Аглая и 12 тайн

Илья Шалимов

Аглая и 12 тайн

Краткое досье

Аглая Викторовна Разумовская: частный детектив. Женщина лет 30-35, с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, острым умом и удивительной способностью "чувствовать" события задолго до их наступления. Внешне может выглядеть несколько эксцентрично, но ее манеры выдают аристократическое воспитание. Часто говорит метафорично, с философским подтекстом.

Петр Сергеевич Орлов: молодой журналист, рассказчик и помощник Аглаи Викторовны. Около 25 лет, энергичный, любознательный, с хорошими журналистскими навыками, но пока еще наивный в плане тонкостей криминального мира. Является восхищенным учеником Аглаи.

Шепот старых стен

Стоял промозглый октябрьский вечер. Холодный ветер, словно невидимый хищник, цеплялся за пальто, заставляя ежиться даже видавшего виды Петра Сергеевича Орлова. Он стоял на пороге старинного особняка, чьи окна, как пустые глазницы, взирали на обледенелый тротуар. На этот раз Аглая Викторовна Разумовская, его наставница и, по совместительству, самый необычный частный детектив, которого Петру когда-либо доводилось встречать, обратилась к нему с просьбой о помощи. Необычной просьбой – не расследовать, а скорее, присутствовать.

"Петр, – голос Аглаи Викторовны, всегда спокойный и мелодичный, казалось, звучал прямо в его голове, хотя она находилась в другом городе, – сегодня ночью в доме номер семнадцать по улице Искусств произойдет нечто. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто будь там. С рассветом. И если увидишь, что кто-то… уходит, не мешкая, вернись ко мне".

Петр, как всегда, был озадачен. Аглая Викторовна обладала даром, который он сам не мог объяснить. Он не был ясновиденьем в привычном понимании, скорее, это было сгустком невероятной логики, основанной на неосязаемых деталях, коллективного бессознательного и, как она сама любила говорить, "шепоте старых стен". Она могла предсказывать события – не всегда точно, но с пугающей закономерностью.

И вот, поздним вечером, Петр стоял перед тем самым особняком. Перед ним, как на шахматной доске, расстилалось будущее, которое он должен будет наблюдать. Хозяином дома был известный коллекционер антиквариата, пожилой и эксцентричный Иван Николаевич Соколов. Несколько дней назад его племянник, молодой человек по имени Виктор, затеял с ним спор о подлинности редкой картины XVII века. Виктор, как поговаривали, отличался вспыльчивым нравом и внушительными долгами.

Петр, следуя инструкции Аглаи, проник в дом через черный ход, который, к его удивлению, оказался неплотно закрыт. Внутри царил полумрак, пахнущий пылью, старым деревом и восковой полиролью. Огромные луковицы старинных торшеров тускло освещали гостиную, где, казалось, время остановилось. Огромные часы с кукушкой застыли на половине двенадцатого.

Петр устроился в тени массивного кресла, наблюдая за окружающей обстановкой. Он чувствовал себя не просто наблюдателем, а частью какой-то зловещей игры. Где-то наверху скрипнула половица. Сердце Петра забилось чаще.

"Тишина, – прошептала Аглая Викторовна через несколько часов, – самая обманчивая из всех звуков. Она может скрывать собой как пустоту, так и рождение катастрофы. Важно не то, что слышно, а то, что не слышно".

И тут Петр услышал. Не стук, не крик, а глухой, вязкий звук, словно что-то тяжелое ударилось о паркет. Звук исходил из кабинета Ивана Николаевича. Петр, забыв о приказе Аглаи не вмешиваться, бросился туда.

Кабинет был погружен в полумрак. На полу, раскинув руки, лежал Иван Николаевич. Рядом, окровавленный, валялся тяжелый бронзовый канделябр. У двери стоял Виктор, бледный, с диким блеском в глазах. При виде Петра он лишь мотнул головой: "Я не хотел… он спровоцировал!".

Петр, несмотря на шок, вспомнил слова Аглаи: "Если увидишь, что кто-то… уходит, не мешкая, вернись ко мне". Он понял. План был не в том, чтобы поймать преступника, а в том, чтобы убедиться в его присутствии.

"Я не буду мешать вашему театру, – сказал Петр, глядя на Виктора, – но я должен сообщить. Аглая Викторовна уже всё знает".

В глазах Виктора мелькнул страх, но тут же сменился растерянностью. Он был готов к полиции, но не к этому.

Когда Петр вернулся к Аглае Викторовне, она уже ждала его на пороге своей скромной квартиры, окутанной ароматом черного чая и старых книг.

"Виктор, – сказала она, разливая чай, – верил, что кража картины – единственный выход. Он не предвидел, что его гнев, как бумеранг, вернется к нему самому. Иногда, Петр, самое важное – это не увидеть будущее, а понять причину, по которой оно стремится воплотиться".

Она улыбнулась, и в ее глазах читалось что-то большее, чем просто знание. Это было понимание человеческой природы, ее слабостей и пороков, которые, как старые стены, хранят множество тайн.

"Вот так, Петр, – закончила она, – мир – это огромная мозаика. А мы с тобой – только те, кто ищет недостающие кусочки. Но иногда, чтобы найти их, нужно просто прислушаться к тишине. Ведь именно в ней шепчут старые стены".

Тайна затуманенного канала

Санкт-Петербург, 1888 год. Город, окутанный туманами и тайнами, дышал размеренным, но тревожным ритмом. Золотая осень уступала место промозглой петербургской сырости, а дни становились короче, словно предвещая скорое наступление зимних холодов и, как всегда, зимних преступлений.

В небольшой, но изысканно обставленной квартире на Каменноостровском проспекте, где воздух был пропитан ароматом крепкого чая и старых книг, царила атмосфера напряженного ожидания. Аглая Викторовна Разумовская, частный детектив с репутацией, окутанной ореолом мистицизма и невероятной проницательности, задумчиво смотрела в окно. Ее серо-голубые глаза, обычно полные живого огня, сейчас были обращены куда-то вглубь собственных мыслей, словно искали ответы в затерянных уголках сознания. Изгиб ее тонких губ выражал скорее предчувствие, чем печаль.

"Петр Сергеевич", – произнесла она, ее голос, мелодичный, но с легкой хрипотцой, нарушил тишину, – "Чувствуете? Воздух наэлектризован. Небо смотрит на нас с какой-то особой, предвещающей беду тревогой".

Петр Сергеевич Орлов, молодой журналист, чья энергия казалась неиссякаемой, а любопытство – безграничным, вскочил со своего места. Он находился в квартире Аглаи Викторовны не впервые, но каждый раз его восхищение перед ней лишь возрастало. Он был ее верным учеником, восхищенным исследователем ее блестящего, хоть и порой столь загадочного, ума.

"Аглая Викторовна, я чувствую лишь приближение дождя", – улыбнулся он, – "Но, признаюсь, ваши слова всегда заставляют меня искать скрытый смысл. Что-то произошло?"

Аглая Викторовна обернулась, ее наряд, хотя и несколько эклектичный, излучал несомненную элегантность. Она носила платье из темно-зеленого бархата, которое, казалось, сливалось с ее глазами, и украшения, скорее символические, чем роскошные.

"Небо может предвещать лишь дождь, Петр Сергеевич", – ответила она, – "Но человеческие сердца, подобно неспокойным водам, часто отражают бури, которые еще не начались. На Фонтанке, словно утопая в и без того мутной воде, что-то произошло. Что-то, что будет иметь отзвук, куда более значительный, чем может показаться на первый взгляд".

Она подошла к своему письменному столу, на котором лежали разрозненные документы, карты города и стеклянные пузырьки странных, порой настораживающих оттенков. Среди них была свежая газета, перевернутая вверх ногами.

"Дело о 'Затуманенном Канале', как его успели окрестить наши газетчики", – продолжила Аглая Викторовна, – "Кажется, оно не так просто, как представляется. Молодой человек, Александр Петрович Воронцов, найден в водах Фонтанки. Официальная версия – несчастный случай. Утонул, видимо, в состоянии сильного опьянения".

Петр Сергеевич нахмурился. "Но в статье говорится, что господин Воронцов был известен своей умеренностью, а на момент происшествия у него не было никаких признаков алкогольного опьянения. И, что более странно, при нем не нашли кошелька, хотя, как известно, именно вечер, предшествующий его гибели, был посвящен карточной игре с сомнительными личностями".

"Вот именно, Петр Сергеевич", – кивнула Аглая Викторовна, – "Именно это 'но', это несоответствие, и порождает тень. Тень, которая, подобно туману над каналом, скрывает истину. Мне кажется, этот 'несчастный случай' – лишь тщательно продуманная завеса".

Она взяла с прикроватного столика небольшой, изящный револьвер, который, несмотря на свою красоту, излучал ауру опасности. "Именно поэтому нам следует отправиться на Фонтанку. Не для того, чтобы искать тело – его уже нашли. А для того, чтобы искать те самые детали, которые ускользнули от взгляда полиции, уставшей от рутины и привыкшей к типовым объяснениям".

Мост через Фонтанку казался серым и унылым, как и серое, низкое небо над ним. Холодный ветер трепал плащи прохожих, а вода в канале, мутная и темная, не вызывала никаких приятных ассоциаций. Петр Сергеевич, несмотря на свой юношеский задор, ощущал гнетущую атмосферу этого места.

"Представьте себе", – начала Аглая Викторовна, оглядывая место происшествия, – "Молодой человек, не склонный к пьянству, уходит из карточного клуба. Его находят на следующее утро в воде, без денег, с признаками, которые, казалось бы, противоречат всем обстоятельствам. Полиция, как всегда, спешит поставить точку. Но где же она, эта точка? Я вижу лишь многоточие".

Она присела на влажную от сырости скамью, словно погруженная в медитацию. Ее взгляд скользил по поверхности воды, по редким прохожим, по мрачным фасадам зданий, выстроившихся вдоль набережной.

"Что известно о карточной игре?" – спросила она, обращаясь к Петру Сергеевичу, который уже успел расспросить немногочисленных свидетелей и полицейских, находившихся на месте.

"Игра проходила в трактире 'У Черной Кошки'", – доложил Петр Сергеевич, – "Александр Петрович Воронцов был там с тремя знакомыми, которых, как выяснилось, он видел впервые. Все они – люди сомнительной репутации, которые, по слухам, занимаются темными делами. Один из них, некий Моисей Коган, имеет связи с криминальным миром".

"Моисей Коган", – повторила Аглая Викторовна, словно пробуя имя на вкус. – "Звучит как вывеска на лавке, торгующей украденными бриллиантами. А остальные?".

"Один – мелкий шулер, представленный как Иван Петрович Головин, другой – бывший кадет, ныне живущий на случайные заработки, Николай Андреевич Сомов. И, наконец, четвертый, наиболее загадочный – человек, которого представили как 'просто друг', но никто не знал его имени, только то, что он был из иностранных гостей".

"Иностранный друг", – задумчиво произнесла Аглая Викторовна. – "Как удобно. Не нужно связывать его с местными порядками. А когда именно закончилась игра?"

"Приблизительно в два часа ночи", – сообщил Петр Сергеевич. – "Воронцов, по словам свидетелей, почувствовал себя плохо и вышел на улицу, чтобы подышать воздухом. С тех пор его никто не видел".

"Плохо себя почувствовал", – усмехнулась Аглая Викторовна. – "Весьма удобно. В два часа ночи, человек, который, казалось бы, весело проводил время, внезапно ощущает недомогание и исчезает, чтобы утонуть в ближайшем канале? Это все равно, что утверждать, что снег летом – естественное явление".

Она поднялась, ее взгляд остановился на небольшой, неприметной двери, ведущей в один из прилегающих дворов. "Петр Сергеевич, эта история пахнет не только водкой, но и чем-то гораздо более едким. Пойдемте. Возможно, истина скрывается не в глубине канала, а в тенистой нише, где преступник оставил свой след".

Трактир "У Черной Кошки" предстал перед ними как мрачное, обшарпанное заведение, где даже воздух казался пропитанным запахом дешевого спиртного и несбывшихся надежд. Внутри царила полумгла, освещаемая тусклыми лампадами. Аглая Викторовна, с присущей ей грацией, прошла сквозь толпу пьяных завсегдатаев.

"Мы ищем Моисея Когана", – обратилась она к трактирщику, массивного мужчине с красным, грубым лицом.

Трактирщик, неохотно оторвавшись от своих дел, проворчал: "Коган? Он здесь не бывает. А если и бывает, то не для того, чтобы болтать с дамами".

"В таком случае, мой друг", – Аглая Викторовна едва заметно улыбнулась, – "придется вам стать нашим информатором. Нам известно, что он был здесь той ночью. Участвовал в карточной игре с господином Воронцовым. Где его искать, если не здесь?".

Трактирщик, почувствовав намек на неприятности, вздрогнул. "Ну… он иногда бывает у одной мадам, на Литейном. В доме номер 47, квартира 12. Но туда просто так не попадешь".

"Для нас, Петр Сергеевич, нет ничего 'просто так'", – сказала Аглая Викторовна, когда они вышли из трактира. – "Литейный проспект, дом 47. Интересно, что за мадам принимает у себя таких гостей, как господин Коган, да еще и с 'иностранным другом'".

Дом на Литейном проспекте, 47, выглядел весьма респектабельно, но квартира 12, куда они направились, казалась другой. Дверь была скрипучей, а комната, в которую они попали, была заставлена восточными коврами, курительными трубками и мебелью, явно не петербургского происхождения. В воздухе витал запах ладана и чего-то сладковатого, дурманящего.

"Кажется, мы попали в притон", – прошептал Петр Сергеевич, оглядываясь.

"Не совсем, мой дорогой", – ответила Аглая Викторовна, ее взгляд изучал каждую деталь. – "Это скорее место, где люди ищут забвения. Или, возможно, совершают дела, которые не хотят видеть под светом дня. А где же господин Коган?".

Из дальнего угла комнаты вышел невысокий, суетливый мужчина с редкой бородкой и хитрыми глазами. Это был Моисей Коган.

"Здравствуйте, мадам", – начал он, его голос был подобострастным. – "Чем могу быть полезен?".

"Мы осведомлены о вашей вчерашней игре с господином Воронцовым", – прямо заявила Аглая Викторовна. – "И нас интересует, что произошло после того, как он покинул трактир".

Коган засуетился, его глаза забегали. "Я… я ничего не знаю. Он ушел, и все. Я тут же отправился домой. Мне было неинтересно, что с ним стало".

"Неинтересно?" – Аглая Викторовна подошла к нему ближе, ее голос стал тише, но в нем появилась сталь. – "Но ведь именно его отсутствие принесло вам, как я понимаю, некую выгоду. У вас в руках, как мне кажется, был какой-то предмет, принадлежавший ему".

Петр Сергеевич, следуя ее намеку, внимательно осматривал комнату. Его взгляд остановился на небольшом, изящном портсигаре, который лежал на столике, рядом с курительными принадлежностями. Портсигар был украшен тонкой гравировкой.

"Этот портсигар", – сказал он, указывая на него. – "По описанию, он принадлежал господину Воронцову".

Коган побледнел. "Это… это не так. Я нашел его на улице".

"Нашли?" – Аглая Викторовна подняла бровь. – "Интересно. И как же вы оказались вместе с ним, когда господин Воронцов 'внезапно почувствовал себя плохо' и вышел на улицу?".

Угол улицы, где, по словам полиции, был найден господин Воронцов, казался ничем не примечательным. Но Аглая Викторовна, с ее обостренным чувством деталей, заметила то, что ускользнуло от других. Небольшой, едва заметный след на мокром асфальте.

"Петр Сергеевич", – позвала она, – "Обратите внимание. Здесь, кажется, тащили тело. И несли его в сторону канала".

Она присела на корточки, изучательно осматривая след. "Смотрите, здесь есть небольшой след от каблука. Не такой, как у господина Воронцова, который носил более мягкую обувь. Это след от острого, тяжелого ботинка. И, как мне кажется, след от чего-то, что волокли по земле. Возможно, веревки".

"Но как же тогда он оказался в воде?" – спросил Петр Сергеевич.

"Воразумеется, его не просто утопили", – ответила Аглая Викторовна. – "Его убили. А затем, чтобы создать видимость несчастного случая, сбросили в канал. Его одежда, его портсигар – все это было сделано, чтобы запутать следы. Я думаю, что 'иностранный друг' сыграл здесь не последнюю роль".

Она поднялась, ее взгляд был устремлен на мутную воду. "Этот 'иностранный друг', как я полагаю, был либо сообщником Когана, либо тем, кто его нанял. Его цель – деньги. А смерть Воронцова – лишь средство достижения этой цели. Возможно, он задолжал Когану крупную сумму, или же его смерть была выгодна кому-то еще".

Расследование продолжалось. Аглая Викторовна, следуя своей интуиции, обратила внимание на мелкие детали, которые, казалось бы, не имели никакого отношения к делу. Отсутствие следов борьбы на теле Воронцова, странное поведение свидетелей, внезапное исчезновение "иностранного друга".

Она вспомнила, что на столе Когана, помимо портсигара, лежала брошюра на иностранном языке. Петр Сергеевич, обладавший знанием нескольких языков, смог перевести ее. Это был каталог редких антикварных изделий.

"Так вот оно что!" – воскликнула Аглая Викторовна. – "Господин Воронцов был не просто игроком. Он был коллекционером. И, как я подозреваю, у него была какая-то ценная вещь, которую желал заполучить Коган".

Петр Сергеевич, погруженный в изучение каталога, вдруг воскликнул: "Аглая Викторовна! Здесь есть фотография… антикварной шкатулки, которая, возможно, принадлежала Воронцову. И, судя по описанию, она действительно очень ценная".

"Шкатулка…" – задумчиво повторила Аглая Викторовна. – "Вот где, вероятно, кроется истинная причина. Коган, желая завладеть шкатулкой, заманил Воронцова в ловушку. И, как всегда, в таких случаях, на помощь приходит 'иностранный друг', чтобы помочь скрыть следы преступления".

Используя свои связи, Аглая Викторовна выяснила, что "иностранный друг" действительно являлся известным контрабандистом, специализирующимся на краже и перепродаже антиквариата. Используя его имя, они смогли выманить Когана, который, почувствовав, что его загнали в угол, попытался бежать.

В ходе допроса, под давлением неоспоримых улик, Коган признался. Он действительно хотел завладеть шкатулкой, которая, по его словам, была "очень ценной". Воронцов, будучи в состоянии легкого опьянения, вышел прогуляться, и Коган, воспользовавшись моментом, напал на него, ударив по голове. Затем, с помощью своего подельника, он сбросил тело в канал.

"Но почему вы не взяли шкатулку?" – спросила Аглая Викторовна.

"Я… я боялся, что она будет уликой", – пролепетал Коган. – "Она была слишком приметной".

Шкатулка была найдена в дальней комнате квартиры Когана, спрятанная под половицей. Она действительно оказалась ценным антикварным изделием, украшенным редкими самоцветами.

Затуманенный канал вновь погрузился в свою привычную серость. Но для Аглаи Викторовны и Петра Сергеевича он теперь был символом того, как легко истина может быть скрыта под слоем лжи и обмана.

"Вы видите, Петр Сергеевич", – сказала Аглая Викторовна, когда они покидали место преступления, – "Мир полон теней. И чтобы увидеть свет, нужно смотреть туда, где эти тени наиболее густы. Преступление – это всегда история. И задача детектива – прочитать эту историю, даже если она написана на забытом языке, чернилами, скрытыми от глаз".

Петр Сергеевич, вдохновленный и немного потрясенный, кивнул. Он знал, что еще много таких 'затуманенных каналов' ждут их впереди, и каждый из них будет очередным уроком в школы частного детектива, где его наставницей была сама Аглая Викторовна Разумовская. И он был готов учиться.

Тайна Серебряного Веера

Небо Санкт-Петербурга, обычно уныло-серое, сегодня было окрашено в непривычно багряные тона. Закатное солнце, пробиваясь сквозь пелену клубящихся туч, бросало на мокрые мостовые причудливые, зыбкие тени. В такие вечера город, казалось, затаивал дыхание, готовясь к новым загадкам. Аглая Викторовна Разумовская, как всегда, чувствовала этот особенный пульс города. Сидя у окна своей квартиры на Каменноостровском проспекте, она, скрестив тонкие пальцы, наблюдала за медленным течением экипажей, отражавшихся в лужах, как в темных зеркалах.

«Суета, Петр Сергеевич, – проговорила она, не оборачиваясь. – Суета, подобная панике стаи воробьев перед грозой. Неужели вы думаете, что в этом хаосе можно найти истину? Истина, как правило, прячется в тишине, в недосказанности, в тех трещинах, которые обычные глаза не замечают».

Петр Сергеевич Орлов, молодым, но уже опытным журналистом, с восхищением взглянул на свою наставницу. Аглая Викторовна, с ее пронзительными серо-голубыми глазами, казалось, читала мысли города, а возможно, и мысли тех, кто этот город населял. Несмотря на некоторую эксцентричность в выборе одежд, в ее манерах всегда чувствовалась печать аристократического воспитания, а речь ее, часто метафоричная, наполненная философским подтекстом, завораживала.

«Но, Аглая Викторовна, – возразил Петр, – разве не в суете иногда кроются самые яркие истории? Не в столкновении мнений, не в погоне за чем-то ускользающим рождаются сюжеты, которые потом заставляют людей думать, чувствовать?»

«Истории, Петр Сергеевич, – усмехнулась Аглая, – это лишь тени, отбрасываемые событиями. Наша задача – увидеть само событие, а не его отражение. И сегодня, я чувствую, нас ожидает именно такое событие. Нечто… хрупкое, но в то же время обладающее силой расколоть устоявшийся порядок».

Телефон, стоявший неподалеку, на полированном дубовом столике, зазвонил. Короткий, резкий звук нарушил вечернюю тишину. Аглая Викторовна поднялась, ее движения были легки и бесшумны, словно у кошки. Сняв трубку, она выслушала собеседника, слегка склонив голову.

«Да, милостивый государь, я вас слушаю… Понятно… Убийство? В столь… изысканной обстановке? Это интригует. Адрес, говорите? Прекрасно. Мы будем через полчаса. Мы – это мисс Разумовская и мой скромный помощник, мистер Орлов».

Положив трубку, Аглая Викторовна повернулась к Петру. На ее лице играла легкая, едва заметная улыбка.

«Похоже, Петр Сергеевич, наш вечер не будет скучным. Пойдемте, нас ждет весьма… деликатное происшествие. Говорят, совершено убийство. И место действия, как мне кажется, придется вам по душе, если учитывать вашу склонность к описанию роскоши. Салон мадам Делимар, известной модницы и покровительницы искусств. Весьма примечательно».

Салон мадам Делимар, расположенный в одном из старинных особняков на Миллионной улице, производил неизгладимое впечатление. Тяжелые бархатные портьеры, резная мебель, картины известных мастеров, тонкий аромат дорогих духов, смешанный с запахом сигар – всё говорило о немыслимом богатстве и утонченном вкусе хозяйки. Но сегодня великолепие было омрачено.

Возле массивной хрустальной люстры, под которой, по всей видимости, и произошло самое страшное, стоял небольшой круг людей. Их лица были бледны, а взгляды полны ужаса и недоумения. Полиция, представленная здесь молодым, но уже успевшим зарекомендовать себя следователем, господином Белозеровым, уже приступила к осмотру места происшествия.

«Мисс Разумовская, – проговорил Белозеров, заметив появившихся гостей. – Рад вас видеть. Хотя, признаюсь, обстоятельства не располагают к радости. Вы, как всегда, оказались проницательнее многих. Мы как раз собирались вам позвонить. Это… весьма запутанное дело».

Аглая Викторовна кивнула, ее взгляд скользил по деталям комнаты, по выражению лиц присутствующих, по едва заметным следам, которые могли бы ускользнуть от менее внимательного наблюдателя.

«Запутанное, говорите, господин следователь? – мягко произнесла она. – Или просто неудобное? Удобные убийства, знаете ли, случаются редко. Обычно они рождаются из хаоса страстей, а хаос редко бывает причесанным и элегантным».

Жертвой оказался господин Алексей Трофимов, видный финансист, известный своей эксцентричностью и связями в высшем свете. Он лежал на персидском ковре, его тело было покорежено. В его руке, сжатой так, что пальцы побелели, виднелся осколок чего-то стеклянного. Орудие убийства, как предположил Белозеров, – тяжелая, инкрустированная самоцветами ваза, стоявшая неподалеку, была разбита.

«Что мы имеем, monsieur Орлов?» – беззвучно спросила Аглая, бросив взгляд на Петра.

Петр, уже успевший осторожно обойти место преступления, шепнул: «Судя по всему, удар пришелся сзади, господин Трофимов, видимо, сильный. На его лице нет следов борьбы, что странно. И этот осколок… похоже, он пытался им защититься, или, возможно, это часть чего-то, что было у него в руке до удара».

Аглая Викторовна медленно подошла к телу, ее взгляд остановился на руке погибшего. Она осторожно, не касаясь, рассмотрела осколок. «Это не стекло, Петр Сергеевич. Это… перламутр. И, судя по тонкости работы, это часть веера. Серебряного веера, если быть точнее».

Присутствующие в комнате – мадам Делимар, ее молодая любовница, певица Лидия, и некий господин Сомов, партнер Трофимова по бизнесу, – переглянулись.

«Веер? – переспросила мадам Делимар, ее голос дрожал. – Алексей никогда не пользовался веерами. Он был… мужчиной в полном смысле этого слова. Да и откуда здесь взяться серебряному вееру? Мои гости предпочитают более… современные аксессуары».