Корейский коридор

Цокая каблучками, перед ней вышагивала школьница с револьвером.

Пуля 7. Кровавый рассвет

Подполковник Джо Юнг очнулся в своём кабинете, когда первые лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные, потрескавшиеся окна, рисовали причудливые узоры на потрескавшемся паркетном полу. Кабинет, расположенный на втором этаже командного центра, сохранял следы былого порядка. Мебель расставлена по местам, стулья аккуратно выстроились ровными рядами по обе стороны от рабочего стола. Массивный дубовый стол, семейная реликвия, подаренная отцом-иммигрантом, по-прежнему занимал своё место, хотя его поверхность теперь была покрыта толстым слоем почти окаменевшей пыли.

Смыть многолетние наслоения было нечем – вода в кранах всё ещё не появилась, хотя техническая служба не покладая рук работала уже несколько часов над восстановлением коммуникаций. Электричество, к счастью, уже удалось частично запустить – дизельные генераторы, над которыми с рассвета хлопотали группы техников, теперь в первую очередь обеспечивали электроэнергией морозильные камеры на складах.

Ирония заключалась в том, что сейчас эти камеры хранили не продовольствие (все скоропортящиеся продукты пришли в негодность), а трупы сослуживцев, не переживших Анабиоз. По предварительным данным статистической службы, потери составляли от четверти до трети личного состава базы – точные подсчёты всё ещё продолжались.

Кэмп Грей, некогда образцовая военная база США в Южной Корее, теперь представляла собой жалкое зрелище: облупившаяся краска в помещениях свисала клочьями, бетонные плиты плаца покрылись паутиной глубоких трещин, а колючая проволока, окружавшая базу по периметру, провисла ржавыми петлями, словно усталые плечи самого Джо Юнга.

Подполковник огляделся. На стене кабинета прямо перед ним висела потрескавшаяся фотография выпускников Вест-Пойнта: молодой Юнг в первом ряду, его скуластое лицо ещё не изрезано морщинами, рядом друзья-курсанты и командующий академией генерал Томсон. За спинами – огромная карта Соединённых Штатов.

Да уж, парадно. Сейчас эту фотографию, как и стол, и стулья, и пол – да и всё на этой чёртовой базе – тоже покрывала пыль. В воздухе стоял тошнотворный запах – смесь плесени, грибка и чего-то противно-кислого, словно сама база за тридцать лет в анабиозе медленно сгнила и разложилась.

Это поганое слово – «Анабиоз» – появилось в лексиконе очнувшихся на базе солдат и офицеров само собой. Да и как ещё это было назвать? Начальник авиационного управления Ричардсон, прекрасно разбиравшийся в астрономии, после нехитрых расчётов, произведённых со своими подчинёнными вручную (все серверы и ноутбуки, естественно, были мертвы), доложил командующему Хейзу, а по сути – всем присутствовавшим на первом совещании офицерам, что с момента их погружения в сон прошло приблизительно тридцать лет. С точностью до секунд и минут он утверждать не мог, но года и даже сутки – как отметил сам Ричардсон – они с товарищами рассчитали по звёздам абсолютно точно. Тридцать чёртовых лет!

При этом ни один из проснувшихся не постарел. Собственно, Юнга, как и большинство его товарищей-офицеров, беспокоило иное. Проснувшиеся не просто не постарели – они пробудились невредимыми. Никто не умер от голода за тридцать лет, никто не замёрз от холода за тридцать зим, никого не сожрал дикий зверь – ну или хотя бы не покусали крысы, шнырявшие сейчас по «проснувшейся» базе как у себя дома.

Сама мысль, что человек может проспать тридцать лет в летаргическом сне и не постареть (привет Герберту Уэллсу!), ещё как-то худо-бедно укладывалась в голове. Но вот чтобы спать в стазисе прямо на холодном полу коридора, на асфальте плаца или на голой земле «зелёнки» (а ведь патрули периметра заснули именно так – прямо на том месте где их застал «удар») – и при этом не сгнить, не разложиться, не стать добычей животных, червей или насекомых – это был, конечно, нонсенс. Подобное противоречило вообще всему, что Юнг и его товарищи – от высших чинов до рядовых – знали о физике и её грёбаных законах.

Но факты оставались фактами. Одежда на спящих истлела. Оружие проржавело. Стены потрескались. Даже фундаменты зданий просели от бега времени. А вот человеческие тела не изменились физически ни на йоту. Юнг провёл ладонью по щетине на подбородке. Он точно помнил, что брился накануне «удара анабиоза». За тридцать лет щетина не отросла ни на миллиметр. Похлопал себя по животу – небольшой слой жирка поверх крепкого спортивного пресса вполне сохранился. При этом за тридцать лет он ничего не ел. И, если уж на то пошло, ни разу не испорожнялся.

Позавтракать в первый раз «за тридцатилетку» военнослужащие базы смогли только после «Пробуждения» (да, «Пробужденя» с большой буквы, как и «Анабиоз» – ещё один новый термин в этой новой, оригинальной реальности) – то есть, буквально, сегодня утром.

Вся база очнулась почти одновременно и организованно. Паники не случилось – всё-таки военные есть военные. Да и когда рядом с тобой приходит в сознание твоё непосредственное начальство, не до истерик. Сержантский состав в американской армии всегда подбирали на совесть. Таких не то что Анабиоз не проймёт, но и «ядрёна-бомба» в головушку. Уж больно крепкие черепа. Ну да оно и к лучшему. Во всяком случае – в такой вот отвратительной ситуации.

За раздумьями Юнг поднялся с кожаного кресла, которое протестующе заскрипело под его весом, не изменившимся за три десятилетия, и подошёл к небольшому зеркалу, висевшему возле двери.

Белый мужчина, рост – сто девяносто два сантиметра. Телосложения скорее атлетического, спортивного. Особенно для его возраста – сорок лет, знаете ли, не семнадцать. Угловатое лицо с высокими скулами и глубоко посаженными серыми глазами было изрезано сетью морщин. Короткие, когда-то чёрные как смоль волосы полностью поседели, словно припорошенные пеплом – всё это он видел в отражении и до Анабиоза…

Изменения? Пожалуй, никаких.

Морщины у рта стали более глубокими от раздумий последних суток. И только внимательный взгляд серых глаз глядел в зеркало как-то иначе… Говорят, тыловые крысы и лизоблюды делают карьеру в мирное время, а вот настоящие вояки – во время войны. Анбиоз, конечно, не война, но…

Юнг не был уверен, имеет ли право считать себя «настоящим воякой». В глубине души, конечно, он видел себя именно таким – профессиональным военным, закаленным службой и невзгодами, походами и боями. Но практика – как известно, мерило познания – подсказывала, что опыта реальных боевых действий ему всё же не достаёт. Грудь Юнга украшали награды, а послужной список вызывал уважение: долгие годы безупречной службы, доскональное знание матчасти вверенной техники, виртуозное обращение с любым штатным ручным оружием, отличная военная подготовка личного состава вверенных ему подразделений…

Его «салаги» неизменно показывали лучшие результаты на учениях, за что не раз получали благодарности от командования. Была и «боевая» командировка – те самые восемь месяцев в Мосуле, формально считавшиеся участием в военной операции. Хотя на практике это сводилось к патрулированию условной «зоны безопасности», где лишь изредка случались стычки с недобитками «терриков» из числа местных непримиримых исламистов.

Юнг тяжело вздохнул, глядя в потрескавшееся зеркало. Все эти достижения теперь казались ему бутафорскими. Не настоящей войной, а лишь её бледной имитацией. Как детские игры в солдатиков перед лицом настоящего, грозного врага…

За Мосулом последовал Кэмп-Грей. Долгая, вымывающая мозг, убийственно-монотонная служба в гигантском военном комплексе на окраине Сеула – сто сорок пять гектаров казарм, складов и плацев. Никто здесь не шмалял по Юнгу и его товарищам из древних русских калашей с деревянными прикладами. А в дни увольнительных, да иногда и просто вечером в будни (база, по сути, находилась в городской черте, ведь Сеул за последние полвека разросся до невероятных размеров) можно было даже отправиться в местные бары и дискачи. Сорри, в ночные клубы. Где толпились азиатские девки. Настоящих кореянок среди них было мало, зато малайзиек, филиппинок, индонезок и прочих «островитян» как их презрительно называли местные – хоть отбавляй. Они вешались на американских военных, как мокрое бельё на длинную верёвку.

И всё же Юнг был готов поклясться на Библии и даже на завещании матушки, что в Мосуле ему было в тысячу раз комфортнее. Да, там был страх – перед пулей, перед смертью, перед пленом у исламистов, который гораздо, гораздо хуже смерти. Но там же были и бой, и свобода, и дикий адреналин, закипающий в крови. Да уж, воспоминаний у Джо хватало. И немалых.

Служба в Кэмп Грей было совершенно иной. На его взгляд – почти гражданской.

В лучшие свои годы база представляла собой образец американской военной мощи за рубежом: стройные ряды казарм из белого бетона, сверкающие остеклением административные здания, титанические арочные ангары, похожие на спины спящих исполинов.

Подземные хранилища тянулись на несколько этажей вглубь, храня секреты и сокровища: десятки танков M1A2 Abrams покоились в прохладных боксах, сотни БМП Bradley выстроились в идеальные ряды. В стальных резервуарах, теоретически, хранилось более пяти миллионов литров топлива – целое подземное море авиационного керосина, соляры, бензина.

Продовольственные склады напоминали лабиринт из металлических стеллажей, уходивших под потолок. Здесь можно было найти всё – от консервированных пайков MRE до бесчисленных тонн риса и муки, аккуратно упакованных в пластиковые контейнеры. Особой гордостью были огромные холодильные камеры с замороженным мясом, которого хватило бы всему многотысячному армейскому контингенту Базы на несколько лет.

Технические мастерские могли бы дать фору небольшому заводу: станки последнего поколения, запчасти для всех видов техники, ремонтные боксы размером с футбольное поле. Медицинский центр базы с его современным оборудованием мог бы обслуживать небольшой город.

Но всё это великолепие принадлежало не ему. Его работа сводилась к охране казарм и ангаров, распределению караулов и разбору стычек между старослужащими и новичками. Порой это было просто тошнотворно.

Сейчас, после тридцати лет Анабиоза, картина, разумеется, изменилась до неузнаваемости. Казармы почернели от плесени, асфальт потрескался, словно иссохшая глина. Из сотен зданий уцелела лишь половина. Техника, некогда сверкавшая, покрылась ржавчиной, и какую часть получится восстановить – очень большой вопрос. Даже титанические топливные резервуары частично протекли. Так что, подумал Юнг, он ещё будет скучать по тем унылым дням, когда просто расставлял дежурных по казармам. Хотя бы потому, что часть этих самых солдат, которые раньше выходили посменно на дежурства (как сухо сообщили в службе статистики – от «двадцати до тридцати процентов личного состава») – элементарно сдохли. В смысле не проснулись, не вышли из стазиса после Анабиоза. Что ж, меньше едоков.

Кстати, продовольственные склады, вспомнил Юнг, пострадали меньше других – около шестидесяти процентов консервов и сухих продуктов выдержали испытание временем. Особенно поразительно хорошо сохранились крупы и сахар, как будто время в мешках с зерном – на самом деле самым важным ресурсом Базы, бесконечно более значимым чем танки – текло медленнее. Арсеналы так же остались практически нетронутыми – тысячи единиц оружия, миллионы патронов различных калибров ждали своего часа в стальных шкафах.

Из почти сорока тысяч военнослужащих, находившихся на базе до Анабиоза, успешно пробудились около семидесяти восьми процентов. И теперь, вспоминая об этих цифрах, Юнг понимал: у них есть всё, чтобы стать основой новой власти в регионе.

Еда. Оружие. Люди…

Точнее, солдаты.

Осталось лишь решить, как этим воспользоваться.

***

Резкий стук в дверь прервал размышления подполковника. Едва Юнг собрался ответить, как дверь с неприятным скрипом распахнулась (отчего Юнг поморщился как от внезапной зубной боли), и в кабинет ворвался капитан Сойер – его старый собутыльник ещё со времён мосульской командировки.

Томас, – Томас! – мать его, Сойер. Убогая шутка юмора родителей, явно любителей беспричинно поржать. Коренастый брюнет с квадратным подбородком и весьма, как оказалось после Мосула, легкомысленным взглядом на жизнь (определённо, наследственное), сейчас был напряжён и серьёзен. Капитан тяжело дышал, словно пробежал савраской через всю базу. Его камуфляжная форма была помята и местами порвана, как впрочем у большинства офицеров и тем более рядовых военнослужащих базы – новую форму начали выдавать только сегодня, спустя примерно пять часов после Пробуждения, как только провели ревизию складов. Но вот незадача, форма ведь тоже пролежала на запасниках тридцать лет и сохранилась не вся и не в идеальном состоянии. Раздачу «новой старой» формы начали, разумеется, с господ офицеров. Солдаты и сержанты всё ещё разгуливали по Базе в подгнившем и в полуистлевшем, едва ли не полуголые.

– Ну мать твою, Джо, наконец-то! – Том Сойер вытер со лба липкий пот тыльной стороной ладони, оставив грязный след на загорелом лице. Воды по-прежнему не было и помыться толком не получалось – разве что в ржавых бочках с дождевой водой, расставленных кое-где по территории. А за часы, минувшие после Пробуждения все бегали по Базе как угорелые и потели – кто-то выполняя приказы немилосердного начальства, кто-то просто от сугубо человеческого охренения.

– Хейз собрал военный совет у себя в бункере! – яростно продолжал Сойер. – Радиосвязь не везде работает, так что он послал за старшими офицерами «вестовых», как во времена Линкольна. Меня вот – к тебе… Ну что, бро, побежали?

Юнг медленно повернулся к окну, выходящему на южную часть базы, к Сеулу. Титанический корейский Мегаполис – насколько знал Юнг, больше Парижа, больше Лондона и больше Москвы – выглядел зловеще даже с такого расстояния. Между далёких небоскрёбов, казавшихся отсюда размером с мушку в прорези целика, вздымались столбы чёрного дыма, не уступающие полуразрушенным небоскрёбам по высоте. В городе явно было не ладно. Даже отсюда были слышны глухие раскаты далёких взрывов. Что именно взрывалось – не ясно. Но раз не взорвалось за тридцать лет самопроизвольно, значит – взрывы были делом человеческих рук. Возможно, просто рушились здания, охваченные пожарами. Вспыхнувшими, разумеется, после пробуждения Человека…

Вдалеке, за ржавой проволокой периметра, виднелись очертания полуразрушенных жилых кварталов, обычных двух-трёхэтажных домов корейских обывателей. И хотя до них было далеко, в воздухе стоял непрерывный гул – сотни, если не тысячи голосов, слившихся в единый потусторонний вопль. Юнг никогда не слышал ничего подобного. Каждый кричал о своём – о собственной боли, отчаянии, страхе. Но всё это вместе превращалось в жуткую симфонию ужаса, от которой холодела спина.

Люди убивали друг друга. Почему-то Юнг в этом не сомневался.

– А кто там у Хейза? – немного рассеяно спросил Юнг, развернувшись к Сойеру. – Неужели всех созвал? На него это не похоже.

И действительно, командующий Базой привык «править» своим маленьким королевством в сорок тысяч служивых душ крайне авторитарно. На внутренние совещания (за исключением «селекторных» и «циркулярных», каковые было положено собирать по уставу раз в неделю, и которые при Хейзе по сути были формальностью) командующий собирал только узкий круг «особо приближённых», предпочитая общаться с остальными офицерами, вплоть до командующих служб и подразделений, языком письменных приказов, а после – громогласным матом при внезапных выволочках.

Голос Юнга звучал спокойно, но пальцы так сильно сжали край стола, что побелели. Хейз бесил Юнга. Бесил всегда. И ничего хорошего в этой критической ситуации колонель от начальника-идиота не ожидал.

– Почти весь штабной состав, бро. Ну, из тех кто выжил, разумеется. Точнее «пробудился». Там уже Ковальски, Барнс, даже капеллан Райт. – Том Сойер нервно облизал потрескавшиеся губы. – Они уже связались с местными корейскими властями. Обещают открыть сеульцам наши склады в обмен на гарантии безопасности и возможность свободного выхода из Мегаполиса.

Юнг раздражённо оскалился. Потом прикрыл широкой ладонью лицо. Испанский стыд.

– Выхода куда, млять?

– Как куда? – удивился Сойер, – домой, в Штаты. Сначала к Пусану, а там через океан, в ЭлЭй.

Подполковник сдавленно рассмеялся. За неполные сутки после Пробуждения он успел поговорить со всеми толковыми офицерами отраслевых служб – реальными руководителями, а не жополизами Хейза, и в обстановку вник вполне себе так, нормально. Домой он хотел не меньше Сойера, но … В Пусан? А потом через океан? На чём? По каким дорогам? С какими припасами? С каким оружием? Выдвижение многотысячного личного состава Базы даже не через океан, а всего лишь по суше из Сеула в Пусан – через всю территорию Полуострова, который сейчас, после Пробуждения наверняка напоминал собой филиал Ада в местном азиатском исполнении – было идеей глупой. А в организационном смысле – попросту невозможной.

Юнг и Хейз ненавидели друг друга ещё со времён Академии в Вест-Пойнте. Хейз уже тогда был крысой и карьеристом – будущим генералом, сыном генерала, с друзьями генералами, получавшим очередные звания благодаря связям, а не заслугам. Юнг же, напротив, пробивался с самых низов – сын корейского иммигранта и медсестры, он кровью зарабатывал каждую звёздочку на погонах. Сколько раз за годы службы Юнг вытаскивал подразделение Хейза из самой глубокой задницы, пока тот тупил или расшаркивался в штабе?

Взять хотя бы тот же Мосул. Их группой формально командовал Хейз, фактически – Юнг, но звездопад на погоны схлопотал, разумеется, только Хейз. С какого, млять, перепуга? Каждая такая операция заканчивалась одинаково: Хейз получал награды, а Юнг, в лучшем случае – похлопывание по плечу. И не всегда – от Хейза. Когда их пути снова пересеклись в в Кэмп-Грей, Хейз сразу дал понять, кто здесь главный.

– А, подполковник, это Вы! Приятно видеть, что мой матёрый волк всё ещё… всё ещё на своём месте! – Ухмыльнулся он на первой встрече в своём кабинете, даже не подав руки бывшему соратнику по Мосулу.

Юнг молчал. Но Сойер, присутствовавший при встрече, видел, как побелели сбитые костяшки сжатых кулаков Юнга.

– Расслабься, бро. Когда-нибудь этот мешок с дерьмом сам себя закопает, – пошутил тогда Сойер, хлопая колонеля по плечу, когда они вышли от командующего Базой.

Том Сойер был единственным, кто мог себе такое позволить. Манера обращения и дурацкие шутки товарища откровенно бесили Юнга, но они вместе прошли через иракский ад, и Юнг терпел.

– Сука… какая же сука… – тихо рычал Юнг вспоминая Хейза, и уголок его рта дёргался от бешенства.

«Когда-нибудь этот мешок с дерьмом сам себя закопает»

Когда-нибудь.

Похоже, этот момент настал.

Взгляд подполковника, холодный и оценивающий, остановился на Сойере. На Базе они возглавляли Управление мотострелковых войск, «грёбаную пехтуру» – самое забитое и «запинаное» управление Базы, которое при этом тянуло основные тяготы местной караульной и постовой службы, а также считалось максимально «не элитным».

Пилоты, ракетчики, артиллерия, БПЛА, вертолетчики, разведка, военная полиция, связь, танкисты, мотористы, управление снабжения, даже военный госпиталь… да что там, служба в абсолютно любом управлении Кэмп-Грей была более престижной, чем «в просто пехоте».

Юнг горько усмехнулся про себя. Чего он вообще ожидал, поступая в высшее общевойсковое училище в Вашингтоне? Пехота во все времена была самой несчастной и самой «неблагородной» частью армии. Возможно потому, что основная тяжесть любой войны – и львиная доля любой Победы – всегда лежала именно на ней. На грёбаной, проклятой пехтуре.

Нахмурившись, Юнг подался чуть ближе к Сойеру, его голос стал низким и хрипловатым, будто присыпанным пеплом Мосула:

– Слышь, Томми, а у тебя в роте ведь четыре первых взвода остались из наших? Из «мосульцев», верно?

– Конечно, Джо. Взводные Эрнандес, Дювалье, Шапкевич, Смит. Надежные парни, опытные… Пыли в Мосуле с ними сожрали – тонну.Сойер, щурясь от пробивающегося сквозь грязные окна света, кивнул:

– Да это понятно… Вот что: сообщи всем ротным – запрет на выход. Пусть все роты – сидят в казармах. Полная выкладка, в броне. Автоматы в зубы, штыки примкнуть. Скажи, пусть будут готовы ко всему. К выполнению любого моего личного приказа. А четыре своих «мосульских» взвода аккуратно выведи и рассредоточь через час вокруг здания штаба. На базе бардак, все бегают куда не попадя и почти все с оружием. Так что никто не придерётся. Остальным мотосрелкам – полная боевая готовность. После этого один взвод – лучше Шапкевича, чем Смита или Дювалье, пусть поднимется непосредственно на этаж АБК, где заседает штаб. Военной полиции, если станут возникать, скажите – приказ лично Хейза, срочно, млять, бегом. Он довёл своих бедолаг до такой степени дебилизма вечными придирками не по делу, что проглотят, даже не пикнут. Как взвод Шапкевича будет на этаже возле комнаты совещаний – маякнёшь мне аккуратно. Просто: зайдёшь тупо и, допустим, кивнёшь. Все обосранные от страха, не до субординации. Да и радиосвязи толком ни у кого нет.

– Понял тебя, бро… А цель-то какая?В воздухе повисла пауза. Сойер шумно выдохнул, его пальцы нервно пробарабанили по кобуре:

– Пока не уверен, – пожал плечами Юнг. – А ты сам не догадываешься?

– Пожалуй, догадываюсь, – медленно протянул Сойер.

– Ну вот и славно, – кивнул в ответ Юнг. – Эрнандес, Дювалье, Шапкевич, Смит. Да, нормальные парни. Эти подойдут.

Том Сойер вдруг оскалился во весь свой знаменитый калифорнийский «голливудский» прикус, и шутливо отсалютовал двумя пальцами:

– Разрешите исполнять, колонель?

– Да я вроде пока не колонель ещё, а по-прежнему подполковник.

– Ну так скоро станешь!

– Не накаркай. Ладно… – Впервые с этого поганого рассвета полковник Юнг добродушно улыбнулся. – Разрешаю, капитан.

– Как тогда, в Мосуле?

– Как тогда, в Мосуле!

Пуля 8. Только демократия!

Командный бункер, расположенный в подвале главного здания, некогда выглядел весьма презентабельно – просторное помещение с голубыми экранами мониторов, цифровыми картами и современной системой связи. Теперь же это была унизительная, почти «помоечная» пародия на себя в прошлом – потрескавшиеся стены, мёртвые экраны, слой пыли.

«Вот же позорище, – подумал Юнг. – Уж этот то зал перед совещанием можно было отмыть? На базе тридцать тысяч бойцов – и нашлось ни одного, кто смог бы принести в ведре воду с тряпкой? Долбогрёбы, сука…»

Воздух в помещении был густым от смрада и страха. Офицеры, собравшиеся по приказу Хейза решать судьбу десятков тысяч американских солдат, возможно, засыпали в стазисе чистыми, но пробудились в одежде, не стиранной тридцать лет, покрытой слоем грязи и пыли. Конечно, воняли жутко.

Но больше всех – вонял Хейз. Причём не потом. А истерикой. И словами. Тучное тело бесхребетного ублюдка с трудом помещалось в кресле. С яростью, за которой не скрывалось ничего кроме тотальной растерянности и животного ужаса, он громко стучал кулаком по столу:

– Я сказал! Я же сказал всем уже! Повторяю в последний раз, идиоты! Решение окончательное и бесповоротное – мы эвакуируемся! Эвакуируемся!!! Сколько ещё повторять? Это последний приказ, и обсуждению он не подлежит! Вы меня слышите?!

Его дряблое, нетренированное тело карьериста и лицемера тряслось и практически визжало, поливая слюной пространство перед собой. Камуфляжная куртка – кстати новая, крыса успела переодеться, но не успела переодеть всех солдат, – была неприлично для военного широко расстёгнута, на лбу выступили крупные капли пота, хотя в помещении было отнюдь не жарко.

Когда-то, усмехнулся про себя Юнг, так было и в Мосуле. Когда с беспилотников тактической разведки засекли выдвижение к их патрульной колонне группы пикапов с боевиками для возможной атаки, Хейз тоже был их «командующим». Однако, также как и сейчас брызгая слюной и раздавая бессмысленные приказы «остановить движение» – сам лично впал в полный ступор. Колонна остановилась прямо на трассе посреди пустыни, открытая всем ветрам – а также всем ПТУРам и миномётам, если таковые вдруг окажутся в пределах зоны огневого поражения. Оставив Хейза якобы в импровизированном «штабе» в ближайшем арабском поселении из трёх бедуинских лачуг и бензоколонки, Юнг лично уточнил у воздушной разведки численность и дислокацию противника. Затем, свернув с шоссе и совершив стремительный бросок через барханы, – ударил первым. Отряд исламистов оказался весьма серьёзно экипирован – на пикапах были установлены крупнокалиберные станковые пулемёты, в некоторых сидели расчёты с миномётчиками, снайперы, а два пикапа из двадцати – даже были оснащены местными аналогами «бедуинских РСЗО» турецкого производства – компактными, но более чем смертоносными в тактическом поединке.

Его колонну слабобронированных хамвиков (а лучше сказать «картонных» – с защитой всего лишь от калибра стрелкового оружия), оснащённую исключительнолёгкими пулемётами, – в прямом боестолкновении с таким крупным и лучше вооружённым отрядом ни спасло бы ничто.