Христианин на грани одиночества

Для нас, христиан, очень важно, обращаясь к Богу, говорить не только «я», но и «мы». Старец Паисий Святогорец, когда его спрашивали о том, как молиться Иисусовой молитвой, советовал часть дня молиться словами «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», а какое-то время в течение дня – «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных», чтобы не забывать о других людях и о том, что они так же, как и мы сами, нуждаются в милости Божией. А когда мы молимся о ком-то – например, «Господи, помилуй Димитрия», он советовал прибавлять: «и всех остальных Димитриев». Ведь на самом деле чем больше людей мы в свое сердце помещаем, тем наше сердце больше, глубже и сильнее становится.

Дать человеку то, что он хочет

Быть с кем-то друзьями – не то же самое, что иметь товарищей, приятельствовать с кем-то. Когда Господь говорит, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя5, Он совершенно четко определяет, что является выражением дружбы. Друг – это тот, за кого ты готов если не умереть, то, по крайней мере, чем-то очень существенным пожертвовать. В идеале же, конечно, и жизнь отдать. А иначе это приятельские отношения – вы просто с человеком общаетесь, и вам это взаимно приятно. Или вы товарищи – «по партии», по роду деятельности, которой вы занимаетесь, и на этой почве ваше взаимодействие происходит. Или вы можете быть партнерами, то есть людьми, которые друг друга устраивают в каком-то практическом смысле, которые могут объединяться для достижения взаимовыгодных целей. Сегодня и супругов в браке порой называют партнерами, однако это слово имеет конкретное значение, и переносить его из мира деловых отношений в отношения внутрисемейные – не что иное, как огромная ошибка. Но и значение слова «дружба» тоже, повторюсь, очень конкретно, и если в сознании человека оно размыто, ему очень трудно бывает разобраться со своим одиночеством.

Жизнь человека, у которого нет друзей (в подлинном смысле этого слова), не может быть полноценной, нормальной, и не важно, идет ли речь о детстве, юности, зрелости или старости. Разница внутреннего устроения людей здесь может проявляться, на мой взгляд, только в том, что у кого-то будет за всю жизнь один-два друга, а у кого-то их может быть одновременно пять-шесть или даже больше. Но и те люди, которые близко дружат, которые друг друга любят, нередко спотыкаются о разочарования. И человеку, не знающему Бога, не познавшему того, что Господь ближе к человеческому сердцу, чем кто бы то ни было, трудно бывает сказать о том, что при всей нашей любви к друзьям нельзя ожидать от них того, что только один Господь может дать. Большинству из нас хочется в какие-то моменты, чтобы нас не просто любили – хочется побыть ребенком у материнской груди. Хочется прижаться к кому-то, довериться всецело, чтобы нас несли на руках, убаюкивали и что-то шептали на ухо. Но даже такой самоотверженный друг, который все свои собственные проблемы бросит и будет заниматься только нами, не сможет стать для нас тем, кем является мать для младенца. А тем более – Тем, Кто, по слову Священного Писания, заботится о нас несравненно больше, чем мать о своем грудном ребенке6. И чем больше у человека ожидания такой близости с другим человеком, чем больше желание того, чтобы кто-то из друзей его душу в свои руки взял и до краев наполнил, тем больнее он будет ушибаться, сталкиваясь с тем, что достигнуть этого не удается, и при том чувствовать себя одиноким.

Если человек не смог нам помочь, не появился вовремя, чтобы нас утешить, не нашел в себе сил, чтобы нас в чем-то понять и принять, это не означает, что он нас предал. Ему самому могло быть настолько плохо, он мог быть в этот момент настолько занят самим собой, что ему было не до нас. Его могли мучить какие-то свои страсти, занимать какие-то более острые вопросы, беспокоить личные проблемы; мера дружбы – человеческая мера, и если мы будем это понимать, это убережет нас от многих разочарований.

Вообще, удивительная вещь: чем смиреннее человек, тем менее он будет одинок. Ведь большинство людей страдает от того, что их, по их мнению, недостаточно любят. И из этого провала есть два пути: пытаться заставить людей полюбить тебя, что на самом деле совершенно невозможно, или понять, что другие люди точно так же ищут любви, и решиться дать эту любовь им. И вот парадокс: вокруг человека с жизненной позицией «я хочу, чтобы меня любили» может возникнуть круг людей, которые его боятся и ему льстят, круг людей, которые с ним мучаются, но круга любящих людей не возникает. Не возникает потому, что Сам Господь наш, смиренный и кроткий, не заставляет людей любить Себя, и если человек говорит: «А я заставлю», то это та самая гордость, которой, по слову апостольскому, Бог противится7.

А смиренный человек, которому Бог, по тому же слову апостольскому, дает благодать8, даже если его не любят так, как бы он этого хотел, от этого не страдает, потому что не пытается насиловать чужую волю, а прилагает энергию к тому созидательному труду, который ему доступен – к тому, чтобы стать для других людей человеком, в котором они могут эту любовь найти. А что из этого получается, являет нам Сам Христос: Он ни в ком не ищет любви к Себе, ни от кого ее не требует, Он любит Сам – и люди откликаются на Его любовь своей любовью. Так же и человеку, который решается этим путем за Христом последовать, встречается зачастую не один, не два, а гораздо больше людей, которые на его любовь откликаются и становятся близкими.

Решившись любить других людей, любить самому, важно не забывать: наша любовь к человеку заключается не в том, чтобы сделать для него нечто, что хотим мы, а в том, чтобы сделать для него нечто, что хочет он. И если этот другой человек не хочет нашего присутствия в своей жизни, наша любовь к нему должна выражаться в том, что мы его оставляем в покое и не навязываем себя ни под каким оправдательным предлогом. В христианском мировоззрении нет понятия «бомбардировка любовью», которое есть в некоторых сектах. Христианин – это человек, который старается другого человека не «забомбардировать», не «победить», а понять и адекватно ответить на его потребности.

Иногда приходит человек и говорит: «Я пытаюсь потребности другого человека слышать, пытаюсь быть нужным, подстраиваюсь-подстраиваюсь, и всё не получается никак». Но кто сказал, что нужно подстраиваться? Когда человек подстраивается, он делает что-то ему несвойственное, что-то искусственное, а дружба и любовь ничего искусственного от человека не требуют. Если мы видим в себе какие-то недостатки, страсти, которые мешают нам общаться с людьми, то с ними нужно бороться – но не для того, чтобы таким образом «подстроиться» под кого-то, а для того, чтобы быть с Богом. И под Бога мы тоже не «подстраиваемся» – мы действительно хотим измениться к лучшему ради Того, Кто нас любит. И только когда мы по-настоящему меняемся, а не просто подкручиваем в себе какие-то настройки поведения, мы становимся с Ним более схожими и близкими.

Конечно, если речь идет о браке, вообще о близких и родных людях, порой бывает нужно уступить. Ты куда-то идешь в выходные, куда ты сам не хочешь, а хочет другой – идешь ради него. Он на чем-то в быту настаивает – и ты не споришь, а делаешь это ради него, чтобы он не расстраивался. Но речь, повторюсь, идет о людях близких, с которыми у нас есть что-то общее и очень для нас обоих важное, с которыми многое нас роднит, которые нас понимают. Близкий и любящий человек не будет принимать бесконечные односторонние уступки – он что-то постарается дать в ответ. А если мы постоянно делаем то, что хочет другой, и только на этих условиях наши отношения продолжаются, то это не дружба и тем более не те отношения, которые должны приводить к вступлению в брак. И тем более не те, которые способствуют его сохранению и укреплению.

Не надо с человеком, с которым мы еще только начинаем сближаться, делать вид, что мы постоянно хотим того же, чего и он, если это не так. Он сделает из этого ложные выводы, а потом всё равно станет понятно, что речь идет о двух очень разных людях – может быть, практически чуждых друг другу. Мы можем сделать для этого человека то, что он хочет, раз, другой, третий, мы можем его любить христианской любовью, как любим многих других людей, но друзьями мы можем назвать лишь тех, с кем нас действительно что-то сроднило. А вступить в брак можем в идеале только с одним человеком за всю свою жизнь – настолько нам близким, настолько с нами единодушным, что и в нашей любви к нему, и в его любви к нам не будет никаких сомнений.

Впрочем, даже во вполне взаимных отношениях бывают моменты непонимания, связанные, скорее, не с неосознанием потребностей другого, а с тем, что человек не ощутил, какая потребность в этот момент для другого более важна. Помню из нашей жизни уже очень давний такой эпизод: дедушка лежит тяжело больной, а мама в комнате моет полы. И он ей говорит: «Ты сядь, посиди со мной». Она отвечает: «Ну как же, я сяду, и ты тут с грязным полом лежать будешь?». А он опять ее просит: «Посиди со мной, меня не интересует, какой у нас пол, мне важно, чтобы ты со мной побыла». И конечно, в подобной ситуации нужно оставить свое и дать человеку то, чего он хочет в этот момент. Конечно, это не значит, что нужно дать, к примеру, денег на бутылку алкоголику – в ситуациях патологических действуют свои законы, а я говорю сейчас о взаимоотношениях нормальных. То же самое касается, к примеру, подарков: сын хотел велосипед, а отец дарит ему радиоуправляемый вертолет, потому что ему самому интересно его запустить. Или жена на 23 февраля дарит мужу соковыжималку… Впрочем, это я оставлю без комментариев.

Так где же все-таки сокрыта причина одиночества? Чаще всего – скажу по опыту общения с людьми, в этом состоянии патологически пребывающими – это или требование от других чего-то, чего человек не готов дать им сам; или же, наоборот, навязывание им того, чего им не нужно; или же какая-то внутренняя ложь, в том числе – и ложь, гласящая, что он никому не нужен – ни людям, ни Богу. Если человек от этих внутренних установок – требования, навязывания, искусственности, нечестности, ложного ощущения ненужности – избавляется, то и его отношения с другими людьми начинают меняться.

«А я хотел, чтобы они со мной играли…»

Среди окружающих нас людей есть, условно говоря, люди трех категорий: совершенно нормальные, имеющие серьезные психологические проблемы и те, у кого психологические проблемы уже практически граничат с душевной болезнью или же перешли в нее. Безусловно, нужно немного по-разному оценивать те взаимоотношения, которые складываются у нас с людьми, к этим категориям принадлежащими. Если человек абсолютно нормальный – это одни принципы построения взаимоотношений. Если у человека есть некоторый душевный изъян, надо сделать на это поправку. Если этот изъян в его жизни является фактором преобладающим – значит, отношения точно нужно выстраивать как-то иначе, нежели с человеком душевно здоровым.

И всё это тоже имеет отношение к вопросу об одиночестве. Человеку важно постараться увидеть, что у него есть проблемы в поведении, которые людей отталкивают. Это возможно в основном тогда, когда у человека есть привычка к самоанализу, в частности к анализу прожитого дня, которая крайне необходима христианину и для подготовки к исповеди, и просто для того, чтобы куда-то в своей жизни двигаться, а не плыть по течению в неизвестном – а точнее, в известном – направлении.

Но гораздо чаще бывает, что человеку кажется: с ним-то всё «так», это у окружающих его людей явные душевные изъяны. И распознать, что же на самом деле происходит, бывает непросто. Как-то в течение многих лет мне доводилось наблюдать ситуацию, происходившую с одной моей знакомой. Есть у нее такая особенность: она куда ни придет, ее везде первоначально принимают очень хорошо, что и неудивительно – человек она живой, обаятельный. Все с радостью начинают с ней общаться. Проходит какое-то время – и общаться с ней все перестают. И не потому, что она кому-то что-то плохое делает, не потому, что она кому-то зло причиняет – на первый взгляд, это необъяснимо вообще. Она сама это интерпретирует однозначно: люди не умеют любить, и я никому не нужна.

Но я ее уже давно знаю, и я понял, что в ее жизни каждый раз реализуется одна и та же схема. Когда она приходит, ей очень хочется, чтобы о ней думали хорошо, и она в своем желании произвести впечатление буквально превосходит саму себя. А потом… Потом она становится такой, какая она есть. То у нее нет настроения, то она всецело поглощена какими-то своими делами – и среди всего этого совершенно не замечает людей. Она входит и ни с кем не здоровается, люди ей навстречу улыбаются, а она проходит мимо них. И окружающие, уважая ее выбор, просто перестают искать с ней общения. А она в этом видит то, что это они не хотят общаться. И идет искать других людей, потому что эти какие-то «не те». И всё повторяется. Так человек проживает всю жизнь. И это только один пример такого рода.

Другой пример, тоже с человеком, с которым мы друг друга знаем много лет. Человек очень страдает, что с ним – вернее, с ней – некоторые люди в храме не общаются. Особенно – что с ней не общается N. Спрашиваю: «А почему, в чем причина?» – «Наверное, я ей сразу не понравилась, увы, хотя мы не были даже толком знакомы». Мне это показалось странным, и я решил поговорить об этом с N. Оказалось, что N не только не имеет ничего против общения, но и когда-то чуть ли не догнать пыталась эту мою знакомую, а та от нее шарахнулась как от огня. Вот это с точки зрения нормального, здравого человека объяснить – как? А ведь речь и в первом, и во втором примере идет отнюдь не о людях сумасшедших – это люди, которые и работают, и вроде бы общаются, и церковной жизнью живут. Но взаимоотношения с людьми в своей жизни «организуют» так, что нарочно не придумаешь.

Или еще, из телефонного общения. «Батюшка, я что-то не так сделала?». Читаю это неожиданное смс и даже не знаю, что ответить. Следом: «Простите меня, я Вас очень прошу, простите!». Через несколько минут: «Я подумала и осмыслила, и понимаю, батюшка, что я это заслужила». Чуть позже: «Я исправлюсь. Я понимаю, что Вы не хотите мне отвечать, но всё же…». А я, конечно, не только не обижался, но и никак в толк взять не могу, с чего человек всё это пишет. Мой рабочий день нередко занимает 12–14 часов – это и послушание настоятеля храма, и руководство епархиальным отделом, и руководство нашим фондом социальной поддержки «Хорошие люди», и общение с людьми, которые ко мне как священнику приходят или как к психологу обращаются… Все, с кем мы работаем или делаем какие-то общие дела, об этом знают. И если я днем не смог ответить на звонок и даже к вечеру еще не смог, поскольку ни минуты свободной, ни сил не было, большинство это воспринимает с пониманием. Но кто-то готов звонить пять раз, десять раз, пока я не брошу все свои дела, чтобы поговорить. А кто-то умудряется написать десять-пятнадцать сообщений, которые мне остается читать разве что за рулем (чего, конечно, делать ни в коем случае нельзя) и из которых я в конце концов понимаю, что ничего срочного у человека нет, но он, пока я не мог в сообщения заглянуть, уже успел обидеться, насочинять себе какую-то вину, из-за которой я, по его мнению, с ним не общаюсь, осознать, что он это заслужил, попросить у меня прощения, потом опять обидеться и продолжить требовать у меня уже на всё это ответа. А впоследствии еще этот человек может в разговоре со мной горько сетовать на то, что наши взаимоотношения не сложились, что я не воспринимаю его как внутренне близкого человека. Но с чего близость-то начинается…

Порою очень показательно бывает, как кто-нибудь общается, допустим, с кошкой. Один человек подзовет к себе кошку, погладит, за ухом ей почешет – и кошка мурлычет уже, примостилась у него на коленях и не уходит. А другой человек возьмет эту несчастную кошку и как-то так начинает ей пытаться сделать приятно, что она от него сбегает. И вроде бы ничего он такого не делал – за хвост ее не тянул, шпилькой в глаз не тыкал. Но неумение выстроить общение так, чтобы оно в том, с кем ты общаешься, вызывало положительный отклик, даже на подобном уровне сказывается. И это, безусловно, болезнь души. И у детей некоторых душа бывает уже таким образом повреждена – и ребенок, желая привлечь к себе внимание, делает с другим ребенком то, от чего тот может только заплакать и убежать. Я видел как-то мальчика, который игрушечным самосвалом ударил сверстника по голове – так, что нанес травму. Его спрашивают: «Ты зачем мальчику голову разбил? Что он тебе сделал?» – «А я хотел, чтобы они со мной играли…»

Так поступают дети. И взрослые поступают порой аналогично, хотя и не бьют друг друга по голове самосвалом. Сколько бывает ситуаций: юноша хочет познакомиться с девушкой, но избирает для этого нечто не то что неподходящее, а порой оскорбительное. В школе он, чтобы привлечь внимание понравившейся ему девочки, дергал ее за косу или давал ей пинка, так что она в сугроб летела. И теперь он опять же другого способа не знает, поэтому делает всё то же самое, только на уровне общения. Делает ей непристойное предложение, например. Он что, плохо к ней относится? Нет, это просто единственный шаг к сближению, который ему приходит в голову.

И еще: когда человек ходит и как какую-то мантру повторяет во всех разговорах: «Я одинок, я одинок, я одинок…» – это тоже явное проявление духовной болезни. Как правило, этот человек на самом деле хочет быть одиноким. Ему нравится от этого страдать, нравится себя и других этим мучать. Он какое-то совершенно ненормальное наслаждение находит в том, чтобы других в своем одиночестве убеждать, в том, чтобы все признавали, что ему действительно плохо. И, конечно, не стоит становиться участником этой игры. А в данном случае игра для человека важнее, чем выход из этого состояния.

Суть этого состояния – патологический замкнутый круг гордости. Она всегда стоит за тем, что человек что-то всему миру упорно доказывает. И результат этого доказывания, как правило, весьма неутешительный.

Представьте: вот для меня, допустим, очень важно достроить храм, настоятелем которого я являюсь. И я действительно очень по этому поводу беспокоюсь – из-за того, что какие-то вещи делаются с задержкой, текущему состоянию храма это вредит. Есть люди, которые мне в этом сопереживают, но для меня достроить храм всё равно важнее, чем для них. Кто-то мне в утешение говорит: «Батюшка, да ничего страшного, мы и в недостроенном молиться привыкли. Служба ведь совершается? Совершается». И если я здравомыслящий, тем более верующий человек, то я не буду им доказывать, что это на самом деле очень большая проблема, которую они по жестокосердию своему неспособны понять, что совершенно нет средств и что я всё равно не смогу успокоиться. Я их поблагодарю за душевное участие, за посильную помощь. Если же я человек гордый, самолюбивый, не умеющий доверять Богу, то я, конечно, начну им объяснять, что и они меня не понимают, и никто не понимает, и это одиночество для меня приобретет характер самой настоящей трагедии. Конечно, эти люди меня испугаются, разойдутся в разные стороны, и тогда я действительно буду одинок.

Очень важно время от времени задавать себе простой вопрос: «А мне самому было бы хорошо, если бы рядом со мной был такой человек, как я?» И помнить: на самом деле люди всегда ищут тех, с кем хорошо – они ищут тех, от кого могут почерпнуть и утешение, и радость, и помощь. Поэтому если ты меняешься и становишься таким, это постепенно начинает притягивать людей как магнит. И люди будут рядом. Обязательно.

Одиночество в семье

Брак не с небес

Тему одиночества в семье, наверное, надо начать с того, что нередко семьи сегодня складываются совершенно случайным образом. Поговорка, гласящая, что все браки заключаются на Небесах, с духовной точки зрения ошибочна: браки заключают люди, и заключают порой и неразумно, и безответственно. Неразумно – значит друг друга по-настоящему не узнав, друг друга по-настоящему не поняв и вместе с тем не поняв самих себя и в себе не разобравшись. Вследствие этого рядом порой живут два человека, у которых на поверку не оказывается практически ничего общего. И эти два человека могут впоследствии оба прийти в Церковь, может прийти в Церковь кто-то один из них, но это ничего не изменит в ощущении одиночества в семье, если они глубоко не изменятся сами и не двинутся навстречу друг другу.

Когда в браке оказываются два чужих человека, два совершенно разных человека, то с годами они, конечно, могут сблизиться, но, скорее всего, будут всё больше и больше друг от друга отдаляться. И я не могу сказать, что нужно всегда пытаться сохранять такую семью – бывает, что ни к чему хорошему это всё равно не приводит. Несмотря на общий кров, общих детей, общие хлопоты и заботы, с чужим человеком очень трудно жить рядом. Трудно делить одно пространство: один тянет в свою сторону, другой тянет в свою, а потом появляется и подрастает ребенок и в какую-то свою, третью сторону начинает тянуть. И это внутреннее состояние «лебедь, рак и щука» изматывает всех членов семьи: люди друг от друга очень сильно устают, друг друга раздражают, друг у друга вызывают тягостные чувства, и естественно, что одиночество здесь расцветает самым буйным цветом. Порой люди каждый раз, говоря со священником, жалуются на это одиночество, плачут от этого одиночества, ищут из всего этого какого-то выхода, но не находят.

Почему приход человека к Богу, то, что он начинает жить церковной жизнью, зачастую ничего не меняет в раскладе семейных проблем? Безусловно, с принятием христианства должно меняться отношение человека к людям, его отношение к самому себе, так, чтобы он обрел способность своего супруга, каким бы тот ни был, по крайней мере понимать. Но можем ли мы сказать, что всегда, переступив порог храма, человек становится христианином в подлинном смысле этого слова? Апостол Павел заповедует самих себя испытывать, самих себя исследовать: действительно ли мы верим9? И Господь дает достаточно много критериев, которые могут человеку помочь понять, верит ли он. Мы знаем из Евангелия, что вера – это то, что двигает горами10. У нас, конечно, нет необходимости перемещать куда-то Кавказский хребет или, скажем, Гималаи в Россию переносить, под горами подразумеваются горы другие – горы человеческих сердец. Наше собственное сердце представляет собой огромную неподвижную гору, и если наша вера эту гору нашей гордыни, нашей самости, нашего самолюбия двигает – значит, это действительно вера. Но в реальности можно зачастую увидеть совсем другое.

Если говорить о ситуациях патологических, к ним можно отнести такого рода вопросы: человек, начавший посещать храм, жить церковной жизнью, советуется со священником о том, говорить ли второй половине о религиозных переменах в своей жизни. Бывает, что люди, прожившие в браке пять, десять или пятнадцать лет, не знают, как их супруг относится к Православной Церкви. Или знают, но представить себе не могут, как он воспримет тот факт, что жить церковной жизнью начал кто-то из членов семьи. И потому, начитавшись про «искушения от домашних», человек приходит к выводу, что не говорить об этом, быть может, даже лучше и что это оправданно.

Конечно, далеко не все неофиты ведут себя так. Гораздо чаще у человека возникает, наоборот, неудержимое желание делиться своей верой, доходящее до крайностей. Но бывает и так, как я описал. И в таком случае нужно вернуться к некой исходной точке: а что вообще предполагает существование семьи? На этот вопрос можно ответить двумя емкими словами: общую жизнь. Если этой общей жизни нет, то о семье, по сути, невозможно говорить как о семье, она не состоялась как семья, какими бы причинами это ни было обусловлено. И тогда вопрос «говорить или не говорить мужу, что я была сегодня не у подруги, а в храме?» не имеет существенного значения на фоне всего остального.

А если общая жизнь – внутреннее единство – в какой-то степени все-таки есть, не надо этим вопросом задаваться, потому что если есть семья, то совершенно естественно, что люди в семье должны друг о друге всё знать. Знать не в смысле того, кто куда пошел, кто с кем встретился, кто с кем о чем поговорил – такая скрупулезность как раз необязательна. Знать – означает разделять друг с другом всё важное. Если люди живут действительно так, им даже в повседневных вещах не придет в голову сепарироваться: ты покупаешь что-то вкусное в магазине – и этим делишься, тебе посоветовали какой-то фильм интересный – и ты включаешь его и приглашаешь родного человека посмотреть. И тем более тем, что имеет отношение ко всей нашей жизни – и временной, и вечной, не стоит ни стесняться, ни бояться делиться.

Как-то беседовали с одним человеком об этом, и он воскликнул: «Батюшка, но вы говорите сейчас об идеальной семье!» Нет, я говорю о неидеальной семье. Семей, в которых не было бы супружеских проблем, очень немного. Семей, где муж и жена живут совершенно как чужие, наоборот, предостаточно. Но все-таки мне встречается немало супружеских пар, в которых люди при всех имеющихся трудностях относятся друг к другу как к родным и близким: переживают друг за друга, помогают друг другу. В них присутствует самое главное – то, ради чего семья живет и ради чего ее нужно сохранять. Но и в таких семьях человек, пришедший к вере, может быть временами одинок. Об этом мне и хотелось бы поговорить дальше.