падало комком и медленно, лениво расползалось, как живая карамель. «Карамелька!» – кричали они с Кариной в унисон…

Он посмотрел на сестру. Она улыбалась ему своей новой, мёртвой улыбкой. И он с ужасом понял: Карины здесь нет. Её сознание там, в прошлом, заперлось в той кухне, с той мамой. А это тело здесь лишь механически выполняет обряд – ложка за ложкой, глотая сладкую память, как топливо для симуляции жизни.

– Вкусное айвовое, – сказал он, заставляя свои губы растянуться.

– Самое вкусное, – кивнула она, всем телом подтверждая эту истину, и загребла очередную ложку.

– Как в детстве, – сорвалось у него, и он тут же пожалел.

Комок встал в горле. Он сгорбился, схватился за чашку, боясь встретиться с ней взглядом.

– Да, – хрипло отозвалась она.

Слёзы, горячие и предательские, потекли по его щекам. Он не вытирал их. Они капали в чашку, подсаливая сладкий чай. Он украдкой глянул на Карину. Она сидела прямо, одной рукой вытирала свои слёзы, другой – пила. Механически.

– Вкус детства, – сквозь рыдания, с истеричной ноткой в голосе, сказала она и фальшиво рассмеялась.

Он поднял на неё глаза, потом снова уставился в чашку и сделал глоток. Солёно-сладкий. Взяв ложку варенья, он снова глотнул. И его тоже прорвало – смех, переходящий в рыдания. Карина вскочила, бросилась к нему, упала на колени и обхватила его за талию, прижавшись мокрым от слёз лицом к животу.

– Я не могу это пережить! Не могу, Максим! Помоги мне… помоги…

Он гладил её по голове, по вздрагивающей спине. Теперь он понимал. Понимал глубину её падения, её ужас, её метание между прошлым, которого нет, и будущим, которого не хочется. Он чувствовал её боль как свою.

Но как помочь – он по-прежнему не знал.

ГЛАВА 4. КОГДА ЗАКОНЧИТСЯ ВАРЕНЬЕ

Звук закипающего чайника ворвался в сон Максима ещё до того, как он успел открыть глаза. Монотонный, настойчивый, знакомый. Он лёг в основу нового, абсурдного ритма их жизни. Максим не сомневался: на кухонном столе уже выставлены в ряд, как солдатики, три баночки с вареньем, а рядом – те самые тонкие фарфоровые чашки, которые теперь казались ему похоронными атрибутами.

Он вышел из гостиной, не умываясь, с ощущением тяжёлого похмелья, которое не снималось сном.

– Чай будешь? – Карина встретила его той же натянутой, вымученной улыбкой.

– Только умоюсь, – он попытался вдохнуть в голос бодрость, получилось неестественно.

Следующий час Максим наблюдал за собой со стороны, как за персонажем плохой пьесы. Он чувствовал себя ребёнком, которого силой усадили в песочницу – играть в «счастливую семью», пока вокруг бушует ураган. Гремит гром реальности, сверкают молнии невысказанного горя, а ему шепчут: «Играй. Пока ты играешь, молния в неё не попадёт». И он, скрипя зубами, лепит куличики, отчаянно соображая, как остановить бурю, не участвуя в этом унизительном спектакле.

– Мне надо на работу, – сказал он, разламывая булку.

– На работу? – голос Карины скрипел, как несмазанная дверь. – Я думала, ты уволился. Ты же в Москву собирался… То есть устроился.

Она путалась в временах, как в паутине. Её настоящее было дырявым, пропускающим обрывки прошлых планов и будущих, которые уже умерли.

– Меня попросили проект доделать. Помнишь? Мы из-за него и вернулись. Я – проект, ты – отдохнуть хотела после сессии и…

– И побыть с мамой, – она закончила за него тем же ровным, безжизненным тоном, от которого по спине пробежал холодок.

Максим громко выдохнул, сдавливая переносицу пальцами.

– Да. И побыть с мамой. Надеюсь, к сентябрю силы наберёшься.

– Зачем? – в её голосе прозвучало искреннее, детское недоумение.

– Как зачем? Мы же уезжать собирались. Я всё уже практически…

– Я никуда не поеду.

Фраза повисла в воздухе, тугая и непробиваемая, как бронестекло. Максим отставил чашку.

– Как это, Карина? Что тебе здесь делать?

– Я буду здесь.

– Зачем?! – его голос сорвался, он встал, задев коленкой стол.

– Я буду здесь! – она почти выкрикнула это, упрямо впиваясь взглядом в пространство перед собой, и сделала глоток чая, предварительно зачерпнув ложку варенья. Ритуал должен был соблюдаться даже в момент бунта.

– Вот этого я не ожидал, – прошептал Максим, отворачиваясь к окну. Он нервно провёл рукой по щетине на подбородке, поправил волосы – бесполезные жесты, чтобы собрать рассыпающиеся мысли. – Карина, ты – лучший выпускник года. В этом городе для тебя потолок – кассир в супермаркете. Ты прошла отбор в «Рекламную империю»! В чём дело?!

– Мне это не надо.

– Как не надо?! Это ВСЁ, чего ты хотела!

Он заходил по кухне, жестикулируя, и остановился перед ней, пытаясь поймать её взгляд.

– Мне лучше знать, – её голос был плоским.

– Кариночка, ты же сама просила помощи. Дай мне помочь! Лучшее, что я могу, – увезти тебя отсюда. Мама бы этого хотела!

– Мама умирать не хотела! – она взорвалась, и в её глазах вспыхнули знакомые молнии ярости.

– Это не отменяет того, что она хотела бы для тебя жизни! Полноценной! А не… не этого затворничества в двадцать два года!

– Я хотела в Москву, чтобы зарабатывать для нас с ней! Чтобы возить её по миру! Показать ей всё! Ей было сорок восемь, Максим, а она дальше области нигде не была! Она на двух работах вкалывала… – голос её снова оборвался, превратившись в плач. Она оттолкнула от себя чашку, будто та была виновата.

– И всё это она делала ради ТЕБЯ! Чтобы дать тебе шанс! А ты что делаешь с этим шансом? Топишь его в варенье! Ты просто… уничтожаешь себя!

– Ты несправедлив, – она закрыла лицо руками, её плечи затряслись.

– Я понимаю, как тебе тяжело.

– Ты НЕ понимаешь! И я желаю тебе никогда не понять этого, – выдавила она сквозь пальцы.

– Тебе здесь нечего делать! – выдохнул он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Есть.

– Чем?! – он нервно усмехнулся, плюхнувшись на стул и беспомощно свесив руки. – Варенье есть?!

Она кивнула, не отнимая рук от лица. Кивнула так, будто он произнёс не сарказм, а святую истину.

И тогда он задал вопрос. Тот самый, который висел в воздухе с момента, как она принесла первую банку. Вопрос, который был табу, последней границей, за которой зияла пустота.

– А что ты будешь делать, когда варенье закончится?

Карина замерла. Плач прекратился мгновенно, будто перекрыли кран. Она медленно опустила руки. Беспомощно, как сова на ярком свету, захлопала глазами. Её взгляд пополз к банкам на столе, зацепился за них. В её глазах отразился чистый, нефильтрованный ужас. Ужас существа, у которого выбили последний щит.

– Не… закончится, – прошептала она. Так тихо, что это было похоже на заклинание. На молитву, обращённую к стеклянным идолам.

И она застыла. Она смотрела на варенье не как на еду. Она смотрела на него как на иглу, на острие которой балансирует вся её хрупкая, ненастоящая жизнь. Кончится варенье – и жизнь, эта симуляция, рухнет в пустоту. Или же… или же кончится варенье – и начнётся что-то другое? Но это «другое» было настолько страшным и неведомым, что даже думать о нём было невозможно.