Узлы судьбы и кровный приворот (том2)

Они сидели с Айрис на грубых, щербатых деревянных ступенях винтовой лестницы, глубоко внутри заброшенной часовой башни на самой дальней, полузабытой окраине Академии. Древесина под ними была покрыта вековой пылью, которая от сырости превратилась в липкую, серую грязь. Сюда давно не заглядывали патрули Императорской Гвардии — солдатам нечего было делать среди сломанных шестерёнок и прогнивших перекрытий, и только пронизывающий ночной ветер со свистом, напоминающим надрывный плач, бился в разбитые витражные окна. Осколки цветного стекла тускло поблёскивали под ногами, а ветер швырял на подолы их потемневших от влаги плащей первые крупные хлопья мокрого осеннего снега. Снежинки мгновенно таяли, оставляя тёмные, расплывающиеся пятна, похожие на слезы.

В этот вечер всё было иначе. Атмосфера между ними была настолько натянутой, что, казалось, её можно было коснуться рукой. Айрис казалась чужой, словно её подменили, словно в её тело вселился какой-то холодный, равнодушный дух. Она сидела, низко ссутулившись, обхватив колени тонкими, бледными руками с искусанными ногтями, и безразлично смотрела сквозь сизый, горьковатый дым тлеющей полынной палочки в глухую, непроглядную темноту нижнего лестничного пролёта. Полынь должна была успокаивать, но её запах лишь усиливал ощущение заброшенности.

Айрис упрямо, пугающе молчала. Прежняя, звонкая подруга детства, готовая часами делить с Линь Хэ любые девичьи секреты, жаловаться на строгих Наставников и заливисто, до колик в животе смеяться над высокомерием и нелепой гордостью столичных аристократов, растворилась без остатка. Она словно утонула в леденящем тумане Обители Траволечения, куда её перевели месяц назад. Между ними теперь выросла невидимая, но осязаемая стена, и Линь Хэ физически чувствовала, как с каждой минутой этого тяжёлого, давящего молчания они отдаляются друг от друга всё дальше, превращаясь в случайных прохожих.

— Ты совсем ничего не рассказываешь, — тихо, почти шёпотом произнесла Линь Хэ, медленно крутя в пальцах глиняную кружку. Её собственный голос показался ей чужим, надломленным и слабым, потерявшим прежнюю звенящую уверенность. Ей отчаянно, до боли в горле хотелось, чтобы Айрис просто повернулась, обняла её, как в старые добрые времена, когда они прятались от грозы в оранжерее, и сказала, что всё это временно. Что всё будет хорошо. — Мы не виделись целый месяц, Айрис. Целый месяц... Мне... мне правда было очень тяжело. Ты даже не представляешь, насколько. Факультет ядов — это ад. Настоящий, чистый ад для живого человека. Они все ополчились против меня. Стоит мне войти в лабораторию, как все замолкают. Со мной никто не садится за один стол в трапезной. Я словно прокажённая, словно я уже труп, который забыли закопать...

Айрис даже не повернула головы. Её бледный, тонкий профиль в полумраке башни казался высеченным из куска холодного, безжизненного камня. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она лишь сделала медленный, затяжной глоток из своего кувшина, и этот жест выглядел пугающе механическим, лишённым всяких эмоций, словно у куклы на ниточках. Наконец, она глубоко вздохнула, и этот вздох прозвучал как шелест сухих листьев. Отрешённо уставившись в пространство перед собой, она глухо ответила:

— У каждого свой ад, Линь Хэ. Своя собственная преисподняя. Ты жалуешься на шепотки и косые взгляды? На верхних ярусах целительства от нас требуют безупречной, стерильной ци каждый божий день. Наставники выворачивают наши каналы наизнанку, ища малейшее пятнышко скверны. Я устала. У меня просто нет сил разговаривать, нет сил выдавливать из себя фальшивые эмоции. Твои проблемы с сокурсниками... извини, но они кажутся такими мелкими, такими детскими, когда ты каждый день видишь реальную грань между жизнью и смертью, когда на твоих руках остывают люди, а ты должна улыбаться и качать в них энергию, пока сама не упадёшь в обморок.

Линь Хэ резко сжала зубы, почувствовав, как к горлу подступает горькая, удушливая обида, смешанная с подступившей тошнотой. Слова подруги ударили наотмашь, оказавшись болезненнее, чем весь двухнедельный бойкот всего факультета. Мелкими? Детскими? Внутри Линь Хэ вспыхнуло яростное пламя. Ей хотелось кричать во весь голос, хотелось схватить Айрис за хрупкие плечи, встряхнуть её так, чтобы зубы застучали, и заставить наконец посмотреть на себя.

Ей хотелось вывалить на неё всю ту грязь, которую она копила: рассказать, как Ариан — парень, которому она доверяла, — трусливо, поджав хвост, сбежал к деревенской дочери старосты, испугавшись слухов. Хотелось рассказать, как три ночи назад сокурсницы тайно пробрались в её каморку и вылили концентрированную кислоту на её учебные свитки, уничтожив результаты месяцев тяжелейшего, кропотливого труда, над которым она сидела ночами, стирая пальцы в кровь. Ей нужна была банальная защита, тёплое слово, понимание. Но вместо этого она наткнулась на толстый, непробиваемый лед.

Но между ними продолжала расти эта невидимая, толстая стена отрешённости. Было очевидно — Айрис больше не хотела проводить вместе время, её тяготило присутствие Линь Хэ. Любое, даже самое случайное упоминание имени её собственного парня — угрюмого, резкого пограничного мечника Андрея, которого недавно перевели в столицу, — вызывало у Айрис лишь глухое, раздражённое молчание или нервный тик на левой щеке. Их многолетняя дружба давала глубокую трещину, покрываясь ледяной коркой, и Линь Хэ совершенно не понимала, как этот лёд растопить, не порезав при этом собственные руки.

Но хмель, ударивший в голову, и крайняя степень отчаяния требовали безумных, нелогичных, отчаянных действий. Им обеим нужно было хоть как-то заглушить эту удушливую, сосущую внутреннюю пустоту, пока она не поглотила их остатки разума окончательно.

— Знаешь что? — Линь Хэ резко, порывисто поднялась на ноги, едва не опрокинув свою кружку. Несколько капель эля выплеснулись на грязный пол, мгновенно впитавшись в сухую пыль. В её глазах, сильно затуманенных алкоголем, вспыхнул шальной, опасный, почти безумный огонёк. Накопившаяся обида переросла в открытый бунт против всего мира. — К чёрту это место. К чёрту эту проклятую Академию, к чёрту Наставников с их дурацкими, высосанными из пальца правилами! Шэнь и Андрей сегодня несут ночную стражу у Императорских ворот, я точно это знаю. Они вернутся в свою резиденцию только к самому рассвету, у нас есть уйма времени. Мы сидим тут, в этой пыли, как две нищенки, и хороним себя заживо. Ради чего? Ради одобрения тех, кто нас презирает?

Айрис впервые за весь долгий вечер подняла на неё глаза. В их тёмной, затуманенной глубине на мгновение мелькнул слабый, едва заметный интерес, смешанный с сильным испугом и тем самым привычным, вечным сомнением, которое Линь Хэ знала в ней с самого детства.

— И что именно ты предлагаешь? — тихо, с придыханием спросила Айрис, и в её голосе впервые за долгое время зазвучали живые, испуганные нотки, сорвав привычную маску безразличия. — Сбежать из корпусов ночью? Ты с ума сошла? Нас же с позором отчислят, если поймают нарушившими комендантский час.

— Поехали в их резиденцию, — Линь Хэ решительно запустила руку глубоко во внутренний карман своего плаща и вытащила оттуда тяжёлую, массивную связку железных ключей. Те самые ключи, которые Шэнь в порыве своей слепой, рабской преданности отдал ей ещё месяц назад, надеясь, что она будет навещать его чаще. Ключи со звоном переплелись в её подрагивающих пальцах, и этот металлический звук показался в тишине башни оглушительным. — Зажжём там свечи. Погадаем на будущее. Как в детстве, помнишь, на старом чердаке? Сделаем вид, хотя бы на пару часов, что мы всё ещё имеем право на обычное, простое человеческое счастье. Хватит быть правильными и послушными девочками. Хотя бы на одну эту ночь. Хватит.

АКТ II. АКТ ЖЕСТОКОСТИ И РАЗРЫВ СО ШЭНЕМ (РАСШИРЕННАЯ СЦЕНА СКАНДАЛА)

Прошла неделя после той ночи, но ядовитые мысли, зародившиеся в часовой башне, не исчезли. Напротив, они окрепли, превратившись в чёткий, холодный план. Линь Хэ понимала: чтобы начать новую жизнь, нужно безжалостно уничтожить старую. Шэнь стоял на пути. Его любовь, подкреплённая Кровным Приворотом [10.4], была слишком сильной, слишком вязкой. Он не принял бы простого отказа. Его нужно было разорвать изнутри, заставить уйти самому, уничтожив его веру в неё.

Был вечер четверга. В каморке Линь Хэ пахло сушёной полынью, жжёной костью и сыростью от подтекающего потолка. Пространство было крошечным: узкая кровать, хромой стол, заваленный алхимическими склянками, и один-единственный стул. Линь Хэ стояла у узкого окна, тупо смотря на то, как крупные хлопья снега засыпают внутренний двор Академии. Сердце колотилось в горле. Она знала, что Шэнь придёт с минуты на минуту.

Шаги за дверью. Легкие, быстрые — он всегда спешил к ней, словно на крыльях летел. Дверь тихо скрипнула. Шэнь вошёл, пригнув голову в низком дверном проёме. Его гвардейская шинель была припорошена снегом, щёки горели от мороза, а в глазах светилась та самая чистая, преданная радость, которая в последнее время вызывала у Линь Хэ только раздражение. В руках он осторожно, как сокровище, держал кулёк из плотной бумаги.

— Линь, смотри, что я достал! — его голос был тёплым, глубоким. Он бережно развернул бумагу, являя миру ещё горячий, ароматный пирог с черникой. — Специально бегал к повару на нижние ярусы. Ты ведь почти ничего не ела сегодня, я видел твоё имя в списках трапезной...

Этот жест. Эта бесконечная, удушающая, предсказуемая забота. Вместо благодарности Линь Хэ почувствовала, как внутри неё вскипает волна бешеной, чёрной ярости. Её тошнило от этой правильности. Тошнило от того, что его чувства были ненастоящими, что они были лишь результатом её собственной магии, поводком, который она сама на него накинула, а теперь не знала, как развязать этот узел.

— Забери это, — ледяным тоном произнесла она, даже не повернувшись к нему лицом.

Шэнь замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением растерянности.

— Линь? Что-то случилось? Опять сокурсники? Тебя кто-то обидел? Скажи мне имя, я завтра же...

— Меня обижаешь ты! — Линь Хэ резко развернулась на каблуках. Её глаза сузились, лицо исказилось в маске глубокого презрения. — Твоё вечное присутствие. Твоя удушающая, собачья забота! Мне тошно смотреть на тебя, Шэнь. Ты понимаешь это своей тупой гвардейской головой или нет?

Парень отступил на шаг, словно его ударили физически. Бумажный кулёк выскользнул из его пальцев, пирог с глухим стуком упал на грязный пол, черничная начинка брызнула по доскам, похожая на тёмную кровь.

— Линь... я не понимаю... Что я сделал не так? Я ведь люблю тебя. Я готов жизнь за тебя отдать, ты же знаешь...

— В том-то и дело, что ты готов! — закричала она, срываясь на визг. Ей нужно было кричать, нужно было бить словами как можно больнее, чтобы заглушить проснувшийся внутри голос совести, который умолял её остановиться. — Твоя любовь — это ментальная удавка! Ты жалок, Шэнь! Жалок в своей покорности. Мне не нужен домашний пёс, который заглядывает мне в рот, ловит каждый вздох и ждёт команды «апорт»! Ты лишаешь меня воздуха, ты душишь меня своим существованием!

Чтобы поставить окончательную, кровавую точку в их отношениях, Линь Хэ сделала шаг вперёд. На углу стола стоял небольшой глиняный кувшин для воды — скромный подарок Шэня, который он сам слепил и обжёг для неё на прошлый праздник весеннего равноденствия. Она схватила его за горлышко и с силой швырнула в стену прямо над головой парня.

Глина с оглушительным треском разлетелась на сотни мелких, острых осколков. Один из них чиркнул Шэня по скуле, оставив тонкую, быстро наливающуюся красным царапину. Он даже не сморгнул. Наставники в Обители Ядов учили, что самые опасные токсины действуют незаметно, но Линь Хэ сейчас колола словами, ломая его ментальное здоровье без всякой магии.

— Убирайся из моей каморки! — выплюнула она, тяжело дыша и указывая дрожащим пальцем на открытую дверь. — Забирай свои шмотки, свои дурацкие подарки и никогда больше не смей подходить ко мне на общих построениях. Ты мне противен. Твоя ци вызывает у меня тошноту. Уходи!

Шэнь стоял неподвижно. Царапина на его щеке кровоточила, маленькая капля скатилась по подбородку и упала на воротник шинели. В его широко раскрытых глазах плескалось такое беспросветное, чёрное отчаяние, что Линь Хэ на секунду показалось, будто она падает в обморок от собственной жестокости. Кровный Приворот заставлял его страдать в десятки раз сильнее, чем обычного влюблённого парня — магия буквально выворачивала его душу наизнанку, не позволяя разозлиться в ответ, оставляя только чистую, концентрированную боль.

Но он не стал спорить. Он не произнёс больше ни единого слова. Шэнь медленно, словно глубокий старик, опустил голову, развернулся и на совершенно неслушающихся, ватных на вид руках вышел в коридор, тихо, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно боялся побеспокоить её сон.

Как только засов защёлкнулся, Линь Хэ словно подкосило. Она обессиленно рухнула на колени прямо на грязный пол, среди осколков разбитого кувшина и раздавленной черники. Её всю била крупная, неудержимая дрожь. Это было чудовищно. Это было самое подлое, что она совершала в своей жизни. Но внутри, сквозь нахлынувшую вину, пробивалось дикое, пьянящее чувство облегчения. Поводок был перерезан. Она была свободна.

Не давая себе времени передумать, она подползла к столу, схватила личный кристалл связи и активировала шифрованный модуль воздушной сети Академии. Её пальцы, испачканные в черничном соке, быстро набивали руны, отправляя ментальные послания Андрею. Это была раскаленная, грязная переписка, полная двусмысленных полунамеков, скрытой страсти и обещаний того, о чём приличные девушки даже думать не смели. И суровый мечник, истомившийся от холода Айрис, попался в эту ловушку мгновенно.

АКТ III. АКТ ГРЕХА И ТАНЕЦ НА КРАЮ ПРОПАСТИ (ДЕ ТАЛЬНОЕ ОПИСАНИЕ ИЗМЕН)

Логистика их предательства была выверена с точностью до минуты. Обман распределился по дням недели как идеальный алхимический рецепт, где каждый компонент должен был вступать в реакцию строго в своё время. Любая, даже самая мелкая ошибка — забытая вещь, чужой волос на одежде, изменившийся оттенок личной ци — могла привести к катастрофе. Но этот постоянный страх разоблачения лишь подливал масла в огонь, превращая их жизнь в сплошной прилив адреналина.

По вторникам и пятницам, когда Линь Хэ уходила на дальние подземные ярусы Обители Ядов для сбора ядовитых грибов и редких лишайников, Айрис тайно приезжала в военную резиденцию. Обезумевший от горя, растоптанный и полностью потерянный Шэнь находил в ней единственное спасение от своего ментального ада. Он не знал, что её приходы — часть грязного пакта. Айрис приносила с собой мягкость, тепло и ту самую целительскую, успокаивающую ци, которая временно глушила боль от приворота Линь Хэ.

Айрис упивалась этой ситуацией. Она принимала его объятия, его робкие, нежные поцелуи, которые изначально предназначались её подруге. Находясь в его постели, зарываясь лицом в его гвардейские простыни, Айрис закрывала глаза и отчаянно заставляла себя верить, что эта суррогатная, ворованная любовь — её собственная. Она заполняла собой пустоту, греясь у чужого костра, пока Шэнь шептал ей на ухо слова благодарности, видя в ней своего ангела-хранителя. Это была иллюзия, построенная на лжи, но Айрис было плевать — её больше не знобило от одиночества.

А по понедельникам и четвергам, когда Шэнь уходил в затяжной ночной патруль у Императорских ворот, наступала очередь Линь Хэ. Сгорая от запретного азарта, она проскальзывала в опустевший дом и направлялась прямиком на половину Андрея.

Там не было места нежности. Андрей встречал её в полумраке своей комнаты, пропахшей табаком, кожей и суровой оружейной смазкой. Его лицо всегда оставалось каменным, но в глазах горел первобытный, хищный огонь. Без лишних слов он прижимал её к стене, его сильные, мозолистые руки гвардейца сдирали с неё верхнюю одежду, сминая ткань.

Линь Хэ отдавала свое тело и остатки своей целительской ци суровому пограничнику на его жестком походном матрасе. Их встречи походили на яростную, жестокую битву, где никто не просил пощады. Андрей брал её грубо, властно, срывая дыхание и заставляя забывать обо всём на свете: о бойкоте, о разбитом Шэне, о морали. Эти ласки, оставляющие тёмные синяки на её бледных запястьях, дарили Линь Хэ долгожданную, пусть и болезненную, иллюзию абсолютной свободы. Она упивалась этой опасностью, падая всё глубже в бездну. Это был танец на самом краю пропасти, под которой кипела лава.

Ни один из мужчин даже близко не догадывался, какая драма разыгрывается за их спинами. Они были лишь слепыми пешками в руках двух измученных, отчаявшихся целительниц, которые завязали такой тугой узел обмана, который в итоге неизбежно задушит их всех.

ГЛАВА 3. НЕЛОВКИЕ ПОЦЕЛУИ И БАРЬЕРЫ ИЗ ЛЬДА

АКТ I. ТЛЕЮЩИЙ УГОЛЬ В ПОЛУМРАКЕ ОРУЖЕЙНОЙ (МАКСИМАЛЬНОЕ КНИЖНОЕ РАСШИРЕНИЕ)

Декабрь Поднебесной в этом году не просто пришёл — он обрушился на столицу Империи подобно карающему мечу небесных Наставников. Тяжёлый, глухой, грязно-серый саван из слежавшегося, скованного первыми лютыми морозами снега окончательно укрыл черепичные крыши, мостовые и величественные пагоды. Зима казалась неестественной, почти магической, словно само мироздание пыталось заморозить, спрятать под толщей льда те грязные, греховные тайны, что бурлили за закрытыми дверями Академии.

Навесы Обители Траволечения, где ещё недавно пахло свежей мятой и сушёной ромашкой, и тёмные, пропитавшиеся едкими реагентами внутренние дворы Боевых Ядов покрылись массивной, зеркальной коркой льда. Из-за этого передвижение между ярусами превратилось в настоящее испытание.

Каждое утро, едва бледное, немощное зимнее солнце лениво поднималось над зубчатыми стенами, ученики обеих обителей, понурив головы, выходили на расчистку территории. Сгибаясь под безжалостными, хлесткими порывами ледяного северного ветра, они судорожно кутались в грубые суконные плащи, прятали обветренные лица в шерстяные воротники и согревали онемевшие, потрескавшиеся пальцы собственным прерывистым дыханием. Но пар, вырывавшийся изо рта, тут же превращался в рваные белые хлопья и оседал инеем на ресницах.

Но для Линь Хэ этот леденящий, пронизывающий до самых костей холод больше не имел совершенно никакого значения. Ей казалось, что она существует в какой-то иной, параллельной реальности. Внутри её израненных, иссушенных ядовитыми алхимическими практиками меридианов впервые за долгие, беспросветные месяцы затеплилось настоящее, живое, пульсирующее тепло. Это не было искусственное пламя, порождённое заклинаниями стихии огня или согревающими пилюлями. Это было тепло человеческого присутствия — запретное, ворованное, пахнущее грехом и обманом, но такое необходимое, чтобы просто удерживать рассудок на краю бездны.

Их тайная, смертельно опасная рокировка длилась уже три недели. Поначалу, вопреки всем липким ночным кошмарам и приступам паранойи, всё складывалось на удивление круто и гладко. Лабиринт обмана, выстроенный ими с Айрис на обледенелых, полусгнивших ступенях заброшенной часовой башни, работал с безупречной точностью старинного часового механизма. Каждая из подруг по-своему, жадно, исступлённо, на грани истерики проводила время в стенах огромной, мрачной военной резиденции гвардейцев. Они упивались бешеным приливом адреналина, необходимостью постоянно шифроваться, путать следы своей ци и, самое главное, близостью мужчин, которых они так дерзко, безжалостно присвоили себе за чужими спинами.

Для Линь Хэ время, проведённое на половине сурового пограничного мечника Андрея, было наполнено особенной, звенящей и почти осязаемой атмосферой. Здесь всё было пропитано чисто мужской, суровой, даже грубой энергетикой. Пространство дышало покоем пограничных застав — здесь не было той удушливой, наркотической тяжести, той вязкой, липкой и фальшивой преданности, которая всегда, черной тенью сопровождала её Кровный Приворот со Шэнем. С Шэнем всё было предсказуемо до тошноты; его любовь была клеткой, в которой она задыхалась.

С Андреем же всё было иначе. Это были совершенно иные отношения — чистые, глубокие, долгожданные в своей недоступности и оттого такие желанные. Отношения, в которых Линь Хэ не была госпожой, управляющей послушной марионеткой, а была просто женщиной, ищущей защиты и тепла у сильного мужчины.

Они часами сидели в его полумрачной оружейной комнате. Это было небольшое помещение с низким каменным потолком, где пахло калёным металлом, горьким воском, которым Андрей натирал тетиву и ножны, и морозным ветром, непрерывно струящимся из узкого, похожего на бойницу окна. На стенах висели тренировочные клинки, тяжёлые кольчуги и топоры пограничников, покрытые старыми зазубринами.

Линь Хэ обычно устраивалась на невысоком деревянном табурете у стола. Нарочито медленно, стараясь унять внутреннюю дрожь, она лениво перебирала сухие стебли луноцвета — редкой травы, чья ци должна была маскировать её собственные ядовитые эманации. Андрей молча точил свой тяжёлый пограничный клинок. Металлический, шуршащий звук бруска о сталь мерно разрезал тишину комнаты. Он работал сосредоточенно, но Линь Хэ то и дело ловила на себе его тяжёлые, пронзительные, темные взгляды. В этих взглядах не было рабской покорности Шэня; в них читался голод сильного хищника, который сдерживает себя из последних сил.

Между ними то и дело возникали странные, щемящие, почти болезненные паузы, когда слова становились ненужными, а воздух вокруг словно густел. Иногда, передавая ему очередной свиток с записями о свойствах сталей или глиняную ступку с растительным порошком для чистки ножен, Линь Хэ случайно задевала его горячие, мозолистые от меча пальцы. И в этот миг по её коже с треском пробегала настоящая волна электрического тока. Каналы ци испуганно и радостно сжимались.

Это были неловкие, робкие прикосновения, за которыми почти всегда следовали такие же неловкие, укромные поцелуи в густой темноте длинных, холодных коридоров резиденции, когда они проверяли, не вернулся ли Шэнь. Когда его жёсткие, обветренные на северном ветру губы едва касались её фарфоровой, бледной щеки, у Линь Хэ перехватывало дыхание. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. И это ощущение новизны, этой настоящей, чистой опасности захватывало её намного сильнее, чем вся яростная, бурная физиология приворота в её тесной каморке алхимика, где всё было пропитано магическим принуждением. С Андреем она чувствовала себя живой. По-настоящему живой.

В один из таких тихих, глухих зимних вечеров, когда за узким окном оружейной с особой яростью завывала метель, швыряя в стекло пригоршни ледяной крупы, Андрей вдруг остановился. Он отложил точильный камень в сторону. Металл звонко, отчетливо звякнул о гранитную столешницу, заставив Линь Хэ вздрогнуть от неожиданности и поднять глаза от сухих трав.

Андрей долго, немигающе смотрел на колеблющееся фиолетовое пламя свечи, стоявшей между ними. Его профиль казался высеченным из камня, суровые морщины у губ залегли глубже обычного. А затем он резко, порывисто, но удивительно бережно перехватил её ладони, сжав их в своих огромных, горячих руках. Линь Хэ попыталась отнять пальцы, испугавшись этой внезапной интенсивности, но его хватка была железной. На его суровом, обветренном лице, закалённом в жестоких северных стычках с кочевниками, не было привычной маски безразличия или профессиональной отстраненности гвардейца. Там было что-то другое. Что-то пугающее и мощное.

— Хватит перебирать эти травы, Линь Хэ, — тихо, но удивительно твёрдо произнёс он. Его голос, обычно резкий и командный, сейчас звучал низко, с хрипотой. Он смотрел на неё снизу вверх, так как сидел на более низком ящике для оружия, но от этого его взгляд не терял своей силы. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Линь Хэ замерла, её дыхание остановилось. Её пальцы слегка дрогнули внутри его горячих, шершавых ладоней, но она не смогла отвести взгляд. Воздух в оружейной комнате словно превратился в жидкое, тягучее золото, которое мешало дышать и сковывало движения. Она видела каждую черточку его лица, каждую зазубрину на его воротнике.

— Что такое, Андрей?.. — её голос прозвучал почти шёпотом, теряясь в непрерывном свисте ветра за окном. Она изо всех сил пыталась сохранить маску спокойствия, но сердце колотилось как безумное. — Ты сегодня непривычно молчалив. Что-то случилось на плацу Гвардии? Наставники снова недовольны дисциплиной?

— На плацу всё как всегда, — Андрей медленно качнул головой, не отрывая от неё своих серых, стальных глаз. Его хриплый, низкий голос слегка задрожал, и эта непривычная, пугающая слабость сильного, опытного воина заставила её сердце забиться ещё быстрее, до боли в ребрах. — Случилось то, что я больше не могу лгать. Не могу лгать себе, не могу лгать тебе, не могу лгать этой проклятой системе, в которой мы все увязли. Я слишком долго молчал, Линь Хэ. Годами прятал это дерьмо внутри себя, пока Гвардия гоняла нас по ледяным рубежам Империи, пока мы гибли в снегах под стрелами дикарей. Но этот месяц... эта твоя внезапная близость, эти твои приходы сюда... они просто сводят меня с ума. Я должен признаться, пока я окончательно не потерял рассудок. Я никогда... слышишь меня, Линь Хэ? Я никогда и никого в этой проклятой, гнилой жизни не любил так, кроме тебя.