Абсолютная альтернатива 2

С этим сигналом Большой рейд словно вздрогнул, пробудившись от мирного сна. Мгновение – и тихая гавань превратилась в адский котёл. Со всех сторон раздался скрежет якорных цепей, ползущих по клюзам – звук, напоминающий стоны гигантских существ, пробуждающихся от векового сна. Стальные канаты запели свою жёсткую, скрипучую песню, а могучие корпуса кораблей содрогнулись, пробуждая к жизни чудовищные силовые машины внутри своих стальных потрохов.

Воздух почти мгновенно наполнился какофонией пробуждающейся морской мощи. Глухие удары паровых молотов по броне, рёв турбин, набирающих обороты, пронзительный вой сирен, рвущий барабанные перепонки – все слилось в единую симфонию организованного, управляемого хаоса. Над этим адским грохотом гордо полыхали Андреевские флаги, развевающиеся на свежем и леденящем утреннем ветру. Их белые полотнища с косыми голубыми крестами гордо реяли над этим водоворотом всеобщего смятения.

Корабли один за другим начинали шевелиться, как великаны, стряхивающие с себя оковы. Дредноуты, крейсера, эсминцы – все пришло в движение, отдавая швартовы, оставляя за собой пенные дорожки на зеркальной поверхности рейда. Балтийский флот, краса и гордость Русской Империи, покидал свою базу – не для сражения с внешним врагом, а для тушения пламени, что пылало на родном берегу.

Вода между кораблями забурлила, окрашиваясь в кроваво-свинцовые тона мрачного северного рассвета. Дым из сотен труб поднялся в небо черной пеленой, застилая первые лучи восходящего солнца. Казалось, сама стихия протестует против этого исхода – ветер завывал в снастях, волны яростно бились о причалы, будто пытаясь удержать уходящие корабли.

Но приказ им был отдан. Один за другим, сохраняя строй, словно на параде, корабли вытягивались в кильватерную колонну. Их силуэты, сначала расплывчатые в утреннем тумане, постепенно обретали четкость, превращаясь в грозную армаду. Последние шлюпки спешно подбирали опоздавших, последние сигналы взвивались на фалах.

Так начинался этот странный исход – не под вражескими снарядами, а под молчаливым взглядом пустых казарм и безмолвных береговых батарей. Флот уходил в неизвестность, оставляя за собой лишь круги на воде да вопросы, повисшие в холодном утреннем воздухе.

Когда солнце окончательно оторвалось от горизонта, морозное балтийское утро застало эскадру уже в строю. По стратегическому замыслу адмирала Непенина, словно по трём невидимым нитям, корабли растянулись в три чёткие колонны, каждая под защитой своего ледового поводыря. Каждый отряд, соответственно, сквозь зимний панцирь Финского залива вели «Ермак», «Волынец» и «Тармо». Эскадры за ними построились в кильватерную колонну. Шли по ранжиру: впереди дредноуты, затем крейсера, за ними эсминцы и, наконец, транспортные суда с пехотным десантом, замыкающие незамысловатый походный ордер.

Впереди центральной колонны шёл «Ермак» – легендарный богатырь, чьи борта ещё хранили шрамы от встреч с айсбергами у берегов Шпицбергена. Его могучие машины методично дробили ледяное поле, оставляя за кормой канал чистой воды шириной в два корпуса.

Чуть правее, вторую колонну, тяжело переваливаясь на волне, возглавлял «Волынец» – не такой знаменитый как «Ермак», но не менее мощный, с характерными высокими трубами, из которых валил густой чёрный дым.

Слева от «Ермака» замыкал тройку ледоколов быстроходный финский «Тармо».

Первый отряд включал «Андрея Первозванного», «Славу» и «Императора Павла».

Второй – «Полтаву», «Севастополь» и «Петропавловск».

Третий отряд возглавляли два линкора – «Цесаревич» и «Гангут».

За линкорами двигались крейсера, также распределенные по трём колоннам: «Рюрик» и «Адмирал Макаров» в первой, «Богатырь» и «Олег» во второй, наконец, «Диана» и «Аврора» в третьей. Затем следовали эсминцы и транспорты, в основном бывшие гражданские пароходы. Более мелкие суда и подводные лодки остались в Ревельской гавани.

Сразу за ледоколами в каждой колонне, соблюдая строгий интервал, двигались новейшие русские линкоры – настоящая гордость русского флота, построенные после Русско-японской войны – слишком поздно для возмездия над Японией, слишком мало для поединка с Германией.

И всё же новые русские линкоры типа «Андрей Первозванный» были гораздо большим, нежели просто корабли. Это была мечта, воплощённая в стали. Без преувеличения, каждый из них являлся подлинным бриллиантом русского императорского флота. И нашим ответом – ответом Империи – на охватившую мир «дредноутную лихорадку». Позже потомки этот факт позабыли, увы. Однако дредноуты и сверхдредноуты, построенные Россией при Николае Втором после русско-японской войны, были, вероятно, величайшим достижением русских военно-морских сил за всю их многовековую историю, исключая быть может, только «позднейший» советский период. Так например, среди воюющих держав, Великобритания в описываемом году имела на театре военных действий лишь двадцать дрендноутов в строю и в постройке, Германия – пятнадцать дредноутов в строю и постройке, а Россия…  двенадцать дредноутов в строю и постройке, из которых четыре, готовые к бою, – находились сейчас прямо передо мной.

К примеру «следующая в списке» морская и колониальная Франция с громадными заморскими владениями имела всего лишь три дредноута, стоимость каждого из которых была сравнима в конце того же двадцатого века с постройкой авианосца. По сути, Балтфлот был третьим   – третьим! – среди флотов воюющих европейских держав, фактически, третьим в мире. И при этом страна, как уже говорилось, – была лишь пятой по экономике, не имела заморских колоний и содержала гигантскую сухопутную армию, масштабы которой не могли и присниться лидирующей в дредноутной гонке Великобритании.

Первым в кильватерном ордере русских линкоров шёл «Севастополь», вступивший в строй всего лишь год назад. Солнечные лучи плясали по его бортам, отражаясь холодным сиянием от броневых плит. 305-миллиметровые орудия, рождённые но Обуховском заводе, могли послать в воздух почти тонну металла на дальность едва ли не в тридцать вёрст, в туманную даль, где враг казался лишь миражом в окуляре дальномера.

Рядом, словно верный оруженосец, шёл собрат «Севастополя» – «Петропавловск». Для постороннего взгляда – точная копия. Но знаток мог разглядеть в его облике отличия: приземистые 47-миллиметровые зенитные орудия, призванные защищать линкор от нападения авиации. На флагманском мостике «Петропавловска» стоял сам адмирал Непенин, так же как и я, вглядываясь в бескрайний ледяной простор.

Чуть дальше от двух собратьев, тяжёлый и исполненный грубой силы, держался «Гангут» – первенец нового поколения, «сверхдредноут». Его гигантские двенадцатидюймовые орудия «Виккерс» с прогрессивной нарезкой ствола были имели длину даже большую, чем даже у британских и германских аналогов-двенадцатидюмовок, превосходя их по дальности – почти до сорока вёрст. Но самым впечатляющим достоинством этого левиафана был не его меч, а щит – монолитный броневой пояс. Двести двадцать девять миллиметров лучшей цементированной стали – это была не просто броня, а целая крепостная стена, вросшая в борта гиганта и опоясывающая ватерлинию. Подобный доспех был вызовом не только снарядам, но и техническим возможностям большинства индустриальных держав планеты. Впрочем то, что не пробивала сталь, смогла довольно легко поразить другая угроза. Ирония или насмешка судьбы заключалась в том, что «Гангут», названный в честь первой военной победы Русского флота, а ныне – настоящее воплощение военно-морской мощи Российской империи, на которое было потрачено столько денег и сил, по факту не участвовал ни в одном реальном морском сражении Великой войны. Колосса ожидали лишь долгие годы забытья у причала, потом у стенки завода с вечным ремонтом от последствий бомбардировок, прежде чем он, переименованный в «Октябрьскую революцию», сможет найти своё новое предназначение и место в уже совершенно другой, «советской» истории.

Контрастом величественным и современным стальным гигантам служил «Цесаревич». На фоне новых дредноутов он смотрелся словно пришелец из другого века – как собственно и было на самом деле. Ветеран ещё Порт-Артура, носивший на своих бортах не только шрамы, но и память о той старой, почти позабытой ныне войне. Две его башни с 254-миллиметровыми орудиями, некогда вселявшими трепет, теперь выглядели архаично – почтенные, но бессильные, как перед бронёй, так и перед дальнобойностью сверхдредноутов. «Цесаревич», разумеется, давно не соперничал с этими новыми кораблями в мощи, зато живо напоминал им о том, какая цена за эту мощь может быть уплачена. Технологии развиваются слишком быстро. Прогресс неумолим. Однако в деле морской войны его цена особая. Строительство и обновление флота по заданной концепции – занимает десять, двадцать, иногда даже тридцать и более лет. А также поглощает неисчислимые тонны золота – сумму сравнимую с несколькими процентами ВВП – всей экономики даже очень большой и очень богатой страны. Каждый большой, «стратегический» военный корабль – супердредноут, авианосец или атомная субмарина – это тысячи тонн лучшей стали, тысячи конструктивных решений, сопутствующих разработок и изобретений, неисчислимое количество киловатт энергии, а также десятилетия жизни целых городов, подчинённых ритму верфей, а иногда – даже постройка самих этих городов и верфей с нуля, как было, например, с многими проектами советской эпохи военного кораблестроения.

Цена за место в ряду великих морских держав наиболее велика, почти запредельна. Как и цена даже малейшей ошибки, просчёта, задержки, иллюзий или заблуждений. То, на что в течение полувека могли быть потрачены усилия всей страны, её экономики, её министров, её конструкторов и её адмиралов, может быть перечёркнуто почти в одно мгновение – свежей инженерной мыслью или даже новым тактическим подходом. Краса и гордость морских эскадр, тонны металла, пот тысяч рабочих, миллионы франков, рублей, фунтов стерлингов, обращаются в пыль истории, в музейные экспонаты, и даже хуже – в мишени для новых, более совершенных машин.

Само присутствие «Цесаревича» в строю новых линкоров было немым укором – не им, а этой безжалостной логике истории, превращающей недавние шедевры военной технологии в памятники самим себе. И тихим напоминанием о том, что величие, выкованное из стали, всегда бродит по краю глубокой тени – несмотря на огромные усилия и непомерную цену…

За бывалым, седым «Цесаревичем», уже двигались крейсера. Среди них неоспоримым «монархом» считался «Рюрик II». При водоизмещении в пятнадцать тысяч тонн он мог развивать огромную для бронированной махины скорость. Четыре 254-миллиметровых орудия – таких же как на почтенном «Цесаревиче» – на быстроходном крейсере обретали совсем иной смысл и ценность, превращая своего носителя в идеальный океанский рейдер, дьявольскую игрушку, созданную не для генерального сражения, но для методичного, неотвратимого террора.

Выпущенный в океан для охоты на торговых коммуникациях, он становился подлинным бичом Божьим, был способен разрушить морское снабжение и по сути сокрушить экономику любой из зависимых от поставок стран, парализовать жизнь за тысячи миль от полей сражений.

Он и сейчас, держась со сверхдредноутами в едином строю, демонстрировал нрав. Рюрик Второй шёл напористо и властно, рассекая встречные волны своим узким бортом словно мечом. Эти борта, высокие и прямые, с грубою силой врезались в воду, собирая на бронированной обшивке хрустальную бахрому льда от холодных всплесков, сплетая из них замысловатый узор, словно украшение.

За «Рюриком», как неприметный спутник, подобно тени скользила «Аврора» – живая легенда флота, участница событий 1905 года. Её некогда грозные шестидюймовые орудия теперь выглядели почти декоративными на фоне современных гигантов, а на вычищенной до блеска палубе, среди немногословных, бывалых артиллеристов, сновали курсанты.

За основным ордером двигались эсминцы – в другом бою и в другое время являвшиеся нервной системой всего соединения, роем, снующим по периметру построения тяжёлых боевых кораблей, словно стая голодных волков. Узкие и острые корпуса эскадренных миноносцев «Новик», созданные, чтобы резать морской простор, легко держали двадцать шесть узлов и являлись синонимом скорости. Три 102-миллиметровых орудия делали их идеальными охотниками за субмаринами и разведчиками. Они скользили сквозь волны, словно проворные хищники, оставляя за собой пенистые следы.

В тени «новых Новиков», их вечным контрастом, двигались старые эсминцы-пенсионеры типа «Буйный». Они копошились ближе к тихоходным транспортам. Изношенные машины с хрипом и гулом, с трудом переводя дух, едва выдавали по восемнадцать узлов с трудом справляясь с нагрузкой, но не отставая от ведущих кораблей ордера, с упрямством рабочих лошадок, пусть старых, но знающих своё дело.

Позади всего этого длинного стального строя, клубясь густым и низким чёрным дымом из перегруженных топок, неспешно влачились транспорты. Это были не военные суда – «Рига» и «Митава» в недавнем прошлом роскошные пассажирские лайнеры, царицы мирной Балтики, созданные для комфорта, блеска и неспешных путешествий. Теперь их доля, увы, была совершенно иной.

Изысканные, плавные обводы корпуса скрывали груды ящиков со снарядами и патронами. Воздух в некогда комфортабельных трюмах, ещё хранивших призрачный шлейф старой дворянской роскоши, был теперь густым и тяжёлым – с крепким ароматом махорки, запахом человеческого пота, ременной кожи и машинного масла. Здесь, в тесноте, разместились почти два пехотных полка.

Белые, некогда ослепительные – до войны – надстройки палубы и высокие трубы почернели от копоти, словно от траура. Широкие палубы с островками спасательных шлюпок, предназначенные для прогулок пассажиров, были загромождены свёрнутыми вьюками, ящиками и тентами. Вокруг этих импровизированных помостов, среди хозяйственного хаоса, лишь изредка у лееров появлялись одинокие офицеры, дымящие папиросой. Они молча смотрели на медленно тающий в ледяной мгле и дымке далёкий берег.

Линкоры возглавляли кильватерный ордер не случайно. Ледоколы с трудом разламывали мёрзлое поле, и пробитый ими фарватер был узок для морских кораблей. «Гангуту», «Андрею Первозванному» и «Полтаве» приходилось тяжёлыми бронированными корпусами по возможности его расширять. Продвигаясь сквозь замёрзшее море, три могучих линкора содрогались от сокрушительных ледяных ударов.

За время пути от Тарту к Ревелю я успел подробно ознакомиться с судьбой Балтийского флота, и сейчас она казалась мне просто невероятной. По данным энциклопедии, новейших кораблей, построенных по образцу знаменитого британского «Дредноута» на 1917 год в Балтфлоте имелось целых двенадцать. Однако в годы Великой войны они не участвовали ни в одном сражении и стояли прикованные к причальным стенкам. Война на море, исходя из ее пассивно-оборонительной тактики, принимала для России такой характер, что линейный флот, на который потрачено было столько надежд и усилий, не требовался. Однако будущее российских кораблей, подробно расписанное в энциклопедии, казалось ещё более гнетущим.

Строительство четырёх новейших линкоров-супердредноутов типа «Измаил», потребовавшее во время войны колоссальных затрат средств и сил, стало напрасным рывком в пустоту. Их постигла горькая участь: после революции не достроили, а после Гражданской войны и вовсе продали на слом.

Восемь новейших крейсеров типа «Адмирал Бутаков» так и не подняли военно-морские флаги. Судьба их разбросала и погубила: после революции либо взорваны англичанами при эвакуации, либо переделаны в плавучие базы и танкера.

Два крейсера, построенные и едва спущенные на воду в немецком Данциге – «Адмирал Невельской» и «Граф Муравьев-Амурский» – конфискованы немцами в первый же день войны, буквально подарены врагу.

Девять эсминцев типа «Гогланд», заложенные на Мюльграбенской верфи в Риге – также не достроены. Их паросиловые установки, изготовленные в Германии и щедро оплаченные русским золотом, в конце концов нашли своё применение, но не под русскими вымпелами. И взревели турбинами на немецких эсминцах.

Читая справку, описывающую «одиссею» русских военных судов после революции, я только моргал глазами, не вполне веря содержанию прочитанных фраз. Каждая строчка была приговором, эпитафией из нескольких слов:

«Взорван англичанами при отступлении интервентов», «конфискован Германией по условиям Брестского мира», «интернирован во Францию по окончанию войны», «после революции отбуксирован в Турцию», «продан на слом датской фирме»… И, пожалуй, самая горькая, стоящая в конце этого позорного списка: «разобран на металл в Петрограде».

Не только за честь мундира и даже не ради исполнения приказа, отданного Государем. Но за право на своё будущее. А если судьба в нём откажет – то за право на достойную смерть.Судьба корабля, говорят, подобна судьбе человека. А значит, линкорам и крейсерам, что я вёл сейчас к устью Невы, было за что сражаться.

***

Отряд для пиратского налета на собственную столицу насчитывал восемь линкоров, шесть крейсеров, двадцать судов сопровождения, одиннадцать тысяч (!) человек штатного экипажа и восемнадцать тысяч бойцов абордажных команд.

В качестве первоначального флагмана экспедиции я выбрал «Гангут». Традиционно флагманским кораблём балтийского флота являлся не сверхдредноут, а легкий быстроходный крейсер. Для Непенина во время войны таковым был новейший Рюрик, однако я не видел необходимости следовать примеру вице-адмирала. В морском сражении, возможно, это имело смысл, однако для нашего рейда являлось новацией бесполезной. Как было принято в эпоху парусных кораблей и эскадренных броненосцев, я выбрал в качестве флагмана самый могучий линейный корабль.

Старые линкоры типа «Андрея Первозванного» или «Императора Павла» имели 926 человек экипажа и бронированный корпус в 140 метров от кормы до носового тарана.

Новейшие «Гангут», «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь» – 1094 человека по штату и длину корпуса почти в 200 метров!

Нахождение на подобном стальном чудовище было явлением фантастичным, невообразимым – оно вдыхало в меня восторг. На верхней палубе хозяйничал трескучий мороз, а внизу, в машинном отделении, стояла невыносимая жара – котлы держались на максимальном давлении. Выдавая пределы мощности, паровые машины влекли нас сквозь толщу льда. Вперёд, только вперёд!

Вскоре гавань скрылась из виду. Один за другим, тяжко потекли часы. С движением времени, скрежет бортов о заснеженные торосы, становился ужасным, гнетущим. Корабли, казалось, с трудом выдерживали сопротивление льда, достигающего местами толщины метра и более. Тут и там появлялись течи. Машинисты устраняли их, то стоя в ледяной воде, то вдыхая грудью адский жар топок.

В первый день прошли всего десять миль. С наступлением ночи движение поневоле прекратилось – для устранения течей. До полуночи заделывали швы на «Гангуте» и «Первозванном». Ночью мороз стал крепче. Матросы сотнями высыпали на лёд, долбили его ломами и пешнями, чтобы суда не вмёрзли. Это не помогло – только утром, когда ледоколы медленно проползли вокруг эскадры, освобождая из ледяного плена, кильватерные колонны снова тронулись в свой тягостный путь.

Второй день был не лучше – израненные льдом «Гангут» и «Андрей Первозванный» уже шли в колоннах третьими –  за ледоколом и передовым кораблём. Только «Полтава» по-прежнему лидировала в своём ордере, следуя сразу за кормой «Ермака». Однако уже к полудню из-за сильной течи её сменил «Севастополь». В ярком солнечном свете, ледяная гладь казалась ясной и ровной, оттого передовые суда держались сейчас уверенней. К вечеру миновали траверз маяка Южный Гогландский. Затем, меняя флагманские дредноуты, ползли сквозь бескрайнее поле льда всю ночь напролет.

Следующий день оказался более сложным. Не смотря на весну, лёд в Финском заливе стоял тяжёлый и крепкий, корабли останавливались, ледоколы не успевали выручать их из ледяного плена.

В 8 часов утра застрял в тисках «Цесаревич». Его спас «Ермак», однако в 10 часов линкор снова остановился. Ледокол опять выручил. Ещё часом позже, встали все три передовых сверхдредноута, – лёд словно могучими клещами вырывал из эскадры широкогрудые корабли! Ледоколы освобождали их, то вырываясь вперёд, то возвращаясь обратно, однако время убегало неумолимо.

К вечеру появились большие торосы – целые горы ледяных глыб. Они образовались из осенней шуги перед ледоставом и теперь представляли целые крепости, ещё более замедляя и без того ничтожную скорость нашего продвижения. Фарватер пришлось прокладывать змейкой.

Третья ночь застала флот между островами Гогланд и Лавенсари. Здесь Непенин провёл осмотр повреждений. Эсминцы и гражданские корабли, к моему немалому удивлению оказались повреждены меньше, – как выяснилось, пробитый сверхдредноутами фарватер был для них очень широк. Максимальные повреждения обнаружились именно на линкорах, ведь фарватер небольших ледоколов оказался для них слишком тесен. К неописуемому страданию экипажей, не обошлось без потерь. На героической «Полтаве», дольше всех линкоров выдерживавшей натиск льда, обнаружилась сильная течь. Корпус треснул. Посовещавшись с Непениным, дредноут решили оставить во льдах с небольшой командой.

Утром вынесли новый вердикт: сцепить ледоколы и действовать двумя тягами, чтобы разбивать ледяные горы. Попробовали – получилось. Новый способ принёс некоторое облегчение: он позволил расширить фарватер, и огромные линейные корабли, наконец, смогли идти чуть свободней. Это, впрочем, продолжалось недолго. На залив стал опускаться густой туман, который скоро охватил все вокруг. Стемнело так, будто вернулась ночь. Почти до полудня корабли застыли на месте. Когда к обеду туман рассеялся, мы снова двинулись – медленно, то и дело останавливаясь. «Гангут» с «Севастополем», опять служившие «передовыми» за ледоколами, давали задний ход, затем с разбега крошили заторы. Между кораблями сновали «Ермак» и «Тармо», помогая колоннам продвигаться по узкому коридору, края которого подчас возвышались над палубой эсминцев и гражданских судов. Не шли по морю – ползли словно по тоннелю. Каждый метр давался с чудовищным напряжением, изматывая нервы командам, сминая броню кораблям.

К полуночи, наконец, вожделенное совершилось. «Передовые» колонн вышли к траверзу Толбухинского маяка, а вскоре, освящённый луной и звёздами, передо мной открылся золочёный купол Кронштадтского Морского собора. Весть с мостика мгновенно разнеслась по судам, скользя к трюмам от радиорубок. Узнав о приближении цели, замученные изнурительным трудом, люди вздохнули с облегчением, словно набрались свежих сил. Пугающие ледяные торосы под бронированными бортами вдруг застучали для нас победным грохотом, а на мачтах боевых кораблей, вновь торжествующе заполыхал андреевский флаг.

В пять вечера передовой «Петропавловск» миновал траверз Большого Кронштадтского рейда. Ещё часом позже флот оставил Кронштадт за кормой.

Вскоре показался Васильевский остров и вместе с ним, о чудо, свободная водная полоса – прибрежный фарватер, пробитый питерскими ледоколами между торговым столичным портом и устьем Большой Невы.

В преддверии схватки три колонны выстроились в одну. Избитые сверхдредноуты, с мятой броней и потерявшие ход, вышли в конец походного ордера. Впереди, обогнав ледоколы, линкоры и транспортные суда, теперь шли быстроходные крейсера. Первыми – «Рюрик», «Макаров», затем «Олег» и «Баян».

Замыкали передовую партию устаревшие «Аврора» с «Дианой». Мы с Непениным перебрались на «Аврору» – старый рейдер, весь путь из Ревеля шедший в конце походного строя, а потому наименее пострадавший от битвы со льдом. Наименее боеспособная по сравнению с прочими военными кораблями, она должна была стать моим штабом. На клотике ее мачты над серым морем и городом взвился штандарт Императора.

В одиннадцать ночи действующий флагман Балтфлота бронепалубный крейсер-разведчик I ранга «Рюрик» пересёк бронированным форштевнем условную границу Санкт-Петербурга.

Императорский флот бесшумно входил в бунтующую столицу.

15 марта 1917 года.

Дворцовая набережная

Чёрными глыбами, корабли вползали в Неву. Движение их казалось мне медленным, однако для царящего вокруг неспешного века скольжение стальных туш было скорым необычайно. Электричество в Петрограде отсутствовало уже месяц, а потому в домах вдоль Набережной и Галерной горели освещённые лучиной окошки. Жители наверняка заметили наш визит. Возможно, некто расторопный из сочувствующих революции обывателей уже спешил предупредить моего врага о приходе эскадры. Только вот некого было предупреждать в этот час!

Теоретически, революционная Дума заседала всю ночь и, действительно, кто-то из депутатов толкался в Таврическом до утра. Однако министры Временного правительства, от которых зависело сейчас все, в сей поздний час находились в собственных роскошных квартирах преуспевающих банкиров, заводчиков или дворян. Бдительность мятежного гарнизона также соответствовала представлениям «солдат революции» о воинской дисциплине. Оставшихся в живых офицеров заставляли согласовывать приказы с «Комитетом избранных депутатов», не только полковых, но даже батальонных и ротных. Каждый боец мог пристрелить командира любого ранга без разговоров за косой взгляд. В этих условиях речь о дисциплинарных взысканиях, послушании и субординации, разумеется, не велась совершенно. Дозорных с грехом пополам выставляли, но занимались дозоры и патрули в основном грабежами прохожих и мародёрством в ближайших домах и лавках. Пока царские корабли выходили к траверзу Зимнего дворца, большая часть гарнизонных войск почивала или пьянствовала в бараках.