Полная версия:
Синдром отражения
Квартира тонет в темноте.
Волков не включает свет. Телевизор работает без звука: говорящие головы открывают и закрывают рты, их жесты смазываются синеватыми тенями. Беззвучный кукольный театр.
Он сидит на кухне. Пьёт чай из старой пачки. Вкус горький, пыльный. Жидкость горячая – этого достаточно.
Тишина.
Слишком ровная.
Холодильник гудит. Низко, устойчиво. Волков отмечает звук – и ловит себя на том, что раньше он его не считал.
Теперь считает.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
Гудение не меняется. Не подстраивается.
Телефон на столе вибрирует резко, почти болезненно.
Чашка дёргается в руке. Кипяток выплёскивается, расползается по столешнице тёмным пятном.
Он смотрит не на руку – на пятно.
Оно неровное. Без геометрии.
– Блядь.
Экран загорается.
АННА.
Пульс сбивается сразу. Без ступеней.
Удар – пауза – ещё удар, уже в горле.
Почти три года молчания. И звонок почти в одиннадцать вечера.
Он принимает вызов не сразу. Слишком рано – тоже ошибка.
– Да.
– Пап?.. Привет.
Голос взрослый. Уставший. Тихий – будто она говорит из-под одеяла.
Волков делает вдох. Воздуха хватает, но ощущение другое – как будто он проходит через фильтр.
– Привет, Аня. Что случилось?
– Не знаю. Мне снится какая-то ерунда. Третью ночь подряд.
Он молчит. Не подгоняет. Не направляет.
– Один и тот же сон, – продолжает она. – Парк. Пруд. И мужик какой-то.
Холод поднимается от поясницы вверх, медленно, как лифт без звука.
– Какой мужик?
– Обычный. Серый. Он просто стоит.
Пауза.
– У него шрам.
Волков не отвечает.
Молчание выходит слишком длинным – он чувствует это, но не прерывает.
– Пап?
– Где шрам? – спрашивает он наконец.
– На щеке. Справа. Белый. Тонкий.
Это не совпадение.
Это репликация.
– Он что-нибудь делает? – голос звучит ровно. Слишком ровно.
– Нет. Просто смотрит, – она замолкает. – С ним… спокойно. Тишина в голове. Как будто всё становится правильным.
Слово цепляется.
Правильным.
– И ещё… – Анна колеблется. – Я во сне всё время плечо поправляю. Как будто там что-то было.
Волков смотрит на своё отражение в чёрном экране телевизора. Лицо размыто, но движение синхронное.
Он не считает. И только сейчас понимает это.
– Ань, – говорит он, – ты сейчас одна?
– Да. В комнате.
– Запри дверь.
– Пап, – в голосе появляется раздражение. – Ты серьёзно? Я просто сон рассказываю.
– Запри.
Пауза. Слишком долгая для щелчка замка.
– Всё, – говорит она наконец. – Заперла. Ты странный, как всегда.
– Никуда не выходи.
– Ладно. Я спать. Пока.
Короткие гудки.
Связь обрывается слишком чисто – без фонового шума.
Волков кладёт телефон на стол.
Рука остаётся на нём дольше, чем нужно.
Он пытается начать счёт.
Раз.
Ничего не происходит.
Два.
Пауза между цифрами растягивается. Он не может её закрыть.
Он открывает телефон.
Новости. Городские каналы. Лента идёт быстро, слишком быстро.
Труп.
Парк.
Студентка.
Ни слова про шрам.
Ни слова про куртку.
Ни одного описания.
Он звонит Сафронову.
– Паш. Вы ориентировку уже куда-нибудь слили?
– Ты охуел? – глухой голос. – Нет. Мы же сами ещё не разобрались.
– Точно?
– Точно.
Волков сбрасывает.
Утечки нет.
Анна не могла «узнать».
Значит, она … получила.
Он сидит в темноте. Холодильник снова гудит – или он просто снова начал его слышать.
Волков смотрит в окно.
В стекле отражается комната. Стол. Экран. Его силуэт.
На правой щеке – тонкая светлая полоса.
Он моргает.
Отражение моргает не сразу.
Полосы нет.
Только блик фонаря.
Он отводит взгляд первым.
Глава 7. Вахта
Ночь.
Петербург мокрый. Свет расползается по асфальту пятнами, будто кто-то пролил молоко и не вытер.
Волков держит руль двумя руками.
Раз.
Два.
Три.
Четыре… не проходит.
Светофор. Красный.
Тормоз. Ремень режет ключицу. В салоне пахнет мокрой тканью и чужой усталостью.
Локация: общежитие ПСПбГМУ.
Время: 23:41.
Цель: Анна Волкова.
Двигатель глохнет.
Тишина не наступает – открывается.
Он выходит.
Стеклянные двери. Отражение.
Лицо серое. Щека чистая.
Глаза – слишком внимательные.
Показалось.
Вахта.
Тепло. Белый свет. Турникет. Камера. Монитор.
За столом охранник. Кружка в руке, как якорь.
– Кого?
Волков показывает корочку. Коротко. Резко. Кладёт на стол.
– Волкова Анна. Мне к ней.
Охранник даже не тянется.
– Ночью к студенткам не ходят. Правила.
– Срочно.
– Срочно – “скорая”. Или комендант. Я не пущу.
Счёт всплывает сам.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
Ладонь Волкова ложится на край стола. Ровно.
– Сегодня убили девочку. Студентку. Из её вуза. Мне надо убедиться, что Анна в комнате.
Охранник ставит кружку.
– Вы меня сейчас пугаете, майор?
– Я сейчас прошу.
– Фамилия совпадает?
– Дочь.
Пауза.
– Номер комнаты?
Волков молчит. Секунду. Две.
Три года.
Охранник всё считывает. Без злобы. Просто фиксирует.
– Ясно. Как зовут?
– Анна.
– Фамилия?
– Волкова.
Охранник берёт трубку внутренней связи.
Гудок.
– Анна Волкова! На вахту… Отец… Да. Отец.
Кладёт трубку.
– Ждите под камерой. И без спектаклей. Камера пишет.
Волков отходит к стене, прямо под объектив. Плечи ровно. Ноги параллельно.
Стыд – как холодная вода. Без эмоции, но до костей.
Шаги по лестнице.
Быстрые. Злые. Сдержанные.
Анна выходит из коридора: худи, волосы кое-как, лицо злое и сонное одновременно.
Смотрит на него.
– Ты серьёзно?
Никакого “пап”.
– Ты позвонила… – говорит Волков.
– Я рассказала сон. Это теперь повод приезжать? – она бросает взгляд на охранника, камеру, турникет. – Ты на меня протокол заведёшь?
– Ты описала человека, которого ты не могла видеть.
Анна морщится.
– Шаблоны. Мозг умеет.
– Шрам. Ты сказала про шрам.
Анна замирает на долю секунды.
– Во сне, – тише. – Я видела.
Пауза.
– Ты пахнешь… – она морщит нос. – Как из морга.
– Потому что был там.
Анна втягивает воздух.
– Кто-то умер?
– Да. Одна студентка. Сегодня.
Охранник шумно кашляет, делая вид, что он тут мебель.
Анна смотрит на Волкова дольше, чем надо.
– Ты приехал меня напугать.
– Я приехал проверить, что ты здесь.
– Я здесь. Можешь ехать.
Волков смотрит на турникет.
– Пропуск.
– Что?
– Покажи.
Анна достаёт карту. Прикладывает к турникету.
Пик.
Зелёный.
– Доволен?
– Ты сегодня выходила?
– Нет.
Слишком быстро.
И это слышно.
Волков переводит взгляд на охранника.
– Вход-выход по её карте. Сейчас.
Охранник смотрит на Анну.
– Ты согласна?
Анна смотрит на Волкова. В глазах – злость, но уже с трещиной.
Кивает.
Охранник разворачивает монитор. Таблица.
23:02 – ВЫХОД.
23:07 – ВХОД.
Анна наклоняется ближе.
– Это ошибка.
– Это карта, – охранник говорит тихо. – Ошибка – это когда сессию проваливают. Тут система.
Анна оборачивается к Волкову.
– Я не выходила.
Голос ровный. Плоский.
– Камера. 23:02, – говорит Волков.
Клик.
Дверь. Холл. Турникет.
Анна в кадре.
Идёт быстро, будто на автопилоте. Куртки нет. Руки в карманах.
Пик.
Зелёный.
Выходит.
Дверь почти закрылась – и по краю кадра появляется движение.
Фигура.
Серая куртка. Лицо в тени. Как дырка в видео.
Фигура останавливается ровно там, где свет уже не работает.
Рука поднимается.
Касание – на долю секунды, когда Анна ещё “в кадре” плечом.
Аккуратное. Уверенное. Почти бережное.
Анна отшатывается от монитора.
– Что это?..
Охранник бледнеет.
– Я… не видел. У нас тут таких не ходят.
– Уже ходят, – говорит Волков.
Анна стоит, будто её выключили. Непроизвольно трёт плечо. Не место касания – выше. Непопадание было почти болезненным.
– Я не помню, – произносит она наконец. – Я правда не помню, зачем.
Волков смотрит на её плечо.
На худи – тёмное пятно. Не размазанное. С краями. Как отпечаток ладони.
– Снимай худи.
– Ты…
– Анна. Сейчас.
Она медленно стягивает худи через голову. Остаётся в футболке. Мурашки по рукам.
Волков берёт худи двумя пальцами. Аккуратно складывает.
Обращается к охраннику.
– Прокрути еще раз. Стоп. Назад, на две секунды, – говорит Волков.
Голос ровный. Как на осмотре.
Охранник щёлкает мышью.
Кадр замер.
Волков достает телефон и делает фото экрана.
Потом второе – с временем в углу.
Потом третье – общий план, чтобы было видно, что это именно их монитор и их вход.
– С этого момента запись не трогать, – сказал он.
– В смысле?
– В прямом. Ничего не “перезаписывать”. Никаких “я гляну потом”.
Пауза.
– Мне нужен файл. Копия на флешку. Или я вызываю следователя на изъятие и опечатываю регистратор.
Охранник открыл рот – и закрыл.
Кивнул.
Волков записывает в блокнот: время, камера, фамилия охранника, номер поста.
Он не любит бумагу, но без этого любая “страшная картинка” превращается в разговор.
Контур замкнут.
– Сегодня ты не выходишь одна. Вообще, – говорит он. – Даже на кухню – с соседкой. Поняла?
Анна кивает. Механически.
Охранник хрипит:
– Майор… полицию вызывать?
– Полиция уже здесь.
Волков достаёт телефон.
И телефон вибрирует сам, как будто ему тоже нельзя молчать.
На экране: ПАВЕЛ САФРОНОВ.
– Да.
И дальше – пауза, перед которой всегда хочется успеть выдохнуть.
– Дим, у нас второй. Улица Рентгена, Петроградка. Парень. Илья Скворцов. Лаборант.
Сафронов делает паузу.
– Из Первого меда.
– Я рядом… Скоро буду.
Глава 8. Второе касание
00:34. Ночь плотная. Двор–колодец глушит звуки, кроме шагов.
Волков проходит под аркой. Холод пробирает под куртку.
У парадной, привалившись к шершавой стене, сидит тело. Голова свешена на грудь.
– Документы? – Волков не здоровается.
Сафронов протягивает пластиковый прямоугольник в зип–локе.
– Илья Скворцов. Двадцать три года.
Волков светит фонариком. Фотография на пропуске: умное лицо, очки, взгляд в перспективу.
Логотип в углу: ПСПбГМУ им. Павлова.
Первый мед.
Волков приседает. Перчатки скрипят.
Осмотр – без мыслей.
Ссадина у основания черепа. Едва заметная, прикрытая волосами.
– Удар в атлант, – комментирует эксперт, не поднимая головы. – Мгновенно.
Почерк тот же.
Слишком чистый.
Один в один.
– Кто нашёл?
Сафронов кивает на патрульную машину. Там, на заднем сиденье, курит мужчина. Смуглая кожа, трясущиеся руки. Таксист.
Волков подходит. Открывает дверь.
– Рассказывай.
Таксист вздрагивает, роняет пепел на штаны.
– Я ждал клиента. Вон, у арки. Парень вышел, стоял, в телефон тыкал.
– Дальше.
– Подошёл мужик. Из темноты. Спокойно так шёл, не крался.
– Описание?
Таксист сглатывает.
– Куртка серая. Обычная. Лицо… – он трёт лоб. – Шрам у него. На щеке. Справа. Белый. Тонкий. Как трещина.
Волков чувствует, как мышцы спины каменеют.
Серая куртка. Шрам справа.
– Что он сделал?
– Подошёл. Руку на плечо положил. Вроде как по–дружески. Я думал – знакомые. А потом… – таксист показывает движение кистью: резкий рывок на себя и вниз. – Дёрнул. И всё. Парень просто осел. Как мешок. А тот пошёл дальше. Даже не ускорился.
– Глаза? – спрашивает Волков.
– Не разглядел, начальник.
Волков захлопывает дверь.
Возвращается к телу.
Эксперт водит ультрафиолетом по куртке убитого.
– Сюда смотри.
На плече, там, где лежала рука убийцы, светится пятно. Чёткое. С ровными краями. Будто печать поставили. Как у Анни.
– Это не грязь, – говорит эксперт. – Жир. Пот. Органика.
– Смыв в отдельный контейнер, – бросает Волков. – И на ДНК. Срочно.
Он выпрямляется.
Юля Морозова. Студентка.
Илья Скворцов. Лаборант.
Оба молодые. Оба из Первого меда. Оба связаны с нейрофизиологией.
А его дочь – там. В центре этого улья.
Волков отходит в тень, подальше от мигалок и суеты.
Достаёт телефон. Чат с Анной…
Блокирует экран.
В чёрном глянце отражается лицо. Уставшее, серое, с мешками под глазами.
Волков всматривается в правую щёку.
Слишком чисто.
Он отводит взгляд первым.
Шрама нет.
Пока что.
Он убирает телефон. Взгляд падает на пакет с вещдоками, который держит Сафронов.
Сафронов подходит, закуривает. Дым смешивается с паром изо рта.
– Что думаешь, Дим?
Волков смотрит на тёмные окна двора.
– Я думаю, Паша, что это только начало. – Поставь геолокацию на номер моей дочери. Если выйдет за пределы общаги – звони мне лично.
Он поворачивается к выходу из арки.
– Скоро свидетелей будет больше…
Глава 9. Тишина
Волков не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок. Свет выключен. Телевизор не работает. Квартира дышит ровно, почти незаметно.
Холодильник не гудит.
И это неправильно.
Он встал проверить. Дверца закрыта. Компрессор работает. Звук есть – просто слишком тихий.
Волков вернулся в кровать.
Он не считал.
Не потому, что не хотел.
Потому что не получалось начать.
Мысли не распадались. Они лежали ровно, без углов.
Слишком ровно.
За окном редкие машины резали мокрый асфальт. Свет фар скользил по потолку и исчезал. Ни один луч не задерживался.
Волков закрыл глаза.
Плечо зудело.
Он открыл глаза и сел. Плечо было в порядке. Кожа чистая. Никаких следов.
Он потрогал его ещё раз – на всякий случай.
Потом убрал руку.
До утра оставалось три часа.
Он пролежал их, не двигаясь.
Глава 10. Аномалия
Кабинет Грачевой выглядел иначе.
Стол был завален распечатками, на экране – графики, похожие на кардиограммы умирающего. Воздух пах озоном и жжёным кофе.
Елена сидела за столом. Белый халат помят. Узел волос растрёпан, несколько прядей выбились и прилипли к виску. Под глазами – тёмные тени.
Она не поздоровалась. Подняла уставший взгляд.
– У нас второй труп, – сказал Волков без предисловий. – Илья Скворцов. Ваш лаборант.
Профессиональная маска на её лице треснула. Губы дрогнули.
– Илья? Мальчик с кафедры нейрофизиологии?
Она замерла, глядя в одну точку. Из начальника она на секунду превратилась в человека. Потом так же быстро собралась.
– Садитесь, майор.
Она развернула к нему монитор.
– Анализ ДНК с вашего первого трупа, биоматериал со второго и с худи вашей дочери. Они идентичны.
– Я так и думал.
– Вы не то думали, – отрезала она. – Это не ДНК. Это код. Искусственная структура. Без ошибок.
Волков молча смотрел на экран.
– А это, – она вывела на экран другой график.
Пауза.
– Зачем?
– Чтобы понять, с чем я имею дело, – её голос стал тише, почти безэмоциональным. – В вашей плазме – следы специфических белков. Маркеры борьбы.
– Борьбы с чем?
Елена посмотрела ему прямо в глаза.
– С информацией. Ваш организм пытается отторгнуть чужеродный код. Вирусный, но действующий как информационный. Как будто в вас пытаются загрузить «программу», а ваш «брандмауэр» её блокирует.
«Объект был здесь. Вектор подтверждён».
Слова, подслушанные в коридоре, всплыли в памяти.
– Что это за «программа»? – спросил Волков.
Елена отвела взгляд. Посмотрела в окно.
– В 2005 году мой отец курировал один закрытый проект. «Клеточная память». Они изучали возможность передачи информации не через синапсы, а напрямую, от клетки к клетке. Вирусным путём.
Её голос дрогнул, когда она сказала «отец».
– И что?
– Проект закрыли после пожара в лаборатории. Три трупа. Официально – несчастный случай.
Волков ждал. Он чувствовал – это не всё.
– Что неофициально?
– Неофициально… эксперимент сработал. Слишком хорошо. Они открыли канал, который не смогли закрыть.
– Кто «они»?
– Группа, которую курировал отец. Руководил ею его лучший друг.
– Имя, – сказал Волков. – И доказательства.
Грачёва подняла глаза.
– Доказательства чего?
– Что это не байка кафедры. Что это было. И что вы сейчас не водите меня за нос.
Пауза.
Она не спорила. Она просто открыла нижний ящик стола.
Достала тонкую папку – не кафедральную, без маркировки, как будто она всегда лежала отдельно от “порядка”.
Внутри – копия приказа. Блеклая, с разводами от ксерокса. Вверху герб, номер, дата. Внизу подпись, печать.
И строка, от которой у Волкова свело челюсть: «…в связи с чрезвычайным происшествием… закрыть… изъять материалы… ограничить доступ».
Грачёва положила лист между ними. Ровно. Как скальпель.
– Это не “секретка”, – сказала она спокойно. – Это то, что осталось после чистки. Но номер настоящий. И дата настоящая.
Волков не спрашивал, откуда у неё.
Он просто переписал номер в блокнот. Медленно. Чтобы рука запомнила.
– Теперь имя, – сказал он.
– Виктор Сафин, – ответила она. – Профессор. Маркус Веллер, доцент, но он умер.
Волков достал телефон. Не для угроз. Для контр-версии.
Набрал короткий номер дежурного по отделу – того, кто даже ночью берёт трубку без вопросов.
– Пробей по базам: Сафин Виктор, Веллер Маркус … по научке. Нужен факт: был, не был. И где числится или числился.
Пауза на линии.
– Принял, – ответили сухо.
Волков убрал телефон.
Только после этого он поднял взгляд на Грачёву.
– Адрес.
– Он живёт затворником, где–то в Купчино. Он… осторожен.
Волков встал. Ему не нужно было больше слушать. Ему нужен был следующий шаг.
– Мне нужен адрес.
Елена посмотрела на него. В её глазах не было удивления. Только усталость.
– Он не будет с вами говорить. Он параноик.
– Он будет говорить со мной, – отрезал Волков. – Адрес.
Она взяла ручку, написала на клочке бумаги название улицы и номер дома. Протянула ему.
Он забрал, не сказав спасибо.
На выходе он обернулся.
– Грачева. Вы ведь знали. Когда брали у меня кровь, вы уже всё знали.
Она не ответила. Просто смотрела на него.
Глава 11. Профессор
Купчино походило на бетонный лабиринт, где у каждого двора был один и тот же почерк: серый, усталый, безличный. Дворы безликие, одинаковые парадные, одинаковые трещины на плитке у входа – как сетка морщин на одном и том же лице.
Дом, который он искал, напоминал корабль, застрявший в асфальте: длинный корпус, круглые балконы, ржавые поручни. Ветер гонял по двору мокрые пакеты, и те цеплялись за кусты так, будто просили пустить их внутрь.
Парадную он нашёл быстро. На стене у входа – граффити: огромный глаз, растекающийся по штукатурке. Под ним криво, почти неразборчиво: «СМОТ…».
Волков поднял взгляд – и поймал себя на том, что уже считает окна. Слева направо. Раз‑два‑три… Он остановился. Резко, будто одёрнул себя за шиворот.
Лифт он проигнорировал. Лестница была честнее. Бетон, запах кошек и пыли, чужие двери с чужими жизнями. Он считал пролёты автоматически, но теперь счёт не успокаивал – он просто занимал место, где обычно должна была быть паника.
Квартира 142. Железная дверь. Глазок блестит. Кнопки звонка нет – вырвана с мясом. Торчат два голых провода, как нервы.
Волков постучал костяшками.
– Полиция.
Пауза.
– Удостоверение. К глазку. Медленно, – глухой голос из‑за двери.
Он поднёс корочку к глазку, медленно, демонстративно. Знал этот спектакль: параноики везде одинаковы. Только у одних это про микрофоны, а у других – про тишину.
Щёлкнул один замок. Второй. Третий. Четвёртый. Потом – цепочка. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.
Человек за дверью не походил на городского сумасшедшего. Седая аккуратная борода, очки в тонкой оправе, чистая рубашка застёгнута до верхней пуговицы. Взгляд быстрый, цепкий – взгляд человека, который всё время проверяет, не изменился ли мир за секунду.
– Телефон, – сказал он. – Выключите. И покажите, что выключили.
Волков достал мобильный, нажал кнопку питания. Чёрный экран. Развернул так, чтобы было видно. Сафин кивнул, открыл дверь шире.
– Проходите, майор Волков.
Дверь открылась не до конца – ровно настолько, чтобы впустить человека и не впустить мир.
Из щели ударила музыка: Чайковский, слишком громко, слишком близко, как если бы он играл не в комнате, а в зубах.
Волков шагнул внутрь и сразу почувствовал: звук здесь не фон. Он здесь держит края.
Квартира пахла кипятком и металлом. На плите стоял чайник, рядом – нелепая металлическая хлебница.
Волков держал телефон в руке.
– Давайте сюда. Я положу его туда, где он не сможет “проснуться” сам. Сафин открыл хлебницу, положил телефон внутрь, закрыл крышку и поставил сверху чайник.
Волков только после этого позволил себе посмотреть прямо.
– Выключите, – сказал он.
– Нельзя, – спокойно ответил Сафин.
– Почему?
Сафин посмотрел на магнитофон, как на источник тревоги.
– Потому что тогда вы начнёте слышать другое.
– Что?
– Себя.
Волков выдержал паузу. Он пришёл не за поэзией.
– Юлия Морозова. Илья Скворцов. Оба из Первого меда. Оба связаны с нейрофизиологией. На месте преступления – след одной и той же ДНК. Искусственно собранной.
– Я знаю.
– Откуда?
– Потому что вы не первый.
Волков поднял взгляд.
– Кто был до меня?
Сафин помедлил.
– Ваш коллега.
– Фамилия?
– Я не спрашивал.
– Описание?
Сафин коротко выдохнул.
– Шутит, когда не надо.
– Зачем он приходил?
– За тем же, зачем и вы.
– За убийцей?
– За словом.
Волков сделал шаг ближе.
– Мне не нужно слово.
– Вам нужны объяснения.
– Мне нужна проверяемая информация, – поправил Волков.
Сафин кивнул, будто это одно и то же.
– Маркус, – сказал Волков.
Сафин не удивился, как будто имя уже лежало на столе между ними.
– Он умер.
Волков не моргнул.
– У вас есть доказательства?
Сафин усмехнулся одним уголком рта, но без радости.
– Вы думаете, я рассказываю сказку?
– Я думаю, что любой человек врёт, когда ему страшно.
– А вам не страшно?
– Мне некогда.
Сафин развернулся к шкафу, достал тонкую папку без подписи и положил на стол так, чтобы её не перекрывал свет лампы.
Внутри – копия листа с печатью и строками, похожими на журнал или акт.
И фото: лицо мужчины, слишком резкое для памяти и слишком мёртвое для споров.
Волков взял лист двумя пальцами и первым делом посмотрел не на текст, а на дату и фамилию.
– Две тысячи пятый.
Сафин кивнул.
– Пожар.
– Где?
Сафин ткнул пальцем в строку.
Волков переписал дату, учреждение и фамилию врача в блокнот.
– Я проверю.
Сафин посмотрел так, будто именно этого и ждал.
– Зачем вы это держите дома?
Сафин отложил папку ближе к себе.
– Потому что в архивах это сгорает.
Волков запомнил формулировку.
Не “пропадает”. Не “теряется”.
Сгорает.
– Кто сжигает?
Сафин не ответил.
Музыка продолжала бить ровно, как пульс чужого организма.
– Вы боитесь назвать фамилию?
– Я боюсь, что вы её услышите.
– Я слышу только вас.
– Пока да.
– Мужчина со шрамом, – сказал Волков.
Сафин поднял глаза мгновенно, как на сигнал:
– Вы его видели?
– Одиннадцать человек его видели.
– И все одинаково описали.
Это не было вопросом.
Волков не стал подтверждать.
Подтверждение – это тоже информация.
– Кто он?
Сафин сделал короткий жест рукой, будто стирал слово из воздуха.
– Это не “кто”. – Это “что”.
– Маска?
– Форма.
– Чья?
– Неважно, – отрезал Сафин.
Волков почувствовал злость – чистую, рабочую.
– Для следствия важно всё.
– Для следствия важно то, что повторяется.
– Шрам. Куртка. Пустые глаза.
– И касание, – добавил Сафин тише.
Волков замер на секунду.
Это слово он не произносил.
