Горельник. Миссия "Мариуполь"

Мурат подошёл к стойке администратора. Взрослая, ещё не пожилая женщина с бдительным лицом подняла на него глаза.

– Вам кого? – спросила она без предисловий. Голос её был спокойным и безэмоциональным.

– Здравствуйте, я бы хотел навестить пациентку. Её зовут Лика, – Мурат на секунду запнулся, пытаясь вспомнить фамилию, которую видел в рапорте, но так и не смог. – Она поступила вчера, с ожогами, – сказал он неуверенно.

Женщина что-то пролистала в электронной базе, щёлкая мышкой.

– А вы ей кем приходитесь, родственник? – спросила она строгим голосом.

– Нет, я её вчера вытащил из пожара, и теперь ей необходимо подписать кое-какие документы, – зачем-то соврал Мурат. Он сам не понял, почему так поступил, будто ему стало стыдно перед этой строгой женщиной. Как будто он не имел права просто проявить дружеский интерес к другому человеку.

Администратор задумалась на минуту, но всё равно ответила:

– Палата номер 411, четвёртый этаж. Только быстро, сейчас не время для посещений. Заведующий увидит – будет нам потом. – Она бросила на него оценивающий взгляд, словно сканируя на предмет потенциальной угрозы хрупкому больничному порядку. – И тише, пожалуйста, не нарушайте покой.

Он направился к лифтам, но у дверей пришлось посторониться и пропустить выезжающую инвалидную коляску. Двери лифта закрылись перед его носом. Мурат решил не ждать, развернулся и пошёл к лестнице. Ему как раз нужно было время, чтобы подумать и собраться с мыслями. Лестничная клетка была пустынна и производила впечатление заброшенной. Ступени, облицованные грубым серым нескользящим материалом, поглощали звук шагов. Стены были выкрашены в унылый зелёный цвет; местами облупившаяся краска обнажала старую штукатурку. Воздух пах пылью и остывшим бетоном. Его ладонь, привыкшая к шершавой поверхности рукава гидранта или раскалённому металлу конструкции, скользила по гладкому железу. На каждой площадке между этажами было большое окно, затянутое пыльной паутиной и защитной решёткой, словно кто-то мог попытаться сбежать. Через него был виден внутренний двор больницы, ухоженные дорожки, несколько скамеек для тех, кто мог ходить, и стриженый газон.

Задумавшись, Мурат свернул на третий этаж с надписью: «Реанимация». Вот и длинная прямая полоса глянцевого, отполированного до блеска линолеума, по которому его ботинки оставляли мутные следы. Свет был холодным и падал с потолка потоками, отбрасывая резкие тени. Стены здесь были белыми, почти стерильными, кое-где разбавленными безликими пейзажами, которые, по задумке авторов, должны были радовать, но на деле лишь подчёркивали общую тоску. В одной из палат что-то привлекло его внимание. Дверь была распахнута настежь, и из неё доносились приглушённые голоса и звуки передвигаемой мебели. Медсестра с тележкой, заставленной пузырьками и бинтами, ненадолго вышла в коридор, отвлекаясь на кого-то из коллег. На долю секунды взгляд Мурата невольно проник в открытый проём. Он не собирался заглядывать туда, но периферийное зрение, отточенное в дыму, уловило движение, и он замер. Палата была такой же, как и все остальные: та же белизна, то же окно. У стены, напротив двери, стояла больничная кровать с металлическими поручнями. И на ней, приподнятая на подушках, лежала фигура, с головы до ног закутанная в стерильные белые бинты. Бинты покрывали всё тело, оставляя лишь узкие прорези для глаз, рта и носа. Это был кокон из марли, из которого торчали лишь кончики пальцев, тоже забинтованные. Но самое страшное было не в бинтах. Сквозь них, в нескольких местах, на груди, на руке, проступали багрово-коричневые, почти чёрные пятна обожжённой плоти. Пятна были влажными, и на одном из них медсестра как раз осторожно меняла повязку. В воздухе, даже здесь, в коридоре, стоял запах гниющей плоти и антисептиков – запах, который Мурат знал слишком хорошо, запах, который оставался на месте пожара спустя дни. Рядом с кроватью стоял аппарат, мерно щёлкавший и подававший воздух через трубку в прорезь на лице. Фигура на кровати была абсолютно неподвижна, лишь грудь под бинтами едва заметно и прерывисто поднималась в такт работе аппарата. Из прорези для рта доносился тихий, монотонный стон. Мурат стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, и задумался. Вот такими люди становятся в итоге его работы, если работа выполнена не вовремя или некачественно. Каждая минута, каждая секунда его промедления, каждое неправильно принятое решение могут привести к таким последствиям. Он много раз видел последствия пожара – обугленные балки, оплавленный пластик, пепел, – но к таким последствиям для человеческого тела привыкнуть не мог до сих пор: когда от человека остаётся лишь тень, запечатанная в марлю. Вдруг глаза больного с нечеловеческим усилием повернулись и встретились с его взглядом. Мурат почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. В этом взгляде не было ни вопроса, ни упрёка – была лишь боль. Медсестра, заметившая его в дверях, резко двинулась к нему.

– Вам кого? Это не палата для посетителей, прошу вас покинуть её! – голос медсестры вернул Мурата в реальность.

Мурат отшатнулся.

– Извините, не туда, – быстро ответил он и отвернулся от больного.

Поднявшись выше, на нужный четвёртый этаж, Мурат увидел надпись: «Общие палаты для больных». Он подошёл к нужной, за которой была Лика. Общая палата для тех, у кого были уже хорошие шансы на выздоровление, где были лица, а не бинты. Он стряхнул с себя оцепенение и стеснение, собрав всю свою волю. Он пришёл не как спаситель к спасённой, а как мужчина идёт к молодой женщине. Внезапная, парализующая робость сковала его крепкие плечи. Что он скажет? Зачем он здесь? Он лишь выполнил свою работу. Потушил огонь, сделал дело, его миссия завершена. Всё последующее – уже не его дело. Это территория врачей, родственников, психологов, а возможно, и мужа или любовника. Мурат услышал за дверью тихий звук: то ли скрип кровати, то ли вздох. Он вспомнил эту девушку, её лицо, её глаза, полные слёз и дыма, её тело, которое он заслонял от жара. Он вспомнил, как её пальцы вцепились в его боевку – цепко, отчаянно, словно в последнюю надежду. Память о её хватке, о её доверии пересилила все его сомнения и робость. Он хотел и должен был её увидеть ещё хотя бы раз. Увидеть, что жизнь, которую он вынес из огня, продолжается. Мурат сжал в кармане пальцы в кулак, сделал последний глубокий вдох и толкнул дверь.

Палата была залита мягким светом, лившимся через большое окно и отражавшимся на полу. На кровати он увидел Лику. Она лежала, укрытая лёгким одеялом; одна рука с капельницей лежала поверх него – бледная, почти прозрачная. Вторая, в бинтах до локтя, была прижата к груди. Её волосы, тогда слипшиеся от дыма и пота, теперь были чистыми и рыжими, как огонь, из которого он её вытащил. Лицо бледное, с синяками под закрытыми глазами, но с какой-то интеллигентной красотой: плавная линия скул, прямой нос, упрямо поджатые бледные губы. Мурат подошёл к кровати и поставил в вазу букет цветов, купленных у бабушки у входа в больницу. Он не знал, как поступить дальше: будить её или нет. Может, просто постоять и уйти? Он пришёл, чтобы убедиться, что она жива, что её глаза открываются, что грудь дышит ровно, без хрипа и копоти. Мурат присел на стул у кровати; скрип пружин под его весом прозвучал громко в палате. Лика шевельнулась от звука, её веки дрогнули, затем с трудом приподнялись. Сначала она смотрела в потолок, не фокусируясь, потом перевела взгляд на него. Она смотрела пусто, не узнавая. Она и не могла его узнать: при пожаре он был в полной экипировке, да и обстановка была совсем другой. Мурат замер, чувствуя неловкость от того, что нарушил её покой. И тогда в её взгляде мелькнула искорка.

– Вы… я узнаю вас, – её голос был тихим и спокойным. Она попыталась приподняться, но слабость и боль заставили её снова опуститься на подушку.

– Не двигайтесь, – сказал Мурат. Прозвучало грубее, чем он хотел. Он сглотнул и попытался смягчить интонацию: – Лежите спокойно.

– Вы же тот пожарный? – прошептала она, не отрывая от него глаз. Взгляд её постепенно прояснялся, туман отступал, уступая место осознанию.

– Да, – кивнул он. – Меня зовут Мурат.

– Мой дом сгорел, – выдохнула она. – Я не понимаю, отчего…

Мурат знал это из рапорта и из своего личного осмотра: это наверняка был поджог. Кому понадобилось жечь небольшой старый дом, предстояло выяснить следователям.

– Не надо, – строго сказал он. – Не вспоминайте. Сейчас главное, чтобы вы поправились.

– Мой милый дом… – в её голосе послышались слёзы. – Там всё сгорело?

Мурат молчал. Его молчание и было очевидным ответом. Он видел её дом, вернее, то, что от него осталось. Обгоревшие стены, рухнувшая крыша, сгорело всё. Слеза скатилась по её виску и исчезла в волосах. Лика закрыла глаза.

– Зачем вы меня вытащили? – прошептала она с такой безнадёжностью, что у Мурата похолодело внутри. – У меня теперь больше ничего не осталось. Это был дом моей бабушки, она умерла несколько дней назад и оставила его мне.

– Не говорите так, – его голос снова стал жёстким, командирским. – Никогда не говорите так. Жизнь – вот это единственная настоящая ценность. Всё остальное можно восстановить, дом отстроить, а вещи купить.

Она отвела взгляд, снова уставившись в окно.

– Я помню ваши руки, – сказала она, не глядя на него. – Они мне снились. Такие сильные руки. Я уже не могла дышать. Было темно и жарко, очень жарко. А потом ваши руки вырвали меня оттуда, из самого сердца тьмы и огня.

Мурат слушал. Для системы он был просто винтиком в отлаженном механизме спасения. Приехал, отработал, спас. Но для неё всё выглядело иначе.

– Я просто делал свою работу, – сказал он, внезапно чувствуя неловкость.

– Нет, – она покачала головой и, преодолевая слабость, снова посмотрела на него. В её глазах появился интерес. – Вы рисковали, я чувствую это. Вы шли сквозь огонь только ради меня.

Мурат не нашёл, что ответить. Да, он рисковал, рисковал всегда. Это была его работа, его долг, но спорить с ней ему не хотелось.

– Мне жаль, – внезапно сказала она.

– Что? – не понял Мурат.

– Что я такая неблагодарная. Вы спасли меня, – она кивнула на свои перебинтованные руки, – а я тут жалуюсь на какой-то сгоревший дом. А вы тоже могли пострадать. Простите.

– Вам не за что извиняться, – сказал он мягче. – Вы пережили страшное.

Он помолчал, глядя, как солнечный зайчик играет на стойке капельницы.

– Я успел увидеть в пожаре дома картины. Это вы рисовали? – спросил он, желая отвлечь её. Спросил и тут же пожалел: глупый, бестактный вопрос.

Но эффект оказался обратным: в её глазах снова мелькнул огонёк.

– Да, там было много моих картин. Портреты, в основном, – сказала она. – Мне нравилось писать людей в возрасте. У них такие лица, понимаете, вся жизнь на них написана. Морщины как карты судьбы, и я пыталась поймать это, поймать их душу, их историю.

Она говорила всё это с придыханием, и Мурат слушал, заворожённый. Он не разбирался в искусстве, его мир состоял из металла, воды, огня и чётких приказов. А здесь были какие-то души, истории, пойманные в красках.