Купец из чужого века. Том 1

Илья Игнатов

Купец из чужого века. Том 1

Глава 1. Чужая опись

— Дом тоже придётся освободить, Анна Михайловна. Не один склад.

Мужской голос доносился снизу. Говоривший не сердился, не повышал тона. Именно так у меня на прежней работе сообщали о решениях, которых ещё никто не принимал: спокойно, будто оставалось подобрать дату.

Я открыл глаза. Над кроватью висело потемневшее изображение бородатого человека с книгой. На потолке расходилась трещина. Возле окна стоял кувшин, а на спинке стула — мой пиджак. По крайней мере, так я подумал, пока не заметил высокий стоячий воротник.

Левая бровь пульсировала. Я потянулся к голове и увидел чужую руку: узкую, без моего старого ожога у большого пальца. На правом предплечье не оказалось шрама от железной ленты.

Меня звали Павел Руднев, и мне было тридцать восемь. Последние четырнадцать лет я занимался закупками. Ещё накануне стоял на обычном складе под белыми лампами и разбирался с недостачей.

— Павел Андреич, тут некомплект.

В накладной значилось сорок восемь коробок крепежа. На поддонах насчитали тридцать шесть. Водитель обещал довезти остальное завтра и просил подписать всё сразу.

— Завтра и примем остальное. Сейчас пишем, сколько привезли.

Я положил бумаги на ящик. Зазвонил отец. Он начал рассказывать про воду на даче, а водитель рядом уже связывался с диспетчером и совал мне телефон: пусть закупщик сам объяснит, что его не устраивает.

— Пап, давай потом. Я ещё на приёмке.

Отец сказал, что подождёт. Диспетчеру понадобилось больше объяснений. Я вернул водителю его телефон, на своём открыл сообщение отцу, набрал: «Пап, я через…»

Со стороны ворот ударил металл. Тяжёлая раздвижная створка дёрнулась, накренилась в проход. Грузчик застыл прямо перед ней. Я схватил его за рукав и рванул к себе. Он врезался в ящик, а я поскользнулся на мокром пороге.

Последним я увидел серый край створки. Меня ударило над левым глазом. Белые лампы качнулись, кто-то крикнул моё имя, и всё пропало.

Здесь не было телефона.

— Николай Петрович нездоров, — произнесла женщина. — Вы знаете, что вчера случилось.

— Мы ему здоровья желаем. Но обстоятельства ведь от здоровья не зависят.

Я сел. Комната накренилась, и пришлось ухватиться за край постели. В маленьком зеркале над умывальником отразился молодой мужчина с серыми глазами. Тёмные волосы слиплись возле повязки. Он смотрел на меня с тем же ужасом, с каким я смотрел на него.

Я прижал пальцы к щеке. Человек в зеркале сделал то же самое. Отпустил — он тоже убрал руку. Я закрыл глаза, переждал головокружение и посмотрел снова. Отражение осталось чужим.

— Коля?

Дверь приоткрылась. Женщина лет под пятьдесят остановилась на пороге, придерживая юбку. Бледное лицо, аккуратно убранные волосы, ниточка на чёрном рукаве. Не нарядная вдова из кино. Усталая женщина, которая с утра уже успела поработать.

Она подошла и положила ладонь мне на лоб.

От неожиданности я отшатнулся. Ладонь застыла в воздухе.

— Где я? В какой больнице?

— Дома, Коля. Лежи. Я велела Платону Саввичу объяснить им, что сегодня нельзя.

— Кому?

Женщина посмотрела внимательнее.

— Зыков пришёл. От Степана Яковлевича.

Имена ничего не значили. Но тон означал хорошо знакомую беду.

Я попросил воды, выпил слишком быстро и закашлялся. Женщина подала полотенце. Я вытер подбородок и обнаружил на пальцах кровь: задел край повязки.

— Опять расковырял, — сказала она с такой усталой привычностью, что меня прошиб холодный пот.

В памяти снова скрежетнул металл. Я попытался удержать последний миг на складе, понять, как оказался в этой комнате. Вместо ответа пришёл приступ тошноты.

Женщина поддержала таз, пока меня выворачивало пустотой. Подождала, налила ещё воды. В её движениях не было колебания: когда-то она уже ухаживала за этим человеком, маленьким или взрослым, и знала, как поставить колено к кровати, чтобы он не упал.

Я собирался спросить, кто она. Не смог. Вопрос показался жестоким даже прежде, чем я понял причину.

— Удар сильный был? — спросил вместо этого.

— Семён говорит, сознание потерял. Зачем тебя одного туда понесло? Всё после, всё после, а как раз темно стало, решил смотреть.

Она ждала оправдания, с которым можно спорить. Я только кивнул.

На столике лежал отрывной листок с датой: 6 июня 1905 года. Несколько секунд я смотрел на него, ожидая, что цифры изменятся.

Я поднёс листок к глазам. Пальцы дрожали, и мелкие цифры расплывались.

— Какой сегодня год?

— Тысяча девятьсот пятый, Коля. — Женщина побледнела. — За доктором опять послать?

— А город?

— Нижний Новгород. Ты же дома.

Я отдёрнул край занавески. Под окном лошадь тянула телегу; возчик соскочил на землю и принялся поправлять сбрую. Снизу доносился спор, каждое слово было слышно в комнате. Голова закружилась, и я вернулся на кровать.

На вчерашних документах стоял 2026 год. Я помнил дорогу до склада, недостачу, звонок отца. Теперь у меня были чужие руки, а женщина называла меня Колей и уверяла, что на дворе 1905-й.

Внизу заскрипело перо.

— Что они пишут?

— Перечень имущества. Для предложения о покупке. Платон Саввич считает, что пора знать цену.

Я всё ещё не мог понять, что со мной произошло. Женщина теребила край рукава и смотрела на дверь. Внизу договаривались о продаже её дома, пока она держала таз у моей кровати.

— Покажите, что они составляют, — сказал я. Прочесть бумагу я пока мог.

Я поднялся. Женщина поддержала меня под локоть, и от этой привычной помощи стало страшнее, чем от зеркала. Она знала тело, в котором я стоял. Я не знал даже её имени.

Внизу пахло щами, пылью и железом. Из прохода были видны двор, раскрытые ворота и навес с тёмными ящиками. За столом сидел мужчина с гладкими усами. Возле него стоял пожилой человек в добротном потёртом сюртуке. Третий — худой, рыжеватый — держал складную мерку.

— Николай Петрович, — сказал усатый, вставая не до конца. — Я бы сам к вам поднялся.

— Зачем мерка?

— Обмеряем. Ничего окончательного.

Я взял верхний лист. Буквы были непривычными, некоторые слова приходилось читать по два раза. И всё же смысл складывался. Дом, складские строения, дворовое место. Ни печати, ни распоряжения властей. Частная бумага, в которой хозяину оставили место для подписи. И здесь был указан 1905 год.

— Вы пристав?

Усатый улыбнулся.

— Андрей Фёдорович Зыков. Перевозочное дело Степана Яковлевича. Мы с вами встречались.

— Тогда почему вы говорите об освобождении дома?

Пожилой кашлянул.

— Николай Петрович, речь о том, что при продаже следует обговорить срок. Ваш покойный батюшка всегда предпочитал определённость.

— Платон Саввич? — осторожно спросил я.

Он кивнул. В глазах мелькнула обида: хозяин будто проверял, помнит ли имя собственного приказчика.

Я прочёл лист до конца и положил его чистой стороной вверх.

— Сегодня ничего подписывать не буду.

— Это всего лишь подтверждение, что имущество осмотрено, — сказал Зыков.

— Значит, без него покупатель проживёт.

Он убрал улыбку.

— Двадцатого июня жить будет труднее. Две тысячи сто рублей, Николай Петрович. Степан Яковлевич не обязан ждать, пока вы оправитесь.

Я почувствовал, как женщина за моей спиной выпрямилась. Значит, он бил туда, где и без того болело.

— Кто говорит, что обязан? Я хочу увидеть обязательство.

Приказчик принёс книгу и папку. Документ с именем покойного отца Николая оказался настоящим в том единственном смысле, который я пока мог установить: его здесь признавали все. Я не стал разыгрывать юриста.

— Предложение о покупке оставьте. Ответ дам после счёта.

— Вы уже считали, — сказал Зыков. — В марте. И в апреле.

— Посчитаю ещё раз.

Он неторопливо собрал бумаги. Мерку тоже убрали. Во дворе один из грузчиков перестал притворяться, что поправляет верёвку, и посмотрел нам вслед.

Когда ворота за гостями закрылись, силы кончились сразу. Я опустился на лавку. Женщина принесла чашку, приказчик потянулся было к папке, но я придержал её рукой.

— Сколько в кассе?

Приказчик не ответил мгновенно. Мне хватило этой паузы, чтобы приготовиться.

— Сто восемьдесят рублей.

— А должны получить?

— Записано больше. Получить — иной вопрос.

— Работникам заплачено?

Женщина поставила чашку так осторожно, что она не звякнула.

— Не за всё, — сказал приказчик. — Двести двадцать остаётся.

Я посмотрел в окно. У навеса двое мужчин поднимали ящик. Один работал с перевязанной ладонью. Вчера этот двор принадлежал неизвестному мне человеку. Сегодня здесь ждали, что решения будет принимать человек с моим лицом.

— Анна Михайловна, — сказал приказчик, — я прошу вас убедить Николая Петровича. После удара нельзя заниматься таким делом.

Вот и имя.

Мать Николая села напротив. На миг мне показалось, что она сейчас спросит, кто я. Но она спросила другое:

— Ты опять хочешь тянуть до последнего дня?

Я мог бы произнести сколько угодно убедительных слов о новом начале. У меня в прежней жизни таких слов тоже хватало. Иногда они стоили дороже ошибок.

— Не знаю, что получится. Дайте мне до вечера.

Она посмотрела на папку под моей рукой.

— До вечера, Коля.

Я снова раскрыл книгу. Между пожелтевшими листами лежала записка, написанная другим почерком: «Кровлю над малым навесом осмотреть до осени». Внизу стояли инициалы покойного хозяина.

По двору стучали колёса. Где-то за воротами торговались из-за двух копеек. Этот мир не собирался останавливаться, пока я разбираюсь, что со мной произошло.

Я попробовал спросить, нельзя ли подать известие человеку в другом городе. Платон Саввич сразу поинтересовался, кому именно. Назвать моего отца означало бы произнести имя человека, который ещё не родился. Его адреса здесь не существовало, фамилия ни с чем не связывалась.

— Потом, — сказал я.

Это слово больно отозвалось.

Анна Михайловна вернулась с тёплой тканью для моей брови. Не стала отнимать бумаги, только переставила чашку подальше от края. Приказчик объяснял, в каком шкафу лежит прежняя переписка. Сквозь его слова я слышал звон посуды наверху, чужую жизнь, уверенно располагавшуюся вокруг меня.

Я ещё надеялся очнуться на больничной койке. Но время шло, чернила подсыхали, а женщина рядом всё так же ждала моего решения. Вернуться к себе я не знал как. Разобраться в этих бумагах до вечера хотя бы мог.

Я подвинул к себе чистый лист и написал три числа: 180, 220, 2100.

Чернила растеклись по непривычной бумаге.

Глава 2. Пуд правды

К вечеру я знал полное имя человека, в теле которого очнулся: Николай Петрович Лавров, двадцать четыре года. Его отец умер в январе, торговля велась под старым именем «П. Н. Лавров».

Приказчика звали Платон Саввич Мезенцев. В бумагах все даты шли по старому стилю; я решил держаться их, чтобы не перепутать первый же срок. Остальное приходилось добывать вопросами, от которых люди смотрели всё страннее.

Про наследство я спросил так неловко, что Анна Михайловна решила звать доктора. Успокоил её только приказчик: бумаги давно оформлены, после болезни Николай Петрович просто хочет всё перечитать. Я благодарно ухватился за это объяснение.

Среди бумаг нашлась закладная на дом и двор. Восемь тысяч рублей Аркадию Ильичу Ермилову. Две с половиной тысячи следовало внести десятого ноября, остальные пять с половиной — десятого мая тысяча девятьсот седьмого. Проценты шли отдельно. Я отложил папку рядом с векселем: июньский срок был только ближайшим.

Вечером меня всё-таки уложили. Доктор посветил в глаза лампой, велел покой и предупредил, что головная боль может вернуться. Никаких удобных слов о временной потере памяти он не произнёс. За вопросы о нынешнем годе на меня посмотрел так, что я перестал спрашивать.

Когда дом затих, я опять подошёл к зеркалу. Чужое лицо не менялось. Последним моим воспоминанием оставалась складская створка. Я мог выжить после удара, мог остаться там навсегда — ни один человек в этом доме не знал Павла Руднева. Здесь мне приходилось отвечать на имя Николая.

Я решил утром расспросить Семёна. Анна Михайловна ссылалась на него, когда говорила о несчастье. Пусть расскажет, что видел сам.

Потом я стал вспоминать отца. Не Петра Николаевича — своего. Как он говорил о воде на даче и послушно согласился подождать, потому что у меня опять оказалась срочная работа. Недописанное сообщение осталось там, возле накладных.

Теперь это «потом» осталось в другом столетии.

От тоски перехватывало горло. Я не делал из неё полезного вывода. Просто лежал, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, пока за стеной не перестали ходить.

Утром спустился на склад.

— Куда ставить будете? — спросил рыжебородый мужчина с перевязанной рукой.

— Что?

— Стол свой. Платон Саввич вчера сказал, что считать начнёте.

— Здесь и начну. Как вас зовут?

Он медленно выпрямился.

— Семён Ильич. Нефёдов я.

— Вчера головой приложился, Семён Ильич. Могу и ещё что-нибудь переспросить.

— Это вы приложились, верно. Дверь-то придерживать надо было.

Я посмотрел на тяжёлую створку у складского входа. Дерево обили железом; сломанная скоба лежала у косяка.

— Вы меня нашли?

— С Ваней. Грохнуло — прибежали. Вы у порога лежите, кровь на досках. Едва вдвоём в дом отнесли.

— Я что-нибудь говорил?

— Ничего. Доктор уж потом приезжал.

Я коснулся вмятины на железе. Меня ударило створкой на складе в 2026-м. Николая нашли без сознания здесь, в 1905-м, после похожего несчастья. Это было всё, что я мог связать. Почему очнулся вместо него, я не знал.

Семён придерживал больную руку у груди. Я заметил свежую кровь на краю повязки.

— Пока дверь не починят, закрепите её, — сказал я. — Чтобы ещё кого-нибудь не задело.

Семён принёс упор, проверил створку всем весом и только потом отступил. Я подождал рядом. Этот человек вчера поднял меня с досок; начинать знакомство с распоряжения работать быстрее не хотелось.

Склад казался полным. Ящики, связки, железные полосы на подкладках, бочки с крепежом. После пустой кассы это даже обнадёживало. Пока я не начал спрашивать, что принадлежит нам, что оплачено и что можно продать сегодня.

Две партии лежали на хранении. На ящиках за дальней стойкой был чужой знак. Железо у ворот обещали покупателю ещё весной, но тот отложил ремонт. За часть товара не расплатились с поставщиком. В книге всё это соседствовало так мирно, словно из соседства следовали деньги.

— Вот это почём уйдёт? — Я указал на бочку.

Семён зачерпнул гвоздей, высыпал на доску.

— Смотря куда. Видите, шляпки разные. И длина.

— В записи один сорт.

— Так сверху один.

Он сунул руку глубже и достал короткие, более толстые гвозди. Затем ещё горсть — с рыжим налётом.

Мне стало неприятно. В прежней фирме похожая бочка выглядела бы аккуратной коробкой с красивой этикеткой. Покупатель всё равно узнал бы правду первым ударом молотка.

— Много такого?

— Угол весь. Я говорил разобрать.

— Кому?

Семён посмотрел поверх моего плеча.

— Говорил.

Мезенцев стоял в проходе с книгой.

— Разбирать — людям платить. А покупатель желал получить дешевле и разбирать сам. Ничего здесь не скрывали.

— Где покупатель?

— Передумал.

— А мы не передумали держать его заказ?

Приказчик прикрыл книгу. На этот раз в его лице была не одна обида. Он смотрел, как человек, которого заставляют объяснять младшему давно известную работу.

— Если каждую партию трогать, Николай Петрович, можно до ярмарки не управиться.

Я хотел ответить резко, но Семён уже подвинул весы. Старая чашка скрипнула. На гире осел белёсый налёт, подвес тёрся о дерево.

Мы проверили ход, очистили то, что мешало свободному движению. Потом Семён показал мне, как здесь взвешивают с тарой. Я едва не принял вес бочки за часть товара, а он остановил мою руку без всякой почтительности.

— Тогда лишнее напишете.

— Хорошо, что остановили.

Он хмыкнул и снова взялся за работу.

В одном пуде было сорок фунтов. Я знал это со школы, но одно дело помнить меру, другое — целый день видеть в ней склад. Приходилось заново настраивать голову. Пуд железа переставал быть справочным числом, когда его требовалось передвинуть.

Через час я вспотел, спина заболела, а молодое тело оказалось гораздо менее пригодным к труду, чем мне хотелось. Семён молча забрал у меня совок.

Мы не перебрали весь склад за утро. Выбрали небольшой участок, который можно было довести до продажи. Отдельно — ходовой крепёж, отдельно — короткий и разномерный, отдельно — повреждённое. На каждой партии обозначили вес и состояние. Чужое вынесли из нашей ведомости.

За первым участком пришлось спорить и с людьми. Младший работник, Ваня, считал переборку бессмысленной: всё равно покупатель разбросает, всё равно грязные, только руки колоть.

Я предложил ему взять горсть из общей бочки и найти два десятка одинаковых. Он начал уверенно, потом замедлился. Клал на доску короткие, длинные, снова возвращал часть.

— А теперь из этой, — сказал Семён, придвигая уже разобранную.

Ваня управился быстро и рассердился ещё больше.

— Так у покупателя и свои люди есть.

— Есть, — ответил я. — Они за это тоже плату берут. Может, ему проще заплатить немного нам, чем держать своих целый день над бочкой.

Семён не стал поддерживать мою речь. Показал, как работать, чтобы не протыкать ладонь остриём, и выделил коробку под совсем повреждённое. Ваня принял это объяснение охотнее моего. Через час он уже сам ворчал на человека, который высыпал разные размеры вместе.

Ваню я запомнил. Спорил с каждым распоряжением, зато уже не позволял смешивать разобранное. Семён заметил это тоже и передвинул к нему следующую бочку.

К полудню пришёл покупатель, которого привёл Мезенцев. Широкоплечий мужчина потыкал в гвозди и предложил забрать весь угол почти даром.

— Раз уж вы решили освобождаться.

— Мы решили разбирать, — сказал я.

— Зачем? Я всё возьму. Вам деньги сейчас нужны.

Эта осведомлённость подействовала хуже низкой цены. Но приказчик объяснил взглядом: в городе уже всё знают.

— Назовите отдельно цену вот на эту партию.

Покупатель пожал плечами. Цена оказалась выше, чем доля того же товара в общей покупке. На второй партии — тоже. На третьей он предложил ещё меньше прежнего.

Тут и нашлась возможность. Всё вместе покупатель оценивал по самому плохому. Хорошее отдельно уже нельзя было назвать одной ржавчиной.

Я не продал ему ничего. Он ушёл сердитым, Мезенцев — ещё сердитее.

— Полторы тысячи живыми вы сегодня упустили.

— За товар, который стоит больше.

— Он стоит столько, сколько платят.

— Вот это я и хочу узнать. У нескольких людей.

После обеда Семён принёс три имени. Подрядчик, чинивший ограды, хозяин мастерской и лавочник из уезда. Им требовались разные вещи. Они могли никогда не купить весь пыльный угол, но его части им подходили.

Нужна была доставка.

— К Бекетовым пойдёте? — спросил Семён.

— А кто там решает?

— Елена Сергеевна. К кому ещё-то идти.

— А им уже предлагали? — спросил я.

— При Платоне Саввиче? Говорили, — ответил Семён. — Только лавочнику весь угол не нужен, а подрядчик до весны со своими делами держался.

— Значит, начнём не с «купите». Спросим, какие работы у них сейчас.

Я попробовал написать короткую записку. Перо не слушалось моего привычного нажима. Зато подпись вышла без усилия: Николай Лавров. Увидев её под своими словами, я с минуту не мог убрать руку.

— Не так написал? — спросил Семён.

— Так.

Он отвёл глаза, решив, наверное, что у меня опять кружится голова. Я был благодарен ему за эту простую версию.

Я записал имя Елены. На чистом листе рядом с остатками появились первые настоящие покупатели. Пока без денег. Но теперь я хотя бы понимал, что именно им можно предложить.

Из дома вышла Анна Михайловна и молча поставила на стол хлеб и кружку. Потом наклонилась к перебранным гвоздям.

— Отец тоже руками смотрел, прежде чем купить.

Я хотел спросить о нём. Она уже ушла, а я остался возле стола, покрытого железной пылью, с вопросом, для которого не находилось безопасных слов.

Глава 3. Получить своё

В долговой книге было записано две тысячи четыреста рублей. Реально Мезенцев предлагал рассчитывать на тысячу восемьсот. Остальные шестьсот уже прежде признали такими, за которыми можно ездить годами.

— Почему тогда не вычеркнуто?

— Чтобы помнить, — ответил он.

Я перевернул несколько страниц. Рядом с суммой стояли дата, имя, иногда короткая помета. Одни записи были подробными, возле других приходилось угадывать даже род занятий должника.

В прежней жизни я видел программы стоимостью в полгода здешней выручки, где сведения о долгах выглядели не лучше.

Выбрал троих. Самого громкого должника Мезенцев рекомендовал первым: давно обещал, любил разговаривать при свидетелях и, кажется, ещё уважал покойного Петра Николаевича. Это было плохое сочетание. Я начал с человека, который недавно продавал свою работу и, возможно, имел деньги.

— Вы поедете за сорока рублями? — удивился приказчик.

— За ста двадцатью. Сорок он должен сейчас. Остальное — по другой записи, верно?

Мезенцев посмотрел в книгу.

— Верно.

До мастерской добирался с Семёном. Самостоятельно я бы нашёл её разве что к вечеру. Город шумел телегами, пах лошадьми, мокрым деревом и жареным луком из раскрытого окна. Дальние дома на возвышенности казались нарисованными на небе. Я не задерживал взгляд. Стоило забыться, и начинало трясти от мысли, что всё это действительно существует.

Хозяин мастерской, Лука Тимофеевич, встретил нас с почерневшими руками. Выслушал, вытер ладонь о фартук и сказал:

— Платону Саввичу говорил: через неделю.

— А мне скажите, что будет через неделю.

Он решил, что я придираюсь.

— Деньги будут. Человек рассчитается.

— За какую работу?

Мы долго стояли у верстака. Мастер уже приготовился ругаться, но я не повышал голос. В итоге выяснилось: деньги ему должны за готовые скобы, которые не забирали из-за недостающей части заказа. Для этой части требовался крепёж, и мастер собирался просить его у нас в долг.

Старый долг упирался в новый.

Я попросил показать работу. Хорошие скобы лежали в ящике, завёрнутые в рогожу. Рядом — записка заказчика. Никакого тайного богатства здесь не было, зато имелось понятное препятствие.

— Сегодня что можете отдать?

— Тридцать.

— Сорок?

— Сорок, если до субботы никто из своих не спросит.

— Свои спросят. Давайте тридцать. Остаток распишем по дням. Новый товар — отдельно, за деньги. Скажите только, какой вам нужен, я посмотрю, можем ли доставить.

Лука Тимофеевич прищурился.

— Не заберёте за долг то, что привезёте?

— Мы вам должны будем товар за новую оплату. Вы нам должны старое. Обе записи оставим.

Он думал долго. Потом пошёл в дом и вынес деньги.

Я дал расписку, дважды сверив число. Подпись Николая Лаврова снова вышла легче остальных букв. На этот раз я смотрел прежде всего на сумму: под чужим именем отвечать за ошибку всё равно пришлось бы мне.

Обратно я шёл с тридцатью рублями и неприятным ощущением, что уже воспользовался чужим доверием. Лука смотрел на Николая Лаврова, а видел сына знакомого человека. Я мог лишь сделать так, чтобы расписка осталась верной.

Вторая поездка принесла больше. Лавочник упорно требовал зачесть всю поставку по новой, более низкой цене. Мезенцев предупреждал, что спор давний. Я попросил поднять принятый им счёт. Счёт нашёлся, но лавочник помялся и принёс ещё один лист: на нём была обещана скидка при покупке следующей партии.

Следующую он не купил. Скидку оставил у себя в голове.

Мы торговались, сидя на двух ящиках за лавкой. Я согласился простить небольшую часть спорного остатка лишь после того, как получил основную сумму. Он долго объяснял, как тяжело теперь всякому торговому человеку. Я согласился. Ему, похоже, стало ещё обиднее.

У третьего денег не оказалось вовсе.

Зато он предложил невероятно удобную сделку: забрать в уплату залежалую краску. Банки выглядели целыми, на крышках стоял известный ему знак. Мне этот знак не говорил ничего.

— Хороший товар. На ярмарке с руками оторвут.

— Почему вы сами не продаёте?

Он обиделся так быстро, что ответ уже не требовался.

Я не объявил его жуликом. Записал срок, который он согласился назвать при Семёне, и попросил расписаться. Получить обещание вместо денег неприятно. Но приобрести чужую проблему за полный рубль было бы хуже.