Абсолютная альтернатива 2

Наименее разложившиеся отряды охраняли южные подступы к столице, с которых ожидалось вторжение карательных корпусов Келлера и Нахичеванского. На Витебском и Московском шоссе, что протянулись к Питеру от южных его границ, Временные и Советы каким-то чудом умудрились поставить боеспособные патрули. Менее боеспособные, но многочисленные и мощные армейские подразделения размещались в казармах по всей столице. Однако в центре многомиллионного города наличные силы бунтовщиков ограничивались Преображенским полком, квартировавшим в эти суетливые дни в Петропавловской крепости. От Преображенцев выделялись караульные группы для охраны Зимнего, Адмиралтейства, Генерального штаба, а также – теоретически – почты, телеграфа и прочих наиболее важных строений.

Дальнейшие события разворачивались молниеносно по заранее прописанному с Непениным плану. Крейсера разошлись по реке, заняв входы в притоки Невы и каналы. Линкоры вползли степенно, встав в центре позиции, напротив Заячьего и Васильевского островов, вдоль Дворцовой набережной и Сенатской.

С мостика «Авроры» я видел, как комендоры боковых орудий «Севастополя» и «Гангута» разворачивают стволы к Петропавловской крепости и Зимнему дворцу. Вслед за бортовой артиллерией, развернулся и главный калибр линкоров – великолепные 305-миллиметровки. Однако гигантские башенные орудия уткнулись взором только в одну сторону – в стены Петропавловской крепости, игнорируя прочие строения вдоль Невы. Эскадра замерла, как готовый к прыжку хищник.

Непенин поднёс к губам рожок громкоговорителя и отдал команду. Повинуясь негромкому слову, промчавшемуся сквозь переплетение проводов, стальные громады барбетов взорвались громовыми раскатами. Боковые орудия молчали, однако главного калибра с лихвой хватило для впечатлений. Рывок зарядов отдался в свинцовом небе вспышками пламени и гулкой вибрацией бронированных корпусов. Чудовищные шестиметровые стволы качнулись дружною колоннадой и с ужасающим грохотом фугасы в железных рубашках умчались к цели!

В первые мгновения петрова крепость окуталась густым дымом и пыльным маревом из каменных осколков и поднятого в воздух песка. Когда эта коричнево-серая туча рассеялась, я увидел что бастионы и стены знаменитой цитадели осели, обрушились слоями, будто песочный замок, омытый шальной волной. Бастионы потеряли привычную резкую угловатость, контрфорсы оплыли и обрушились внутрь.

Стоящий рядом Непенин пояснил, что бомбардировка крепости не ставит целью ее разрушение или истребление засевших преображенцев. Задача поставлена «уже» – подавить незначительную крепостную артиллерию и пулемёты. В противном случае даже лёгкие орудия Петропавловки, глядя стволами в застывшую на Неве эскадру, могли стрелять по линкорам прямой наводкой, в упор. Дело, впрочем, решилось с первым же залпом. При виде чадящих пылью руин, в обломках которого покоился шпиль Собора Петра и Павла, могилы царственных предков Николая Романова и знаменитый Монетный двор, не хотелось даже думать о том, что твориться сейчас внутри уничтоженной цитадели.

Непенин рявкнул в трубку новый приказ, и орудия смерти стали медленно разворачиваться. Абордажные команды с эсминцев, транспортов и торговых судов, заспешили к гранитным набережным Невы, к Васильевскому острову и Зимнему. Десантные боты, дружно работая веслами, стремительно понеслись по волнам. Массивное тело «Гангута» продвинулось чуть вперед и орудия титанического линкора, способные выдавать по четыре гигантских снаряда в минуту, тупыми обрубками дул уставились на пустующий Невский. Великий царь Петр когда-то планировал улицы «идеально», то есть ровными линиями. Стволы корабельных орудий смотрели сейчас вдоль линий, простреливая столицу практически насквозь. Спустя секунду на «Гангуте» включился морской прожектор и погруженный в грязно-снежную дрему Невский проспект, осветился электрическим светом.

– Пристрелочный, – сказал в трубку Непенин. – По Аничкову. Пли!

Главный калибр линкора оглушительно рявкнул, снаряд ушел за Фонтанку. Полуобернувшись ко мне, Непенин кивнул. Этот жест означал «отлично». Кто бы не двинулся сейчас через Лиговку, Невский, Измайловский или Московский проспекты, он будет смят, разорван и погребен корабельной артиллерией.

Высадка между тем завершалась. Защелкали глухие винтовочные выстрелы на развалинах Петропавловки, и споро, почти бесшумно, разворачивались на Набережной наши абордажные партии. Десант раскручивался сжатой стальной пружиной. Без выстрелов взяли Зимний. Преображенцы бросали винтовки, едва завидев матросов, вливавшихся прямо в парадный вход. Отдельные отряды неслись к почте и телеграфу, станциям, вельможным дворцам и правительственным зданиям. С линкоров и крейсеров спускали снятые в Ревеле пулеметы. Мы закреплялись на захваченных позициях, готовясь перейти к обороне. Крайний рубеж постановили с Непениным закрепить на Фонтанке – на охват большей территории уже не хватало сил.

Последнюю линию обороны составляли застывшие на Неве корабли. Ночь медленно скользила во тьму, накрывая северную столицу злыми, тревожными крыльями. Тридцать минут спустя, вернулись конные атаманцы, посланные мной в город с первыми партиями морского десанта. Гарнизон Питера пробудился. Разбуженные громом падения Петропавловской крепости, мятежники протирали глаза, натягивали портки, хватали винтовки и спешили к захваченному мной маленькому плацдарму. Лишенные лидеров, правительственных зданий, связи, электричества, центра своего города, а главное – единой координации и сплоченности, восставшим требовалось время, чтобы прийти в себя. Делиться этим бесценным ресурсом я совершенно не собирался.

– Что с обороной?  – спросил я Непенина, едва разведчики-«атаманцы», завершив доклад, оставили мостик.

– По плану, – кивнул вице-адмирал. – Через кордоны не пролетит муха, Ваше Величество. Орудия линкоров простреливают полгорода насквозь. В районе Сенатской из незадействованных отрядов у нас собрался крупный резерв, и, я полагаю, не стоит ограничиваться обороной.

Он показал перчаткой через Неву.

– Предлагаю разделить резерв на два отряда. Первый рванёт к Путиловскому, второй десантируем на Петроградскую сторону. Кроме того, можно начать бомбардировку восставших казарм и заводов, где базируются рабочие дружины. Если сейчас приступим, к утру останется только щебень.

– Остыньте, – ответил я. – Нам вовсе не нужно брать город штурмом или выкуривать восставших из берлог огнём артиллерии. Из здания телеграфа нужно заранее сообщить во все города Империи, что восстание в столице полностью подавлено правительственными войсками. Для населения расклеим листовки: беспорядки прекратить, всем сложившим оружие – полная амнистия и никакого уголовного преследования; хлеб в город будет завезён в ближайшие дни, локауты на заводах отменены. Но самое главное – казармам и заводам отправим парламентёров с простым сообщением: царь ждёт делегатов от солдат и рабочих завтра, к двенадцати часам дня…

Я развернулся к вице-адмиралу на каблуках.

– С условиями сдачи, разумеется!

***

Население Петрограда – как и население вообще в любой революции в любою эпоху в любой стране – не важно, «Французской», «Февральской» или «Социалистической» – на самом деле, разумеется, ничего не решало. Расклеенные листовки с призывом прекратить восстание носили скорее сопутствующий характер и никаких особых надежд я на них не возлагал.

Слабым аргументом являлись и орудия дредноутов, ибо я сильно сомневался, что моряки станут бомбить рабочие предместья с женщинами и детьми даже по личному приказу царя. Расстрел столицы из двенадцатидюймовых орудий действительно сделал бы меня «Кровавым», превратил в чудовище в глазах подданных, но главное, в случае упорства восставших, не стал бы решающим фактором для победы.

Наличие людского резерва для атаки на Петроградку или Путиловский тем более не играло роли, поскольку взять бунтующий город полностью у меня не хватало сил. И все же решение, принятое отдельными полками и рабочими комитетами крупнейших заводов не казалось мне необычным, ибо являлось для них единственным в сложившихся обстоятельствах.

Каждая рота и каждый комитет в этот краткое, но чрезвычайно напряжённое время, принимали решение о своём будущем отдельно от прочих. Делегации от одного полка или завода другому, носились по городу совершенно бесцельно, убивая время в массовых митингах и шумных голосованиях, а оставшиеся на свободе ораторы революции надрывали глотки в пламенных призывах «не сдаваться режиму». В результате, к девяти часам утра следующего дня батальон самокатчиков договорился с Советом казачьих войск выступать к Фонтанке «воевать» с царём, однако уже после принятого полковым Советом решения, рядовые казачки заявили, что без пехоты с одними броневиками выступать не пойдут. Да и маловато двух частей против флота.

Депутаты Думы, представители революционных партий, а также просто сочувствующие лица не унимались: срочно созвав Временный комитет, отдельные «активисты» попытались уговорить Уральский пехотный полк присоединиться к атаке самокатчиков и кубанцев на центр города. Уговорили. Пошли. Казачки сообщили что уже «седлают коней», но на деле седлали их слишком долго – вследствие невыясненных, но вполне понятных всем обстоятельств. Уральцы, простояв на площади перед Витебским вокзалом почти три часа, злобно матерясь, вернулись в казармы.

То же происходило с рабочими дружинами. Гордо разгуливать патрулями с винтовками за плечом, грабить лавки и бить морды евреям, пролетарии за две недели выучились на славу. Однако желанием лезть на пушки и пулемёты в условиях ожидающегося завоза хлеба, а также карательных частей с передовой, – никто из мастеровых не горел. Обещание амнистии и отмены локаутов буквально выпаривало из пролетарских дружин боевые единицы за каждый час этого «мирного» противостояния. Остальные же несчастные жители столицы, по самое горло наевшиеся бунта и митингов за последние два недели, вздыхали с облегчением, что кровавая феерия насилия, голода, грабежей и беспорядков наконец-то подходит к концу.

В то же время, мы с Непениным не сбавляли напор. В качестве средств агитации выступали не только листовки и ожидание переговоров. Укрепив за ночные часы линию обороны, – за мостами мы наваливали баррикады, как раз в духе революционеров, – отдельные отряды десанта заняли Витебский вокзал, затем Московский вокзал, Троицкий рынок, Шереметьевский дворец, Таврический дворец и, наконец, Смольный институт. Абордажными командами на шлюпах захватили также ближайшие к центру мосты через Неву.

В единую линию обороны новые здания не включались, оставаясь как бы анклавами на вражеской территории, однако нужное впечатление эти «уколы» производили. Удивительно, но отряды для взятия «анклавов» перемещались к десяти часам по городу уже совершенно свободно, не встречая никакого сопротивления, что, разумеется, можно было списать только на полную неготовность мятежных частей к такому развитию событий. Мост перед Гренадерской улицей, например, охранял дозор с пулемётом, однако, увидев две приближающиеся лодки с незначительным десантом, революционные солдаты просто ушли, оставив пулемёт.

Уже к одиннадцати часам стало ясно, что город сдан.

На территории за Фонтанкой, незанятой моими бойцами, практически ничего не изменилось: стояли те же здания заводов и гарнизонных корпусов, находились те же самые революционные мятежники, почти в том же количестве и вооружённые до зубов – винтовками, пулемётами, даже броневиками.

Но исчез неистовый дух, что питал этих несчастных людей ровно двадцать три дня. На самом деле дух этот исчез значительно раньше – как только люди пресытились творимым ими же беспределом. Восставших сплачивала в последние дни скорее необратимость уже совершенных преступлений, нежели свободолюбивый азарт, который двигал ими в начале бунта.

Последним ударом по мятежу оказалась, как ни странно, идея Воейкова, предложившего мне официально распустить бунтующие полки и отправить их состав с действительной военной службы по домам, с последующей бронью от призыва и снятием  ответственности за дезертирство. Как только невзрачные листочки с текстом приказа были расклеены на домах, мятежные части сократились едва не наполовину. Оставшиеся в Петрограде солдаты уже ни на что не годились – только митинговать.

Когда спустя сутки мне сообщили, что от Царского по направлению к Питеру движутся передовые разъезды генерала Келлера, город уже был полностью мой.

Победа казалась полной, торжество – абсолютным. Я не знал ещё, какие страшные вести несёт с собой мой преданный генерал.

Псалом 10

«Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя  блага и для спасения Матушки России».

(Дословный текст телеграммы Николая Второго депутату Родзянко, 22 февраля 1917го года реальной истории)

16 марта 1917 года.

Зимний Дворец. Малахитовый кабинет

Келлера я снова встретил уже в Зимнем дворце, но не в блестящих парадных залах, где когда-то кружились в восхитительном вальсе кринолины, а в Малахитовом кабинете – бывших покоях императрицы Александры Фёдоровны, притаившихся в северо-западном крыле второго этажа. Стены здесь дышали каменной роскошью – почти сто пятьдесят квадратных метров уральского змеевика, нефрита и малахита, добытого в недрах ещё старых, «демидовских» рудников, вырезанных тонкими пластинами, каждая из которых хранила в себе миллионы лет геологической истории, породившей столь изысканные каменные узоры. Подобно годовым кольцам древних дубов, эти узоры сплетались в причудливые картины – то тёмно-зелёные, почти чёрные жилы, то неожиданные в зелёных красках и полутонах бирюзовые всполохи. Над камином, вырезанным из того же сказочного уральского камня, вопреки всем революционным настроениям бунтовавших давеча петроградцев горделиво красовался двуглавый орёл с вензелями «А.Ф.» – как оплот императорской фамилии в этом, по-прежнему «царском» кабинете. Две колонны у дверей – три с лишним метра каменного величия – вздымались торжественно, как безмолвные стражи эпохи – но не минувшей, не канувшей в Лету, а незыблемой и сейчас, как столетия и столетия назад!

Свет, пробивавшийся сквозь три высоких окна – каждое размером более двух с половиной метров – играл на полированных малахитовых поверхностях, заставляя камень то вспыхивать изумрудным пожаром, то глухо тлеть тёмной зеленью болотных вод. Под ногами скрипел великолепный дубовый паркет, покрытый слоями воска, на котором лежал, как пылающее пятно, гигантский персидский ковёр ручной работы, доставленный из Шираза, ещё в эпоху самого Грибоедова. Некогда яркие сине-бордовые узоры ковра, по которым когда-то скользили обутые шелковые туфельки ножки шахских наложниц, немного выцвели, но всё ещё сияли невероятной роскошью загадочного Востока.

В правом углу, упираясь резными ножками в узоры исфаханского шедевра, стоял письменный стол Гамбса – красное дерево с малахитовыми вставками, на котором теперь царил новый порядок: в углах лежали изученная мной вдоль и поперёк подробная карта Петрограда, испещрённая нервными карандашными пометками, особенно густыми у Смольного и мостов через Неву, а также стопка листовок «Прибоя» – самой известной в эти дни «красной типографии» – с заголовком «Вся власть Советам!», ещё пахнущим свежей типографской краской; в противоположном углу стола застыла чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и – уже неизменно – заряженный револьвер «Наган».

На стене за письменным столом висело зеркало в золочёной раме, с шёлковым шнуром и кистями – теперь в его потускневшей глубине отражались не кружевные манжеты царедворцев и бриллиантовые броши фрейлин Двора, а нечто более грубое и простое – шинели, кители и мундиры, постоянно приходящих ко мне и отбывающих от меня офицеров Балтфлота и Ставки.

Немногочисленные личные мои вещи пока находились на «Авроре», однако делегации от не успевших разбежаться мятежников и группы восторженных горожан я решил встречать именно здесь, в Зимнем Дворце, чтобы придать встречам по возможности официальный характер.

Контраст между роскошью блистательной «имперской» эпохи и этой новой, невиданной и неуклюжей революционной власти последних дней был разительным: на фоне дворцовых стен, помнивших шёпот придворных, министров и полководцев, ковавших историю тысячелетней державы, помнивших тяжёлые шаги государей минувших веков, даже самые пламенные речи революционеров звучали иначе – нелепо и неуместно, будто убогое эхо, отражающее настоящую разумную речь.

Возможно, в этом и была моя сила. Слова «Царя», произнесённые под этими сводами, где в течение целых пластов российской истории решались судьбы её народов, где пред своим государем склоняли головы настоящие Титаны этой земли – такие как Суворов, Кутузов, Римский-Корсаков или Александр Пушкин, – обретали вес, с которым не могло сравниться ничто.

Как бы там ни было жители Петрограда, измученные двадцатидневным хаосом и насилием, были успокоены именно этим «словом Царя» – а также отменой массовых увольнений, объявлением брони от фронта для работающих на заводах и завозом в столицу хлеба. Солдатам, соответственно, я обещал отправку в резерв. Отчасти, то была ложь во спасение, – хлеб завезут, заводы и фабрики, переведённые на прямое военное финансирование, заработают, однако ничто, думал я, – абсолютно ничто – не спасёт мятежных солдат от отправки в окопы передовой.

По совету Фредерикса, я ждал пока одного – удаления мятежных частей из столицы. Шефу жандармов Глобачеву, прибывшему вчера из Выборга, было велено составить из фамилий участников бунта особые списки, для формирования штрафных батальонов. Как только предатели лишаться оружия, военные комиссариаты примутся формировать из них ударные части и рассылать по фронтам. Такие «батальоны штурмовиков» я предполагал создать в каждой стрелковой дивизии. Ибо с отвратительным обыкновением, по которому кадровые солдаты довоенной армии, лейб-гвардейцы, дворяне и просто патриоты из числа добровольцев идут на врага впереди слабодушных, революционеров, трусов и новобранцев – пора было кончать.

Из энциклопедии мне стало известно, что старая русская гвардия, полегла в бессмысленных лобовых атаках во время общефронтовых наступлений, пущенная на вражеские окопы передовой линией пехотных цепей. Только поэтому знаменитые Семеновский, Павловский, Преображенский полки, славившиеся почти фанатичной преданностью Императорам, умудрились подняться на революционный бунт вместе с «обычными» стрелковыми частями. Ведь всё ещё называясь «гвардейскими», они уже не включали в себя настоящих гвардейцев.

Но даже после гибели гвардии ударные батальоны продолжали по какой-то извращённой логике набирать исключительно из добровольцев. Доходило до невозможного – над храбрецами, по собственной воле вызвавшимися идти на врага в первой линии, солдаты прочих частей насмехались. Создавалась система, при которой профессионалов, «стариков» или просто патриотов выбивало первыми, а трусы, мятежники и неумелые призывники – оставались жить. Неудивительно, что спустя три года действия подобной истребительной системы русская армия представляла собой мало боеспособную силу – правило негативного отбора в условиях массовых потерь на фронте работало невероятно эффективно. И, пожалуй, что…  «судьбоносно». Поражённый, я покачал головой: это был какой-то адский, безумный и роковой фатализм. Система незримо, день за днём, вытравливала саму душу армии, цвет нации, лучших из лучших. При этом щадя, оставляя всех остальных.

В любом случае, я лично потакать подобной глупой традиции желания не имел. Возможно, в эпоху Роланда и Шарлеманя атака передовой вражеской линии элитными частями имела какой-то смысл, однако в условиях современной технологичной войны, посылать лучших людей в первых рядах на пулемёты мог только безумец.

С Келлером, впрочем, мы беседовали не о другом.

Упуская детали своего похода из Пскова на Петроград, он рассказал о своём прибытии в Царское Село.

– Трупы мы обнаружили в грузовиках под брезентом, – рассказывал генерал. – Мятежники из города бежали слишком скоро. Сжечь или закопать тела убитых у них не хватило времени или терпения. Об этом трудно говорить, Государь, я позволю себе рассказать по порядку…

Фёдор Артурович начал говорить, я ждал, содрогаясь, и уже чувствуя всё, но не решаясь понять, до тех пор, пока не прозвучат самые страшные, безвозвратно меняющие реальность, слова.

Рассказ Келлера

Части моего кавалерийского корпуса, Ваше Величество, вошли в Царское Село двадцать пятого марта примерно к трём часам дня. Как только передовые разъезды ворвались в Екатерининский парк и доложили об отсутствии на территории дворцового комплекса мятежных частей, я поспешил туда, бросив штаб и конных артиллеристов, сопровождавших походную колонну. Дворец, находившийся в руках революционеров четыре дня, представлял собой жалкое зрелище. Временное правительство, слишком занятое приготовлениями к обороне, вероятно, не уделяло надлежащего внимания архитектурным реликвиям. Повсюду царил зловонный дух мародёрства, пьяных грабежей, бессмысленной пальбы, драк, насилия, грязи и хамства.

Меня, Ваше Величество, волновал между тем не столько Екатерининский корпус с его разграбленными драгоценностями и осквернёнными реликвиями, сколько жилые здания соседнего Александровского дворца, в котором квартировала Ваша Семья. Войдя туда, Государь, моих спутников охватило тягостное предчувствие.

Виды дворцовых комнат повсюду оставляли ощущения поспешного бегства. Поймав какого-то полумертвого от водки камер-лакея – единственное, что осталось от многочисленной дворцовой прислуги, – я отыскал апартаменты, в которых мятежники содержали Ваших Дочерей, Наследника и Государыню императрицу.

Комнаты казались сильно замусоренными, грязными, но при этом одинокими и пустыми. Повсюду на перевёрнутой мебели и пыльном полу я нашёл разбросанные булавки, волосы, зубные щётки, женские гребни и пузырьки, пустые рамки от фотографий, бумаги, оборванные лоскуты ткани, обрывки газет. В гардеробе от сквозняка неслышно качались вешалки, камины в комнатах забивали зола и пепел от сожжённых вещей, мятых писем и спешно порванных фотографий.

В опочивальнях царили ещё более тягостные хаос и пустота. В одной из них, на паркете, валялась пустая коробка для конфет, игрушки и брошенные сандалии Наследника. Окна спален закрывали тяжёлые шторы. Там, где шторы срывали, стекла завешивал толстый шерстяной плед или грязные простыни. Никакой прочей одежды и обуви, никакого постельного белья или полотенец, никакой посуды и, тем более, украшений или ювелирных вещей не нашли, – все было голо, Государь, и ободрано как после нашествия саранчи.

Часть пропавших вещей, мои стрелки обнаружили на помойке, Ваше Величество, за дворцовыми корпусами – иконы, почерневшие от дыма, и книги, не успевшие кануть в мусорный развал. Я отыскал там и коричневую библию Императрицы, ту самую, с которой она часто выходила гулять, «Молитвослов», «О терпении скорбей» и «Житие», канонизированного Вашим Величеством Серафима Саровского. Был также Чехов, Аверченко, Салтыков-Щедрин, тома Пушкина и Толстого. Многие из книг – с пометками, начертанными рукой Государыни и Дочерей. Все выглядело ужасно, валялось на земле, прямо в стылой грязи, сером снегу, рядом с замёрзшими нечистотами и мусорным пеплом.

Из обитателей Дворца, Государь, нам  удалось найти лишь немногих, – в соседнем селе. По рассказам этих несчастных, революция пришла в Царское в ночь на двадцать девятое февраля. В тот день, со стороны Питера они слышали беспорядочную пальбу – пока ещё в воздух. Говорят, то был восторженный салют параду свободы, данный пьяными стрелками под рукоплескания горожан. Под ружейные залпы, оркестры гарнизонных полков – тех самых, что были оставлены Вами для защиты русской столицы, играли весь день «Марсельезу». Глупцы не ведали ещё, как много унижений им придётся терпеть от солдат. Ободранные до нитки трупы прохожих, убитых иногда ради пары папирос, ещё не украшали собой дороги. Чиновники и студенты, повешенные за то, что носили царский мундир, ещё не болтались в петлях по подворотням.

По словам камер-лакея, Государь, в тот же день во дворец сообщили о первой жертве – неизвестные зарезали казака императорского конвоя, посланного на разведку в село. И с этим первым убитым – Царское вздрогнуло, Ваше Величество. Слуги начали разбегаться. Ваш Двор, Ваша Свита и Ваш Конвой – все замерли, ожидая кровопролития.

Как я понимаю, безумная революция, не управляемая пока ни из Думы, ни из Советов, к дворцу не спешила. Сорок тысяч вооружённых изменников, ближайшие казармы которых располагались в пяти километрах от парка, не смели войти в царский дворец, полный сокровищ и драгоценностей, – и это при общем безумии мародёрства и грабежей уже расползавшихся по столице!

Как сообщили уцелевшие, утром следующего дня, Александра Федоровна провела смотр оставшейся при ней Гвардии. Князь Долгорукий предлагал бежать, бросив Двор и Дворец, но она отказалась, поскольку больные Дочери и Наследник могли не вынести скачки по занесённым снегом дорогам. Ваша супруга приняла решение, Государь: если мятежники решаться напасть на её дом и её Семью – она даст им страшный отпор.