Полная версия:
Синдром отражения
Илья Фулга
Синдром отражения
Глава 1. Наблюдение
Стекло.
Вода.
Удар.
Пауза.
Стекло.
Вода.
Удар.
Дворники работают в интервальном режиме. Четыре взмаха. Пауза. Четыре взмаха.
Волков кладёт руки на руль. Пальцами отбивают ритм синхронно с механикой.
Раз. Два. Три. Четыре.
Улица Льва Толстого. Первый ряд парковки.
Осадки ограничивают видимость.
Объект наблюдения – главный вход ПСПбГМУ.
16:14.
До окончания пары – шесть минут.
Фасад. Четвёртый этаж. Окна. Счёт слева направо.
Раз. Два. Три… двадцать восемь.
Чётное.
Пульс – 72.
Позиция занята сорок минут назад. Сектор обзора перекрывает двери и трамвайную остановку. Машина стоит параллельно бордюру. Расстояние – пятнадцать сантиметров. Проверено по зеркалам.
Салон герметичен. Окно приоткрыто – два пальца. Хватает для воздуха. Недостаточно для сквозняка.
16:20.
Двери открываются.
Поток. Белые халаты. Чёрные куртки. Хаотичное движение.
Волков фиксирует лица. Сканирует.
Нет.
Нет.
Нет.
«Объект» обнаружен.
Четвёртая. Плечи сведены. Голова опущена. Синий пуховик – оверсайз. Капюшон натянут. Рюкзак старый, ткань потёрта, нашивки выцвели.
Рядом женщина – рыжие волосы, очки. Разговор активный.
Анна улыбается.
Улыбка короткая – не задерживается. Лицо сразу возвращается в нейтраль.
Она дёргает плечом, будто под курткой что-то мешает. Рука тут же опускается.
Возврат к исходному.
Левая рука держит лямку рюкзака. Мизинец отставлен. Угол – около сорока пяти градусов.
Наследственный маркер.
Подтверждён.
Пульс – 90.
Ладони влажные.
Волков сжимает руль.
Счёт суставов.
Правая: раз, два, три, четыре.
Левая: раз, два, три, четыре.
Восемь.
Пульс – 85.
Субъекты останавливаются у края тротуара.
Дистанция – пятнадцать метров.
Зона прямого контакта.
Анализ.
Вариант А. Прямой контакт.
Выход из машины. Сокращение дистанции. Легенда: «случайно».
Вероятность – низкая.
Риск – высокий.
Вариант Б. Предложение ресурса.
Кофе. Разговор.
Ожидаемый диалог: «нормально», «да», «нет».
Эффект – нулевой.
Вариант В. Вскрытие.
Сообщение цели.
Вопрос: «почему?»
Необходимость ответа.
Сбой.
Ответ требует признания.
Обещание лечения – нарушено.
Терапия – не начата.
Статус: рецидив.
Ритуалы сохранены. Контроль через счёт – устойчив.
Вывод: изменений нет.
Анна не примет отчёт.
Волков убирает руку с ручки двери.
Снаружи рыжая девушка обнимает Анну. Прощание.
Анна поворачивается к дороге.
Трамвай № 40 подходит по расписанию.
Анна поднимается. Рюкзак задевает валидатор.
Двери закрываются.
Объект покинул зону видимости.
Трамвай трогается.
Волков смотрит на пустую остановку.
Фиксация времени: 16:26.
Рука тянется к замку зажигания.
Дворники.
Вжик.
Пауза.
Вжик.
Раз.
Два.
Он останавливается.
Пальцы замирают на пластике.
Двигатель глохнет сам.
Глава 2. Ритуал
Дорога до Благодатной – это сорок минут медитации на стоп-сигналы. Пробки на Каменноостровском стоят намертво. Машины встали бампер в бампер на три километра. Волков смотрит на бампер впереди идущей «Мазды». Стоп-сигналы загораются и тухнут. Моргнули – погасли. Моргнули – погасли. Двоичный код бессмыслицы.
Он живет в сталинке недалеко от парка Победы. Район для победителей, в котором теперь живут те, кто считает шаги до подъезда. Высокие потолки, запах сырости в подъезде, который не вытравить никакой хлоркой.
Волков паркуется во дворе, ювелирно втискиваясь между мусорным контейнером и кредитным «Лексусом». Выключает свет.
Начинается вторая смена. Работа с тем, что не хочет выстраиваться в ряды.
От машины до подъезда ровно шестьдесят шагов. Если срезать через газон – пятьдесят. Но там собачье дерьмо и энтропия. Волков идет по асфальту. Семьдесят два шага. Четное число. Четное – значит, день закончится нормально.
У подъезда достает ключи.
Проверка номер один. Дергает ручку, не прикладывая магнит. Закрыто. Система работает.
Проверка номер два. Прикладывает магнит. Писк. Входит.
Проверка номер три. Оборачивается на дверь. Доводчик тянет её назад. Щелчок. Закрыто.
Он поднимается на третий этаж пешком. Лифт работает, но кабина качается на тросе, и каждый скрип звучит, как предупреждение. Статистика падений лифтов низкая, но ненулевая.
Квартира встречает его тишиной. Звуков нет вообще – ни скрипа, ни гула труб.
Волков разувается. Левый ботинок. Правый ботинок. Строго параллельно. Носки смотрят в плинтус. Расстояние – ширина ладони. Он смотрит на них сверху вниз. Левый чуть косит. Волков поправляет его носком ноги. Теперь идеально. Ботинки на месте. Дверь заперта. Всё, что можно контролировать, под контролем.
Не включая свет, он проходит на кухню. Уличный фонарь за окном работает за двоих. Желтый луч выхватывает натюрморт: кружка с вчерашним чаем (на поверхности уже пленка, похоже на нефтяное пятно), тарелка с крошками, пульт.
Он нажимает кнопку. Телевизор вспыхивает синим. Звук на минимум. Говорящие головы беззвучно открывают рты. Бегущая строка ползет, дергается на месте, зацикливается.
«…индекс деловой активности снизился… ожидаются осадки…»
Волков щелкает кнопкой чайника.
«Ты просто жалок, – комментирует внутренний голос. Тон у него такой же, как у прокурора на суде. – Три года ты ходишь вокруг да около. "Я сломаю ей жизнь". Какая благородная чушь. Ты просто боишься, что она посмотрит на тебя и увидит, как ты трижды дергаешь ручку двери. Боишься, что она поймет: папа не герой, папа – пациент».
Чайник начинает сипеть. Вода закипает. Агрегатное состояние меняется.
Волков выключает газ. Наливает кипяток прямо в старую заварку. Чаинки всплывают, вращаются, сбиваются в комки.
В кармане вибрирует телефон.
Резко. Противно. Волков вздрагивает, рука дергается, и кипяток плещет на клеенку.
– Блядь.
Лужа горячая, она быстро ползет к краю стола. Волков смотрит на нее с профессиональным интересом. Жидкость стремится занять наименьший уровень энергии.
Он достает трубку. Сафронов.
– Да.
– Дим, ты дома? Или опять стоишь под окнами института?
– Дома я. Чай пью. Пытаюсь утопить таракана.
– Оставь животное в покое. Собирайся. У нас труп. Московский парк Победы. Прямо у прудов.
Волков смотрит на лужу. Она достигла края стола и нависла каплей. Поверхностное натяжение держит её ещё секунду.
– Кто? – Волков наблюдает за физикой процесса.
– Студентка. И Дим… там цирк какой-то. Свидетелей – тьма, и все несут какую-то дичь. Тебе понравится. Твой профиль.
– Мой профиль – это бумажная работа в тепле, Паша.
– Ага, расскажи это кому-нибудь другому. Давай, жду. Криминалисты уже топчут грязь.
Капля срывается и падает на пол. Шлеп.
– Буду через десять минут. Я рядом.
Волков сбрасывает вызов. Берет тряпку. Вытирает стол. Сухо. Чисто. Симметрия восстановлена. Кружка остается на столе. Недопитая. Он идет в прихожую. Обувается. Левый, правый. Шнурки затягивает туго, чтобы пережать кровоток. Боль помогает сосредоточиться.
Выходя, он берется за ручку двери.
Раз. Закрыто.
Два. Закрыто.
Три. Закрыто.
– Ну всё. – Волков отпускает ручку. – Не скучай.
Работа – это единственный ритуал, который действительно имеет смысл. И она начинается.
Глава 3. Одиннадцать
Синие мигалки режут темноту. Вспышка–темнота–вспышка. Ритм сбивается: одна лампа на патрульной машине запаздывает, моргает вразнобой.
Под ногами хлюпает грязь. Ноябрьский воздух – холодный, мокрый – пахнет прелыми листьями и выхлопами.
Волков идет быстро, не глядя по сторонам.
Сафронов стоит у пруда, рядом с чёрным мешком, из которого торчат ноги в кроссовках. Он махнул рукой. На фоне темноты его фигура казалась слишком плотной, живой.
– Дим.
– Что у нас?
– Девочка. Юля Морозова, двадцать лет. Из Первого меда.
Волков опускается на корточки. Эксперты уже работают: вспышки камер, тихие команды.
Синий пуховик.
Как у Анны.
Холод прошивает насквозь, не имея ничего общего с погодой. Пульс бьет в виски. Раз. Сбой. Два.
Он рвет капюшон с головы мёртвой.
Чужое лицо. Открытые, стеклянные глаза. Тёмные волосы, прилипшие к щеке.
Волков выдыхает. Воздуха не хватает. Он вдыхает снова, резко, шумно. Руки дрожат.
Сафронов кладет ладонь ему на плечо.
– Ты чего? Знакомая?
– Нет. – Голос сел. – У меня дочь там учится.
Он заставляет себя смотреть. Работать.
Причина смерти: удар в основание черепа. Быстро. Профессионально.
Никаких следов борьбы. Сумочка на месте. Телефон в кармане.
Не ограбление.
– Свидетели есть?
– Одиннадцать, – Сафронов кивает в сторону группы людей, которых держат за лентой. – Всех собрали.
Волков смотрит на одиннадцать лиц и на ленту, которая держит их вместе, как стадо.
– Развести.
– Чего?
– Развести по одному. Чтобы не слышали друг друга.
Он ткнул пальцем: двоих – к патрульной, троих – к деревьям, остальных – за машину эксперта, в разные стороны света.
Дистанция: двадцать шагов минимум.
Звук мигалок и грязи под ногами добивает остатки общего разговора.
– Никто ни с кем ничего не обсуждает. – Волков сказал это не людям, а миру.
Сафронов криво усмехнулся и махнул ППС: выполняй.
Волков открывает блокнот.
Первый вопрос всегда один и тот же, только порядок меняется.
Место. Время. Дистанция. Что делал. Что видел. Что запомнил сам, а не додумал.
Первый свидетель. Студент.
– Мужчина. Лет сорок пять–пятьдесят. Рост средний. Куртка серая, неприметная.
– Особые приметы?
– Шрам. На правой щеке. Белый, тонкий. Глаза… пустые. Как у куклы.
Второй свидетель. Женщина с собакой.
– Серая куртка. Шрам справа. Глаза стеклянные.
Волков поднял голову.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Я ещё подумала, что лицо какое–то… неживое.
Третий.
– Я сначала подумала, что это кто-то знакомый, – сказала она.
– Почему?
– Не знаю. Просто… как будто я его уже видела. Не лицо – ощущение.
Пауза.
– А потом увидела, что он делает…
Четвертый. Пятый.
История повторяется. Слово в слово.
Возраст. Куртка. Шрам.
Шестой свидетель – парень в мокрой шапке, голос сиплый, глаза бегают.
– Куртка… чёрная вроде. – он сказал и тут же сам понял, что это плохо.
– Вроде? – Волков поднял голову.
– Не знаю. Серая, может. Там фонарь мигал. – парень сглотнул.
Волков не давит.
Отмечает в блокноте: ошибается.
Потом спросил другое – про шрам.
И тут у парня не было “вроде”.
– Справа. Белый. Тонкий. Как нитка.
Неидеальная запись. Не гипноз. Живые люди, которые путают цвет ткани – и одинаково помнят то, что не должно запоминаться.
К восьмому свидетелю Волков перестает записывать. Он просто ставит галочки в блокноте напротив пунктов: ВОЗРАСТ, КУРТКА, ШРАМ, ГЛАЗА.
Паттерн. Невозможный, статистически абсурдный паттерн.
Он начинает давить. Задавать наводящие вопросы. Требовать детали.
Цвет шрама. Длина. Форма.
Ответы не меняются.
Последний. Старик в старом пальто, руки дрожат от холода.
– Да, видел. Серая куртка. Шрам.
Волков закрывает блокнот.
– Спасибо.
Старик помедлил.
– Знаете, что странно? Я его раньше видел.
– Где?
– Не помню точно. Лет десять назад. Или двадцать. Он выглядел точно так же. Ни на день не постарел.
Волков замирает. Он смотрит на старика, потом на свой блокнот с одиннадцатью галочками.
Одиннадцать идентичных показаний.
Одиннадцать.
Статистика, которая идет нахуй.
Глава 4. Фоторобот
Отдел полиции с утра пахнет вчерашним кофе и мокрыми шинелями. За окном – то же серое молоко, что и вчера.
Волков стоит за спиной Коли–художника. Тот водит карандашом по планшету, не отрываясь.
– Глаза, – говорит свидетельница, третья по счёту. – Прямо посажены. Нос ровный. Губы тонкие.
Коля наносит штрихи. Лицо на экране складывается, как пазл, который собирали уже тысячу раз. Идеально. Показания ложатся пиксель в пиксель. Ни одного противоречия.
Через час всё готово. Коля откидывается на стуле, протирает глаза.
– Вот. Ваш красавец.
Волков смотрит на экран.
Лицо.
Обычное. Ни одной запоминающейся черты. Средний возраст, средний нос, средние глаза. Лицо из толпы. Лицо–пустышка. «Лицо без свойств».
Единственная деталь – тонкий белый шрам на правой щеке.
– Он слишком… правильный, – говорит Коля. – Симметричный, как по линейке. Будто нейросеть сгенерировала, а не мать родила.
Волков не отвечает.
Он смотрит на экран и чувствует, как мозг пытается схватиться за простое объяснение.
Слишком средний. Поэтому и не найдётся.
– Сделай две версии, – сказал он.
– Чего?
– Одна – как у тебя сейчас. Максимально “по показаниям”.
Пауза.
– Вторая – такая же, но убери “идеальность”. Чуть асимметрии. Как у живых.
– Это уже не фоторобот, а фантазия, – буркнул Коля.
– Это контроль, – сказал Волков.
– А шрам оставить?
– В третий вариант – да. Шрам отдельно. Только шрам.
Коля вздохнул и начал двигать ползунки.
Лицо на экране “поплыло” – стало хуже, человечнее.
Потом вернул шрам. Белую линию.
И снова получилось не лицо, а метка.
– Всё, – сказал Коля. – Три штуки. Забирай.
Волков забирает распечатки. Бумага холодная, как из морга.
Свой кабинет. Свой компьютер.
Сканирует фото. Загружает в базу МВД.
Поиск.
Ноль совпадений.
Расширяет запрос. Паспортный стол. База ГИБДД. Социальные сети.
Результат тот же.
Ноль.
Ноль.
Ноль.
Делает это ещё раз.
С другими параметрами.
С другой картинкой.
Версия 1 – “идеальная”.
Версия 2 – “живая”, с перекосом.
Версия 3 – та же, но шрам как ключ.
Меняет порог совпадения.
Сужает возраст.
Расширяет.
Отключает второстепенные признаки, оставляет только геометрию.
Потом наоборот – выкидывает геометрию, оставляет “особую примету”.
Ноль.
Волков зовет дежурного технаря из ИЦ – просто чтобы у него самого не осталось лазейки “я нажал не то”.
– Прогони, – говорит. – Сам. С нуля.
Тот буркнул что-то про ночь, взял распечатки, набрал запросы.
Пальцы у него были быстрые и равнодушные, как у кассира.
Пять минут.
– Ноль, – сказал технарь. И даже не удивился.
Три картинки. Два человека. Одна база.
Одна и та же пустота.
Только после этого Волков позволяет себе записать мысль словами: человека с таким лицом нет в официальных базах данных РФ.
Волков откидывается на спинку стула. В ушах шумит. Он смотрит на фоторобот на мониторе. Нарисованные глаза смотрят прямо на него.
Телефон на столе звонит резко, оглушительно.
Волков вздрагивает.
– Волков.
– Дима, это Ларионов, – голос судмедэксперта из морга. – Приезжай. У меня тут кое-что очень, блядь, странное с твоей девочкой из парка.
Он кладёт трубку. Пальцы ледяные.
Взгляд снова на экран. На лицо, которого нет.
Человека с таким лицом не существует.
Глава 5. Смыв
Морг обдает его запахом формалина, дешёвого мыла и холодного металла.
Лифт скрипнул, двери разошлись, коридор – узкий, вымытый до блеска. Белая плитка, белые двери, белые лампы.
Номер «3» на табличке. Бюро СМЭ.
Ларионов там, где и должен быть: над столом, под лампой, в мятом халате, с одноразовой шапочкой, надетой набок. В руках – папка, не скальпель. Уже хорошо.
– Живой ещё? – Волков снял перчатки, сунул в карман пальто.
– Пока да, – Ларионов фыркнул. – Вот, полюбуйся.
Он разложил распечатки на столе, как карты. Цветные полосы, буквы, таблицы. Генетика для домохозяек.
– Вот кровь с рукава куртки, не ее. – Ларионов хмыкнул.
– И где проблема? – Волков скользил взглядом по строкам. Буквы сливались, но тон Ларионова уже бесил.
– Проблема вот, – эксперт постучал костяшкой по нижнему краю страницы. – Геном.
Волков молчал.
– Он… стерильный, Дим. Слишком чистый, – Ларионов подвинул лист ближе. – Нет мусора. Вообще. Ни вставок, ни артефактов, ни старых вирусных хвостов. Как будто его в редакторе собрали, а не эволюция лепила.
Волков посмотрел внимательнее. Строки цифр и букв казались идеальными рядами кирпичей. Ни сколов, ни трещин.
– Ты уверен?
– Я два раза прогнал. Потом третий, – Ларионов дернул плечом. – Машина не врёт. У нас на куртке кровь человека, которого не должно быть. Биологически – образцовый. Как учебный макет.
Пульс немного участился. Волков отметил это механически, как чужой симптом.
Ларионов ткнул пальцем в край распечатки, будто ставил печать.
– И чтобы ты не начал про “аппарат”, – сказал он, не глядя.
Он сдвинул в сторону ещё один лист.
– Контроль.
На листе были те же столбцы. Другие цифры. Грязные, живые, с мусором.
– Это моя контрольная проба из сегодняшней серии, – Ларионов хмыкнул. – Обычный человек. Как положено: хвосты, вставки, артефакты.
Он перевернул ещё одну распечатку.
– А это пустышка. Реагентный контроль. Там вообще ничего.
– И? – Волков не отрывал взгляд от строк.
– И аппарат не “поехал”. Не реагенты. Не руки лаборанта.
Ларионов наклонился, достал пластиковый пакет с пломбой.
Положил на стол так, чтобы Волков видел номер и целый шов.
– Пломба целая. Вскрытие – при мне. Смыв – отдельный. Подноготная – отдельная. Маркировка – разная.
Он поднял глаза.
– Три разных источника. Один и тот же – “идеальный”, мусор отсутствует.
– То есть… – Волков ловит себя на том, что пытается сказать это словами и не может.
– То есть это не ошибка, Дим. Это характеристика.
– Может, все-таки, аппарат глючит?
– Если бы глючил, я бы сейчас курил, а не звал тебя, – Ларионов отталкивается от стола. – Мне нужно второе мнение. У нас тут всё–таки не Институт чудес. Отправлю в Первый мед к Грачевой, на генетику. Она любит такие извращения.
«Первый мед»
Жертва оттуда. Анна там.
Теперь и это туда.
– Я сам отвезу, – сказал Волков.
Ларионов поднял бровь.
– Экспресс–доставка?
– Так спокойнее.
Эксперт пожал плечами.
– Как хочешь. Только аккуратно. Это, возможно, первый настоящий идеальный мужчина в твоём деле.
Пакет с пробами холодный, плотный, запаянный. Волков берет его обеими руками, словно может уронить.
На выходе из морга воздух кажется теплее. Машина заводится с первого раза.
По дороге он почти не думает. Только отмечает точки:
Морг.
Парк Победы.
Первый мед.
Все линии сходятся в одном месте. В одном здании.
Там учится его дочь.
***
Первый мед днём был другим, чем вечером. Никакого потока студентов, только редкие фигуры в халатах, дежурные пары, медсёстры с каталками. Белые коридоры, кварцевые лампы, запах антисептика и старого линолеума.
На ресепшене – девушка с конским хвостом и безразличным взглядом.
– На кафедру медицинской генетики. К Грачевой, – Волков показал удостоверение.
Его ведет лаборант: узкий коридор, двери слева и справа. Он идет и считает.
Раз. Лаборатория биохимии.
Два. Цитология.
Три. Хранилище образцов.
Четыре. Санузел.
Пять – кабинет с табличкой «Медицинская генетика. Проф. Е.В. Грачева».
Лаборант стучит, не дожидаясь ответа, открывает дверь и исчезает, оставив его на пороге.
Кабинет ударил идеальным порядком. Стол – пустой, кроме монитора, подставки под ручки и аккуратно сложенной стопки бумаг. Ни одного лишнего листа. Полки с папками – ровные ряды, все корешки подписаны одним почерком. Окно вымыто до прозрачности, рама без пыли.
За столом сидит женщина в белом халате. Волосы стянуты в строгий узел. Очки в тонкой оправе. Руки сложены домиком на столе. Пальцы – ровные, неподвижные.
– Елена Викторовна Грачева? – уточняет он.
– Да, – она поднимает взгляд. Голос спокойный, без лишних интонаций. – Вы из морга?
– Майор Волков. Следственный отдел, – он кладет пакет на край стола. – Пробы с места преступления. Нужна ваша экспертиза.
Она не тянется к пакету сразу. Сначала приподнимает бровь, скользит по нему взглядом, как рентгеном.
Потом берет. Одним движением. Чётким.
– Ларионов звонил, – сказала она. – Говорил про «стерильный геном».
Она аккуратно вскрывает пакет ножницами. Не порвав ни миллиметра лишнего. Не оставив бахромы.
Волков смотрит, как она работает. Как ставит пробирки в штатив. Как заполняет бланк. Ни одного лишнего движения. Ни попытки поправить халат, ни привычного «э–э». Каждая секунда – по делу.
Как манекен.
Нет. Как хирург.
Или как хорошо натренированная машина.
Она поднимает глаза.
– Мне нужен ваш образец.
– В смысле? – он сдвигает брови.
– Контрольный. Чтобы, исключить загрязнение, – она говорит ровно, без давления, но взгляд жёсткий. – Вы были на месте преступления. Вы держали тело. ДНК – следы могли попасть в образцы.
Он открывает рот чтобы возразить. Закрытый кабинет. Чужая территория. Чужой человек требует его кровь.
– В поликлинику идти долго, – добавляет она. – А у меня здесь всё готово.
Пауза повисает. Он ощущает внутри сопротивление. Не рациональное – животное.
– Либо мы делаем всё по протоколу, майор, – она слегка наклоняет голову, – либо ваш материал идёт в общую очередь. Неделя – две…
Анна. Парк. Мёртвая девочка в синем пуховике.
– Делайте, – сказал он.
Она встает. Движение – одно, прямое. Открывает шкаф, достает одноразовый набор: жгут, шприц, спиртовые салфетки, пластырь. Все предметы ложаться на стол строго по линии. Как на витрине.
– Руку, пожалуйста.
Он вытягивает руку. Кожа на сгибе локтя чуть вспотела. Она накладывает жгут. Ударяет слегка пальцами по вене. Вена отозвалась. Игла входит с первого раза. Без промаха, без поиска.
Он видит, как темно–вишневая кровь заполняет пробирку. Лента, вытекающая из него и наматывающаяся в стекло.
«Моя информация. Теперь в её руках».
Он смотрит ей в лицо. Две минуты. Ни одного моргания. Слизистая должна была высохнуть. Но глаза оставались влажными, почти стеклянными.
Елена вынимает иглу. Прижимает ваткой. Пластырь наклеивает так, что его края идут строго параллельно вене. Миллиметр в миллиметр.
Та же геометрия. Та же навязчивая точность, что у него. Только без ритуального трижды–дёрганья. Чистый, холодный расчёт.
– Анна Волкова, – говорит она уже между делом, убирая использованный шприц. – Третий курс. Это ваша дочь?
Волков напрягся.
– Я заведую кафедрой. Список стажёров наизусть, – она позволила себе почти–улыбку. – Она моя лучшая. Очень способная. Она очень… восприимчивая. Хорошо видит паттерны.
«Паттерны».
Он кивает, не найдя, что ответить. Горло пересохло.
– Я свяжусь с вами, как только будут результаты, – Елена уже сидела за столом, пальцы снова сложены домиком. Разговор был формально закончен.
Он вышел в коридор. Дверь мягко закрылась за спиной.
Под ногами – линолеум. Стены – те же белые. Звук его шагов глухо отдавался, как в пустом коридоре больницы ночью, хотя была середина дня.
Он прошёл несколько метров. Остановился. Развернулся.
Щель двери. Тишина.
Потом – лёгкий шорох. Дверь кабинета снова приоткрылась. Елена вышла к окну в конце коридора. Встала боком. Достала телефон из кармана халата.
Он оказался слишком близко, чтобы это игнорировать, и слишком далеко, чтобы это было понятно.
Спрятался за угол. Прижался плечом к холодной стене. Сердце колотилось неровно.
Тум. Тум–тум. Тум.
Не слышно слов. Только глухой шёпот. Губы видны ясно. Освещение идеальное, лицо – в профиль.
– Объект был здесь, – прочитал он по движению её рта. – Вектор подтверждён.
Объект.
Не «майор». Не «пациент». Не «посетитель».
Объект.
Кому она это? Про кого именно? Про него? Про кровь? Про Анну?
Он стоял, не двигаясь, пока не почувствовал, что дыхание сбилось, стало поверхностным. Грудь сжало, как в тесной маске.
Ему нужно на воздух. Здесь было слишком мало кислорода.
Глава 6. Голоса в голове
