Сага о Двух Закатах

— Я понял, — сказал Юкио. — Я постараюсь высыпаться.

Кабояси кивнул, и на секунду его суровое лицо смягчилось — так быстро, что Юкио не был уверен, не почудилось ли ему.

— Хорошо. Спускайся. Не заставляй себя ждать.

Он ушел. Шаги его затихли в лестничном пролете — ровные, неторопливые, уверенные.

Юкио закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он прошел к столу, проверил ящик. Папки были на месте. Ключ от ящика — в кармане. Письмо — там же. Всё спрятано. Всё в порядке.

Он посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее в прихожей. Лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, китель помят. Он провел руками по волосам, поправил воротник, одернул полы. Выглядел он так, как выглядит человек, который провел ночь не во сне, а в размышлениях о вещах, которые не должен был знать.

Но это было правдой. И с этим нужно было жить.

Он взял ключи, вышел в коридор, закрыл дверь. Спускаясь по лестнице, чувствовал, как папки, оставленные в ящике стола, тянут его назад, к себе, напоминая, что они там, ждут. Но он не обернулся. Нельзя было показывать, что он несет с собой что-то, что не влезает в портфель и не помещается в карманах.

У подъезда стояла черная машина — Nissan President, полированная, с затемненными стеклами, номерной знак имперской администрации. Рядом с машиной, опершись на дверцу, курил водитель — пожилой японец с лицом, изрезанным морщинами, и спокойными, ничего не выражающими глазами.

— Господин Танака? — спросил он, выбрасывая сигарету.

— Да.

— Садитесь. Господин губернатор уже в администрации.

Юкио сел на заднее сиденье. Кожа была прохладной, гладкой, пахло чем-то дорогим, казенным, безликим. Машина тронулась плавно, почти неслышно, и город поплыл за окном — утренний, серый, деловой. Люди спешили на работу, грузовики везли товары, на рынках уже торговали, выкрикивая цены на русском, корейском, китайском, японском.

Юкио смотрел на них и думал о том, что никто из этих людей не знает о проекте Цутомо. Не знает, что где-то на Сахалине, возможно, до сих пор хранятся образцы агента, способного уничтожить целый город. Не знает, что человек, который хочет стать губернатором, готов был использовать это оружие. Не знает, что империя, которой они служат, построена на крови, которая не высохнет еще поколениями.

Они просто жили. Работали. Торговали. Растили детей. И, может быть, это было правильнее, чем знать. Или нет. Он не знал. Он больше ничего не знал наверняка.

Машина остановилась у здания администрации. Водитель вышел, открыл дверь.

— Господин Танака, мы приехали.

Юкио вышел. Утренний воздух был холодным, пах морем и выхлопными газами. Над зданием реял имперский флаг — багровый, с хризантемой, развевающийся на ветру, как всегда.

Он поднялся по ступеням, миновал охранников, которые уже узнавали его и кивали, миновал вестибюль, где сновали чиновники с папками, поднялся на свой этаж. В коридоре его ждал Кэнтаро, младший сотрудник, с лицом, раскрасневшимся от волнения.

— Господин Танака! — он поклонился, едва не уронив стопку бумаг, которую держал в руках. — Господин Кабояси просил передать, чтобы вы зашли к нему, как только прибудете. У него для вас поручение.

Юкио кивнул.

— Сейчас зайду.

Он прошел в свой кабинет, закрыл дверь. Вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на стол — вчерашние папки, неразобранные вещи, коробка с пельменями, калькулятор отца. Всё на месте. Всё как вчера. Но мир изменился.

Он достал из кармана ключ, посмотрел на него. Маленький, металлический, холодный. За ним — правда, которую он нашел в архиве. Правда о деде, об отце, об империи. Правда, которая теперь была с ним всегда.

Он спрятал ключ обратно, поправил китель, вышел в коридор.

Дверь кабинета Кабояси была открыта. Губернатор сидел за столом, перед ним лежали карты, какие-то бумаги, чашка чая остывала на краю. На стене, там, где вчера висел свиток с иероглифом «Ва», сегодня висела другая каллиграфия: «Познай себя, и ты познаешь мир».

— Входи, Танака, — сказал Кабояси, не поднимая головы. — Садись.

Юкио вошел, сел напротив. Кабояси поднял глаза, и взгляд его был спокойным, изучающим, как у человека, который смотрит на карту перед решающим ходом.

— Выспался? — спросил он.

— Немного, — честно ответил Юкио.

Кабояси усмехнулся — коротко, сухо.

— Ничего. Выспишься потом. Работы много.

Он подвинул к Юкио стопку бумаг.

— Вот. Сводки по порту за прошлую неделю. Списки назначений в приморских районах. Отчет по продовольственным запасам. Твоя задача — изучить, сделать выводы, подготовить предложения. К концу недели я жду твой первый доклад.

Юкио взял бумаги. Обычные. Рабочие. Такие же, как вчера.

— И еще, — Кабояси помолчал, глядя куда-то в сторону, на карту, висящую на стене. — Полковник Танако вышел на связь. Он уже в Сибири. Пока ничего не нашел, но...

Он замолчал, и в тишине этой Юкио почувствовал то, что не было сказано. Танако искал завещание Петра. То самое, копия которого лежала сейчас в ящике его стола. То, которое перевел его дед.

— Будем надеяться, что он найдет то, что ищет, — сказал Кабояси, и голос его был спокоен, но в спокойствии этом чувствовалась тяжесть. — Или не найдет. Иногда лучше не находить.

Он посмотрел на Юкио, и на секунду между ними повисло что-то — не вопрос, не ответ, а просто молчаливое понимание. Или Юкио показалось. Или он хотел, чтобы ему показалось.

— Можешь идти, — сказал Кабояси, возвращаясь к своим бумагам. — Работай.

Юкио встал, поклонился, вышел. В коридоре он остановился, прижимая к груди стопку отчетов, и почувствовал, как в кармане лежит ключ — маленький, металлический, тяжелый.

Он вернулся в свой кабинет, сел за стол. Открыл первую папку — портовые сводки, цифры, названия судов, объемы грузов. Обычная работа. Та, ради которой его привезли сюда.

Но где-то в ящике стола, запертые на ключ, лежали другие бумаги. Бумаги, которые могли всё изменить.

Юкио взял ручку, открыл блокнот и начал работать. Цифры, фамилии, отчеты. Город ждал. Живые люди ждали. И, может быть, в этом — в работе, в понимании, в умении видеть не только правду, но и то, что после правды — было его настоящее дело.

А остальное... остальное придет позже. Когда он будет готов. Когда придет время.

Юкио работал, и за окном вставало солнце над городом, который не забыл своего имени. Городом, который теперь стал его городом. С его правдой. С его вопросами. С его надеждой.

Глава 3 Москва

Глава 3 Москва

Готтенбург — так теперь называлась Москва. Имя дали в честь древнего города готов, подчеркивая связь новой империи с древними германскими корнями. Но старые названия не умирали легко. В кулуарах, в казармах, в прокуренных штабных комнатах город продолжали называть по-старому. Москва. Это имя висело в воздухе, как пар над замерзшей рекой, — неистребимое, живучее, опасное.

Машина — черный *Mercedes-Benz 300*, бронированный, с затемненными стеклами и флажком Финской группы на крыле — медленно пробиралась по заснеженным улицам. Эрих Йегер сидел на заднем сиденье, рядом с генералом Яхом, и смотрел в окно.

Город был чужим. Даже после десяти лет он оставался чужим. Широкие проспекты, сталинские высотки, которые так и не достроили до конца, теперь стояли с облупившейся штукатуркой, с выбитыми окнами, с немецкими флагами, свисающими с балконов, как язык побежденного города, который не сдавался. Над Кремлем — или тем, что от него осталось, — реяло знамя Рейха: черный крест на белом поле, в центре — стилизованный орел, держащий свастику. Русские называли его по-своему, но Йегер не знал их слов. И не хотел знать.

Генерал Ях сидел справа, разглядывая карту, разложенную на коленях. Финн. Наемник, как говорили в штабе, но Йегер знал, что это не так. Ях был из тех, кто верил. Верил в новый порядок, в очищение Европы, в то, что они делают правильное дело. Такие были опаснее любых наемников. Им нельзя было сказать, что операция провалилась, что партизан в Москве больше, чем немцев, что город не сдается даже после того, как его переименовали.

— Доклад доставлен? — спросил Ях, не поднимая глаз от карты.

— Да, генерал, — ответил Йегер. — Лагерь в районе старых складов. Около трехсот человек. Русские, несколько евреев, трое китайцев. Вооружены: пулеметы Дегтярева, автоматы Шпагина, гранаты. Ждали приказа из центра.