Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Он стоял на краю и не видел бездны. А я видел. Вернее, знал, что она там. Знал, что ещё шаг — и мы полетим вниз.

— Назад, — прошептал я. — Отойди назад, дурак.

Но этот дуралей не слышал. Уже очнулся и шагнул вперёд.

— Стой! — снова закричал я, но было поздно.

Нога ушла в пустоту. Тело качнулось. И мы сорвались.

Время будто остановилось, перед глазами пробегали воспоминания прошлого.

В последний миг малец вскинул руку с посохом, и дерево зацепилось между стенами, заскрежетало, остановило нас. Мы повисли. Внизу было черно, и эта чернота будто вытягивала из нас жизнь.

— Тр-хрх! — посох хрустнул, и трещина разошлась по всей длине. Мы висели над пропастью, и я чувствовал, как дерево вот-вот разлетится в щепы.

Грохот, что гнался за нами, вдруг начал стихать. Но не отступил — он словно сползал вниз, в самую глубину, и там, под нами, затихал, как зверь, уходящий в нору. Ещё мгновение — и стало тихо. Только наше дыхание и скрип посоха.

И в этой тишине я услышал, как сзади что-то приближается.

Сначала просто звук — тяжёлый, ритмичный, будто кто-то огромный расталкивал камни, разгоняясь в темноте. Он нарастал, и я почувствовал, как малец вжался в посох, как напряглась его спина. Обернуться он не мог — не в таком положении. Просто висел и слушал, как позади нарастает этот гул.

А потом бездна внизу подёрнулась светом.

Он был холодный, как луна в морозную ночь. Не грел, а только выбеливал черноту, делая её глубже. Казалось, у этого света не было ни источника, ни края — он сочился из глубины, которой нет дна. Стены проступали смутно. Будто не свет это был, а сама тьма вывернулась наизнанку.

Мальчишка ничего не заметил. Он смотрел вниз, но видел лишь черноту. Света он не видел.

— Елда драконья!.. — воскликнул я, не в силах отвести взгляд. — Этого не было!

Я омнил эту бездну, этот ужас. Весь этот бег во мраке, без единого малейшего проблеска. И никакого света нигде не было. Только тьма. А теперь бездна под нами дышала холодным сиянием, и от этого становилось ещё страшнее.

Вдруг за спиной раздался рёв.

Настоящий, звериный, он пронёсся по проходу, впился в уши. Малой дёрнулся, но не обернулся — не мог. Я чувствовал, как его мышцы свело, как он вцепился в посох, когда позади что-то огромное пронеслось, ломая воздух.

Нечто неслось в проходе, откуда мы влетели в эту пропасть. В тусклых лучах света, что отражались от стен, я видел эту громадину. Зверь мчался прямо на нас, сделал рывок в нашу сторону, видимо, учуял наш запах, но неожиданно для него земля под ногами кончилась.

Он не видел обрыва. Просто бежал вслепую, вкладывая всю свою массу в каждый толчок, и вылетел в пустоту. Я успел увидеть, как его тело на миг распласталось в воздухе, как передние лапы судорожно загребли пустоту, и как он, перевернувшись, полетел вниз, мимо нас.

Тогда я и увидел его впервые. «Это не легенда» — подумал я тогда.

Он был огромен, как три грызля разом. Красная шкура отливала тёмной бронзой, будто он только что вынырнул из расплавленного металла. Свалявшаяся шерсть блестела, как сырая медь, и в этом призрачном свете он казался не живым, а выкованным из огня и камня.

Передние лапы были куда мощнее задних — толстые, с длинными когтями, что блестели, как серпы. Грудь широченная, спина покатая, а морда — медвежья, широкая, с приплюснутым носом и пастью, полной жёлтых клыков. Глаза его, два красных угля, горели в этом бледном свете, но взгляд был пустой, слепой. Он не видел ни нас, ни пропасти, ни света.

Я вспомнил день, когда выпал из рук мой бестиарий на открытой странице, где красовался этот монстр. «Надо же» — промелькнуло в мыслях, — «Точь-в-точь, как на тех рисунках!».

В момент полёта зверя коготь твари полоснул по ноге.

— А-а! — вскрикнул мальчишка от боли.

— Какого?! — выкрикнул он, захлёбываясь болью и страхом. — Оно меня зацепило! Я ничего не видел!

Он закрутил головой, но в темноте не было никого. Только эхо его голоса и нарастающая боль в ноге.

— Там кто-то есть! — снова заорал он, но уже слабее, будто и сам не верил своим словам.

А я видел. Видел, как зверь ушёл вниз, в холодное сияние, и оно поглотило его, как туман поглощает горизонт.

Зверь пролетел мимо, и я почувствовал, как воздух содрогнулся. Рёв его стихал, уходя в глубину.

Рёв ещё звучал — уже не яростный, а жалобный, скулящий, и он всё удалялся, проваливаясь вниз, как камень в колодец. Мальчишка слышал его, я чувствовал, как он замер, прислушиваясь, хотя по-прежнему не видел ни зверя, ни того, куда тот делся. Рёв становился всё тише, пока не превратился в далёкий стон, а потом и вовсе растаял где-то глубоко под нами.

Посох хрустнул снова.

— Свет... — прошептал я. — Откуда свет?

Я помнил этот день до мелочей. Помнил, как выбирался из пещеры, обезумев от боли и ужаса. Как полз по каменному крошеву, обдирая ладони, волоча раненую ногу. Как в ночном лесу, под холодной луной, рвал свой холщовый плащ на полосы и перетягивал икру, морщась от каждого прикосновения. Помнил, как хромал через мокрый снег, цепляясь за стволы, потому что нога уже не держала. Как всхлипывал, но не плакал — боялся, что если позволю себе, то не остановлюсь.

Помнил, как добрел до дому уже затемно. Отец не спал. Он стоял у порога, будто знал, что я вернусь. Не ругал, не расспрашивал — просто обнял меня, молча, крепко, по-медвежьи. Он не проронил ни слова. Я уткнулся в его грудь. От него пахло солью, дымом и тем самым застаревшим железом, которое въелось в ладони. И только тогда почувствовал, как дрожь колотит всё тело, как стучат зубы, как сердце рвётся из рёбер.

Безумие того дня накрыло меня позже. Не в ту ночь, не на следующий день. Оно догнало меня, когда я уже сидел у очага, глядя на огонь, и вдруг понял: я мог умереть. Вот прямо там, на краю этой чёртовой пропасти. Мог сорваться, разбиться, остаться в этой горе навсегда. И никто бы не узнал. Отец бы сошёл с ума.

Тогда я не думал ни о свете, ни о знаках. Тогда была только тьма, холод и желание выжить. И я выжил. Выполз, выкарабкался, выбрался.

А теперь...

Теперь я снова висел над той же бездной, только в этот раз внизу был свет. Холодный, как луна, но живой. И я помнил, что в прошлый раз его не было. Это меняло всё. Я не понимал, что это значит. Но знал, что это не случайность.

Сорванец завозился. Я почувствовал, как он начал подтягиваться, как его руки нашарили край, как напряглось всё тело. Он собирался выкарабкаться. Как в прошлый раз. Я знал, что он сможет. Знал, что ещё немного — и его пальцы вцепятся в выступ, и мы выберемся.

Но в груди у меня что-то кричало: не туда.

Не знаю, откуда взялась эта мысль. Может, от света? Может, от того, что я уже видел, как заканчивается этот путь? А может, потому что я, чёрт возьми, просто Уберик, и этим всё сказано?

Я посмотрел вниз. Свет был спокойный, тихий. Он не манил, не звал. Он просто был. И в нём не было ничего от той тьмы, что гналась за нами. Он был... другой.

— Нет, — прошептал я.

Малец не слышал. Он уже почти выбрался. Одна нога нашла опору, вторая заскребла по камню. Ещё мгновение — и он вырвется из этой ловушки.

— Нет! — заорал я, уже не сдерживаясь. — Нам туда!

Я не знал, есть ли у меня власть над этим телом, или я просто голос, которого не слышат. Но я вложил в этот крик всё, что у меня осталось. Всю злость, весь страх, всю отчаянную надежду, что именно в этом свете есть выход.

И его пальцы разжались.

Тело дёрнулось, ещё цепляясь за невидимую опору, но её больше не было. В следующий миг мы уже летели вниз, и ветер засвистел в ушах.

Мальчишка закричал. Не как прежде — истошно, взахлёб, с надрывом, будто хотел выплюнуть весь ужас, скопившийся внутри. Его крик бился о стены и умирал где-то внизу, не возвращаясь эхом. Я слышал его так близко, что казалось, это моё собственное горло рвётся от крика.

Ветер был ледяной. Он резал лицо, забивался в рот, надувал рубаху, хлестал по щекам, и от этого слёзы текли не только от страха, но и от боли. Я чувствовал, как малой захлёбывается воздухом, как его губы трескаются, как ладони судорожно хватают пустоту. Он то переворачивался, то вскидывал руки, то прижимал их к груди, и каждый раз мне казалось, что мы вот-вот ударимся о невидимое дно.

Но дна не было. Мы просто падали, и это было хуже всего.

Я не кричал. Мне было так страшно, что внутри всё онемело. Я смотрел вниз, в холодный свет, и не мог понять, сделал ли я правильный выбор. А что, если нет? Что, если этот свет — просто обман? Что, если я только что убил нас обоих?

Он падал во тьму. Я — в свет. Но страх был один на двоих. Не темнота пугала и не сияние. Пугало то, что мы не знали, чем это кончится. Неизвестность.

Летели долго. Очень долго. Воздух стал плотнее, и теперь он не свистел, а гудел, как в трубе. Одежда хлопала, как парус на ветру. Ноги юнца болтались, как чужие. Я чувствовал, как его сердце колотится уже не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Этот бедолага уже не кричал, только стонал, хватая ртом ледяной воздух, будто тонул.

— Ненавижу! — вырвалось у него. — Ненавижу!

Не знаю, кого он ненавидел — меня, себя, пещеру, эту тьму или же это свечение, что видел лишь я. Но в этом крике было столько отчаяния, что у меня самого заныло под рёбрами.

А потом я услышал.

Не сразу. Сначала это был просто намёк, тончайший звон, будто где-то очень далеко кто-то задел колокольчик. Я подумал, что почудилось. Но звук повторился, уже ближе. Или мне так казалось.

Мальчишка тоже затих. Не от облегчения — от изнеможения. Он просто висел в пустоте, как тряпичная кукла, и слушал вместе со мной.

— Слышишь? — прошептал я, не надеясь на ответ.

Он не ответил. Но я почувствовал, как он слабо повернул голову, будто пытаясь уловить источник звука.

— Звенит… — выдохнул он, облизнув пересохшие губы. — И пахнет… травами, что ли?

Он говорил еле слышно, но в этом шёпоте было столько же удивления, сколько и страха. Мы оба падали, но теперь оба к чему-то прислушивались.

Запах усилился — горьковато-сладкий, как полынь с мёдом. Парнишка сморщил нос.

— Чаем… — пробормотал он, и в его голосе мелькнула тень безумного смеха. — Я уже спятил?

Звон становился различимее. В нём появились переливы, почти голос. А потом до меня донёсся запах — тот самый, травяной, уютный, невозможный здесь. Я не сразу понял, что чувствую его среди падения. Он был чужим, неуместным, но на удивление тёплым. Будто где-то рядом, за этой белой пеленой, кто-то заваривал чай.

Звон становился громче. Теперь я уже различал отдельные ноты, будто голос напевал без слов. Он лился откуда-то снизу, из самого света, и с каждым мгновением делался ближе.

Тьма отступала. Или это свет поднимался к нам. Я уже не понимал. Осталось только падение, звон и запахи трав, от которых щипало в носу.

— Я умру? — спросил малец у темноты.

И темнота не ответила.

Но вместо неё ответил я:

— Не знаю, — прошептал. — Но, чую, что это что-то совершенно иное, а не обычная дыра в пещере.

Он не услышал. Или услышал, но не понял. Впрочем, я и сам не понимал.

А потом всё исчезло.

Белое сияние поглотило нас. Ни теней, ни краёв, ни источника. Оно не было холодным, как тот свет из бездны, и не было тёплым. Оно заполнило собой всё.

Глава 10: Стая

2 день Насталя, Посевник

558 таль после Забвения

4 Круготаль в Круговерти

Дальнее Солнце в Чертоге Вирма

День отплытия.

«Когда я впервые увидел стайгула, я не мог поверить своим глазам. Я лежал на спине и не мог сделать ничего, кроме как разглядывать эту тварь. После её пронзительного воя страх сковал тело, словно меня парализовало. Я не мог пошевелить и пальцем. Оно было всего в паре локтей от меня.

Существо оказалось невероятного размера. Размах крыльев достигал, — Миродин не даст солгать, — около трёх метров. Тело сплошь покрывали серебристые чешуйки. Вдоль длинной шеи шли порезы, похожие на жабры. Голова напоминала одновременно рыбу и рептилию. Длинная вытянутая выя, пасть, полная сотни острейших, тонких, как иглы, зубов. Тварь была слепой, на морде не было ни глаз, ни прорезей. Наверное, потому оно меня и не заметило.

Передние конечности развиты плохо — вряд ли они могли бы удержать человека в полёте. В целом существо походило на змееголовую рыбину с огромными крыльями нетопыря и змеиным хвостом. Вид его омерзителен, как и запах, исходивший от него. Бочки тухлой рыбы не годятся ни в какое сравнение».

Запись из дневника ярла Гивдаля.

Азгар стоял на носу своего корабля и не смотрел на берег. Он знал, что если обернётся, то увидит пустой причал, и это сломает его раньше, чем любая буря.

Берег ещё долго висел за кормой — тёмная полоса, изрезанная дымом рыбацких хижин. Но постепенно туман съел и её.

Сорок дракторнов вышли из Борка в серый час. Дарийцы не знали, что такое солнце. День освещало само небо, но свет был всегда тусклый, а потому север вечно был затянут сумерками. Ночью же небо освещалось луной, а там, в дали, на южном горизонте, они видели алую светящуюся полосу — кровь бога Миродина, который согласно сагам умирал каждую ночь и воскресал каждый новый день.

Море встретило их сурово, как старый страж принимает чужаков. Далёкий гул на севере обещал скорую бурю. Паруса поднялись разом, тугие, точно грудь бойца перед битвой. Вёсла ударили по воде, и флот двинулся на север — туда, где над горизонтом уже клубилась тьма.

Вода вокруг стала серой, как старое железо, а гул на севере делался всё ближе, всё злее.

А потом небо треснуло.

***

Спустя 2 недели, как флот вышел из Борка.

Предел дохнул с севера — не порывом, а сплошной ледяной стеной. Ветер ударил в паруса с такой силой, что мачты застонали, как живые. Море вздыбилось, возмутило само себя, и волны встали выше бортов. Гребни срывались, замерзали на лету и секли палубу ледяной крупой.

— Парус! Парус спускай! — заорал Азгар, но голос его утонул в вое ветра.

Их дракторн накренился так, что бортом зачерпнул воду. Азгар удержался, вцепившись в канат. Рядом упал воин, проехался по мокрым доскам и врезался в бочку. Кто-то выкрикнул имя Яруна, но бог не ответил.

Сердвиг вынырнул из-под обломков, с секирой в руке. Он огляделся, сплюнул и зло выдохнул.

Гивдаль, на удивление, держался спокойно. Он стоял у борта, широко расставив ноги, и цепко следил за волнами. Мокрые каштановые волосы облепили лицо, стали черными, но взгляд оставался ясным.

— Брат! — крикнул он. — Хватит просто смотреть! Хватайся за снасти!

Сердвиг зло выругался, но подошёл. Он не признавал приказов брата, но сейчас было не до гордости. Вместе они вцепились в канаты, удерживая мачту. Парус мотало в стороны, как ветер подбитую птицу, но рубить его было нельзя — иначе их развернёт боком к волне.

Следующая волна ударила в борт, окатила ледяной водой и смыла за борт одного из соратников.

— Человек за бортом! — взревел кто-то.

Азгар метнулся к канату, но было уже поздно. Волна утащила воина в белую пену. Он видел, как тот всплыл на миг, раскинув руки, и исчез навсегда.

Внутри у Азгара что-то сжалось. «Так будет с каждым, кто окажется за бортом. Так было с ней». Он до боли стиснул челюсти и отвернулся.

Буря не утихала. Она швыряла корабль, будто хотела вывернуть его наизнанку. Вёсла трещали... Снасти рвались, палуба ходила ходуном. Воины цеплялись друг за друга, молились, кого-то рвало. Сердвиг орал, но в его голосе уже не было власти — только страх и злость.

Гивдаль двигался от борта к борту, помогал, подхватывал, отдавал короткие приказы. А Азгар был рулевым. Он стоял на корме, сжимая дерево до белых костяшек, и вглядывался в туман.

Он не молился. Не кричал. Не метался. Азгар знал, что если сдастся, если отпустит хотя бы на миг, их корабль разобьётся о рифы, а сын останется один.

— Рифы! — вдруг выкрикнул Азгар, и голос его прорвался сквозь вой. — Гивдаль, вправо!

Гивдаль не переспросил. Он кинулся к Азгару, навалился на весло. Вдвоём они вывернули. Чёрные камни вынырнули из пены так близко, что с борта посыпалась щепа. Кого-то сбило с ног, кто-то взвизгнул.

Проскочили.

Потом волна ударила в корму, и Азгар едва не вылетел за борт. Удержался чудом — ухватился за трос, ободрал ладонь до крови. Боль была горячей, отрезвляющей.

— Держись! — услышал он голос Гивдаля, но не понял, к кому тот обращался.

Палуба снова накренилась. Бочка с рыбой сорвалась и покатилась, давя ноги. Сердвиг отпрыгнул, сшиб кого-то плечом, сам свалился. Поднялся, ругаясь так, что даже буря, казалось, отступила на миг.

— Ненавижу! — заорал он. — Ненавижу это море! Ненавижу тебя, Уба! Ты знал! Знал, что так будет!

Азгар не ответил. Он уже не слышал его. Он был не здесь. Он был там, на пустом причале, где, быть может, стоял его сын.

Темнота сгущалась, хотя дневные сумерки и так были густыми. В темноте шторм стал ещё страшнее: не видно волн, только слышно, как они ревут, и чувствуется, как корабль то взлетает, то проваливается вниз. Кто-то плакал. Кто-то выкрикивал имена. Азгар держал руль и молчал.

Он не знал, сколько длилась буря. Может, час. Может, три. В какой-то момент ветер начал слабеть. Волны уже не вставали стеной, а тяжело перекатывались, будто море выдохнуло и обмякло. Корабль перестал трещать, только скрипел, как старые кости.

Азгар разжал окровавленные пальцы. Поднял голову. Вокруг был только туман.

— Уба! — раздалось сзади. Голос Сердвига был хриплым, но уже не таким громким. — Уба, сколько нас?..

Азгар не сразу понял, о чём он. Потом огляделся. На палубе лежали, сидели, стояли. Кто-то держался за голову, кто-то за руку. Кого-то рвало за борт.

— Не знаю, — ответил он.

— Как это не знаешь?! — взвился Сердвиг, но осёкся. В его голосе больше не было ярости. Только усталость.

Гивдаль подошёл, тяжело дыша, положил руку Азгару на плечо.

— Мы живы, — сказал он. — Это главное.

Азгар кивнул. Потом снова посмотрел в туман. Остальных кораблей не было.

Волны ещё качали корабль, и в снастях что-то жалобно скрипело. Парус на передней мачте держался на одном тросе, хлопал и натягивал дерево, грозя переломить его. Корабль медленно дрейфовал, теряя управление.

— Уба! Трос! — кричал Сердвиг. — Уба, знать твою мать! Обруби проклятый трос!

Но Азгар будто и не слышал. Он стоял, сжимая окровавленную ладонь, и смотрел не на парус, а в серую муть за бортом. Одна буря осталась позади. Сколько их ещё впереди? Море не прощает. Он знал это лучше других. Знал, как легко оставить сына сиротой.

— Да, Кракс тебя возьми! Почему все вечно надо делать самому?! — задёргался ярл и, оттолкнув Азгара, обрубил топором канаты.

Затем схватил китобоя за грудки и, пуская слюни в разные стороны, разгневанно спросил:

— Да что с тобой, Уба, знать твою мать?! Ты нарочно не выполнял мой приказ? Я же тебя к мачте приколочу!

Азгар наконец перевёл взгляд на ярла. В его глазах не было страха. Только усталость, тяжёлая, как мокрый камень.

— Если я китобой, это ещё не значит, что я не могу убить человека, ярл Сердвиг, — произнёс он ровно.

— Что ты сейчас сказал?! А главное, кому ты это сейчас сказал, рыбак?! — рассвирепел старший ярл. — Хочешь убить меня?! Ну давай! Попробуй!

— Так, стоп! — вмешался Гивдаль. — Никому не надо никого убивать, наубиваетесь ещё. А тебе, Сердвиг, никогда не понять Азгара. У тебя ведь не было детей. Да и жены у тебя никогда не было. Если тебе что-то от него надо, попроси лучше меня. Пойдём, Азгар, нам есть что обсудить.

— Ах же братец, гадкий ты лизоблюд, — сквозь зубы прошипел Сердвиг, — Может ты ему ещё задницу вылижешь? — ярл сплюнул на палубу и, не ожидая ответа, повернулся к гребцам, — Да кто же так гребёт, отойди с глаз, — толкнул одного из гребцов и отвесил ему пинка, — Покажу сосунку как грести надо!

Гивдаль разжал руки брата и, похлопав его по плечу, увёл Азгара в сторону, к корме. Он шёл чуть впереди, но при этом нет-нет да и поглядывал на китобоя. Не как ярл, а как тот, кто сам знает, каково это — носить то, что другим не видно.

Азгар молчал. Гивдаль тоже не торопился с вопросами. Он видел: китобой не в ярости, не в страхе. Он где-то далеко — там, где остался сын. И эта тяжесть была знакома Гивдалю лучше, чем он хотел бы показывать.

— Ты, Азгар, не обращай на него внимания, он всегда такой, — произнёс он тише, уже без ярловского тона. — От него всегда можно ожидать только одни проблемы. И да, на будущее, выбирай слова, когда говоришь с ярлом. Я то тебя понимаю. Но ты ведь знаешь наши обычаи. А Сердвиг — человек прямолинейный. Он живёт исключительно нашими обычаями, соображаешь?

— Соображаю, ярл Гивдаль, — ёмко ответил китобой.

— Ой, да брось! Я же не мой брат. Зови меня просто Гивдаль. Ну или ещё проще — Гив. Это для друзей. Запомнил?

— Постараюсь запомнить… друг, — с запинкой произнёс Азгар.

— А ты молодец, славно выходит, — усмехнулся Гивдаль. — Это… я что звал-то тебя. Есть одно дело у меня, незаконченное. Говорят, что ты видел всякое разное в морских пучинах. Знаю, что ты не раз отправлялся к КЛИСу, и ты же говорил, что там полно разных диковинных тварей. Но видел ли ты Белозуба?

— Белозуба? — Азгар напрягся и потёр пальцами лоб. — Это что за чудище? Первый раз слышу, не то чтобы видел.

— Ну Белозуб, ну же, по-любому видел, сознавайся! — наседал Гивдаль, но в голосе его не было злости — только азарт человека, который давно ищет ответ.

— Да гарпуном своим клянусь, что даже не знаю, о ком ты, Гивдаль, — уверял Азгар.

Он уже хотел переспросить, что за дело, как вдруг замер. Медленно присел на корточки, потянул ярла за край килта, заставляя присесть рядом.

— В чём дело? — забеспокоился Гивдаль, но послушно присел рядом.

— Слышишь этот гул? — тихо спросил китобой.

— Гул? — переспросил ярл и прислушался. Вокруг шумели только волны. — Ничего не понимаю. Может, пояснишь?

— Стайгулы, — произнёс Азгар. Слово прозвучало глухо, как приговор.

— Стайгулы? — Гивдаль нахмурился. — Никогда о таких не слыхал.

— Услышишь, — пообещал китобой. — Немедля прикажи всем воинам пригнуться, — добавил он уже жёстче.

Голос Азгара изменился — стал твёрдым, как перед броском. Гивдаль не стал спорить.

— Воины, пригнулись! Живо! — разнёсся его приказ.

Люди на палубе один за другим опустились, прижались к доскам. Несколько человек удивлённо переглянулись, но ослушаться не посмели. Только Сердвиг остался стоять на носу, глядя на брата как на безумца.

— Ты что, эля перенюхал?! — выпалил он. — Нечего тут моих воинов пугать! Воины, расслабьтесь, мой брат просто пьян.

Азгар не стал отвечать. Он поднял с палубы старую ракушку и швырнул в Сердвига. Та звонко ударила старшего ярла по плечу.

— Заткни свой рот, и прижми свой зад, если не хочешь, чтобы они стали ужином для морских тварей, — проговорил он, не повышая голоса.

Сердвиг осел, хоть и злобно. Внутри него явно поселилась досада, оттого что им руководил рыбак с хутора.

Густой туман скрывал небо. Волны вдруг стихли, будто само море затаилось. И тогда гул стал слышен всем.

Он шёл с севера, низкий, вибрирующий, словно за горизонтом пробуждался рой. Воины, не сговариваясь, припали к палубе ещё ниже.

— Гивдаль, нужно быстро убрать парус. Справишься? — вдруг скомандовал Азгар.

— Не вопрос, — отозвался ярл.

— Возьми мой кинжал. Не подходи к краю близко и держись как можно ниже. Как только обрежешь тросы — ложись. Понял?

— Усёк.

Гивдаль схватил кинжал и перекатом добрался до первого троса, державшего парус. Ударил — трос лопнул с противным звоном.

— Один есть! — выдохнул он, сам удивляясь, как быстро получилось.

Воины, вжатые в доски, не сводили с него глаз. Сердвиг тоже присел, и теперь в его лице не было ни насмешки, ни прежней злобы. Только бледность.

— Второй! — радостно воскликнул Гивдаль.

И тут в тумане, прямо по курсу, показалась тёмная туча. Она двигалась низко, размазываясь по серому небу, как чернила по воде. Гивдаль заметил её первым.

— Это ещё что за…?! — выдохнул он, замерев на долю удара сердца.

— Третий трос! Скорее! — выкрикнул Азгар, и в его голосе прозвенело такое, отчего ярл перестал смотреть на тучу.

Гивдаль рванулся. Третий трос был высоко, и он, не раздумывая, с разбегу прыгнул, ухватился за него обеими руками и повис. Парусина дёрнулась, но кинжал уже вошёл в волокна. Раз, другой — трос лопнул.