Liberatio illusionum

Профессор вежливым жестом пригласил Сергея покинуть лекторий. Сергей с удивлением и интересом вглядывался в глаза профессора; сказал, что непременно придет и пожелал отличного дня.

Зимний ветер обжигал руки. Укутанные шарфами немногочисленные прохожие старались как можно быстрее укрыться от непогоды: автобусы, станции метро, небольшие магазинчики и почти бесконечные по своей площади торговые центры казались уютным пристанищем для потерянных во времени душ, которых дома никто не ждал. В своём одиночестве каждый из них хранил надежду на случайную встречу, на мимолётный взгляд, искру: сосед или соседка напротив друг друга в общественном транспорте; привлекательная девушка или симпатичный молодой человек, покидающие поезд метро на одной и той же станции изо дня в день; скитающиеся без определённой цели, сбитые с курса посетители галерей, бутиков и фуд-кортов. Каждый из них наполнял зимний субботний вечер особенными красками скорби, грусти и отчужденности.

Марсель шёл по улице на давно запланированную встречу с друзьями, чтобы обсудить дальнейшие шаги попадания его работ на выставку фотографий в Москве. Его взгляд зацепился за рекламу с безалкогольным пивом и кричащим на рекламном щите объявлении: 99,99 РУБ. 100 МЕТРОВ. Марсель был не одинок в своей мысли: «Безалкогольное пиво? Что за бред?»

В нескольких шагах от щита стоял человек. Он пытался обуздать воздух, саму его природу и суть, и движения его не были резкими или рваными. Напротив, он напоминал дирижера, умело управляющего оркестром. Марсель сбавил шаг и менее чем через минуту точно и уверенно настроил фотоаппарат и навёл объектив фотокамеры на незнакомца.

Марсель: Бооооже, вот это кадр!

Сделав около дюжины снимков, он решился подойти к незнакомцу.

Марсель: Простите, эмм… Я могу у Вас … (увидев, что это его ровесник, Марсель сменил форму общения) чувак, это конечно круто стоять и пялиться на плакат, но за излишние взмахи руками, по наводке предприимчивых граждан, тебя могу упечь в психушку.

Незнакомец опустил руки. В его глазах отсутствовала какая-либо жизнь, однако в них было что-то невыразимое, глубинное нечто, способное на любой, даже необдуманный, акт по изменению внутреннего и внешнего бытия.

Марсель снова навёл объектив фотокамеры и сделал ещё несколько снимков.

Марсель: Ты не против публикации данных работ?

Незнакомец молчал.

Марсель: Зачем я спрашиваю? Если ты псих, ты никогда и не узнаешь об этих снимках. А если нет, то скажешь спасибо за наполненную смыслом и содержанием работу.

Марсель ещё раз пристально вгляделся в глаза незнакомца. Решив, что работа сделана, бегло проглядев снимки на фотоаппарате, он пожелал ему удачи и направился в ближайшее кафе подальше от пронизывающего холода.

Ани в этот субботний вечер очень хотела увидеться с Марселем, но он «отвертелся» тем обстоятельством, что у него «якобы» запланирована встреча с друзьями. Ани отказывалась верить в «подобную чушь», и дала твёрдую установку, что не позволит себе «скатиться в депрессию» до наступления воскресного утра.

Ани: Каждое утро – это новый шанс стать счастливой.

Она вышла из автобуса и уверенным шагом направилась в ближайший торгово-развлекательный центр, решив, что по пути хочет сделать несколько снимков на Марсовом поле. Ани думала, что может ей улыбнётся удача и она «поймает чумовой кадр» и, не откладывая в долгий ящик, поделится им со своими подписчиками. А после, распивая с подругами коктейли и обсуждая ближайшие планы, они будут дискутировать на тему видов современных визуальных искусств.

Сергей вышел из поезда на станции метро «Гостиный двор». Он очень волновался перед встречей с Леонидом Павловичем. Труды профессора об особенностях формирования языковой личности и об её эпистемологических способностях вызывали особый интерес со стороны Сергея. В определённой мере именно Леонид Павлович пробудил в нем академическую любовь к природе вещей и явлений. Любая наука, – говорил он, – всего лишь служанка философии. Любой учёный без философского знания уподобляется кроту и слепо бредёт по уже исследованным ранее маршрутам, не способный зайти в labyrinthos, состоящий из нетривиальных задач и фундаментальных проблем. Сергей подходил к Марсову полю, и был слегка удивлён тем, что, несмотря на леденящий холод, образовалась небольшая, но все же толпа зевак и случайных прохожих. Доносились прерывистые крики и всхлипы.

Ани была в непосредственной близости от происходящего и, сознавая, что это её шанс попасть в шорт-лист участников конкурса по документальной фотографии, с возгласами «Слава Богу!», устремилась в толпу. Нервная дрожь от возможности сделать «победный» снимок свела судорогой её руку, и фотокамера, вытащенная на ходу, рухнула на выложенную плиткой площадь. Ани застыла в страхе и ужасе от горького осознания, что её камера, подаренная, по официальной версии Ани, известным французским фотографом Рафаэлем Даллапорта, могла разбиться. Крики и гам, звучащие в её голове, в ту же секунду исчезли. Бесконечное бытие сузилось в одном предмете – фотоаппарате. Ани склонилась над ним, словно медицинская сестра над раненным на поле битвы, внимательно осматривая раны, и продолжала повторять: «Все будет хорошо, все будет хорошо…».

Сергей протискивался через толпу испуганных и обеспокоенных лиц. Люди перешептывались друг с другом:

– Какой кошмар! Что здесь случилось?

– Просто ужас. На одной из главных площадей города!

– А Вы слышали, что он кричал? «Я убил философию, убил философию»! И с каждым разом его крики становились истошнее и невыносимее.

– Но как это произошло? Кто-нибудь видел?

– Я проходил мимо и решил не обращать внимания на одинокого старика, но, когда он дошёл до истерики, я невольно остановился. Помню его изумленный вопрос куда-то в пустоту или самому себе: «Что? Ты пришла за мной? Но я же тебя уничтожил!

– Да-да, я тоже остановилась и наблюдала за ним. Он с искренним возмущением говорил: «Немыслимо и невозможно. Тебя не должно быть в этой реальности!» Потом достал нож. Я аж взвизгнула от страха! И, не раздумывая ни секунды, всадил его себе в горло!

– Ужасно! И очень-очень страшно… Похоже, я никогда не забуду картину как он, захлёбываясь собственной кровью, упал замертво.

Сергей пробрался через толпу и был ошарашен увиденным: Леонид Павлович, профессор, доктор философских наук, лежал мертвый на холодной земле. Рукоять ножа выходила из горла и смотрела прямо на Сергея. Он отшатнулся в сторону и в тот же миг желудок рефлекторно избавил его от съеденного несколькими часами ранее.

Вспышка.

Сергей вытер губы салфеткой, поднял взгляд и увидел девушку с фотоаппаратом, делающую снимок за снимком.

Сергей: Ты совсем чокнутая?

Но девушка не слышала его, она увлечённо подбирала ракурсы, щёлк-щёлк, подходя всё ближе и ближе к мертвому телу.

Сергей (сохраняя самообладание): Ещё шаг и я разобью твою камеру. Даже не вздумай сделать хотя бы ещё один снимок. И мне плевать, что будет потом.

Ани отступила в сторону, хотела что-то сказать, но передумала и неуклюже попятилась назад.

Сергей (толпе): Кто-то вызвал Скорую? Кто-нибудь? Я его знаю, это мой преподаватель.

Мужчина из толпы: Вызвали. Ждём уже минут десять. Что он у тебя вел?

Сергей: Философию и методологию науки.

Женщина из толпы ухмыльнулась: Теперь всё ясно! Бедный дедуля. Запретить надо философию эту. Столько бед от неё, столько бед!

Ани наблюдала за происходящим со стороны, успевая при этом тихонько и незаметно делать снимки на телефон, накладывать фильтры и делать посты в сторис. Сперва она скинула Марселю пару фотографий, на которые он почти мгновенно поставил «лайки», потом она решила позвонить ему и рассказать о случившемся. Ответив на звонок и не дав Ани договорить, он сказал «Ох ты ж, какой ужас, детка. Знаешь, я сейчас очень занят. Давай спишемся вечером?» Ани согласилась, что это «отличная идея», положила трубку и решила, что «дальше здесь не произойдёт ничего интересного. А если ничего интересного нет, то только лёгкий алкогольный коктейль вернет хорошее настроение». Уходя, она встретилась взглядом с молодым мужчиной, который десятью минутами ранее грозил разбить её камеру. На мгновенье ей стало грустно от осознания того, что здесь произошло, но отогнав от себя пагубные и деструктивные мысли, Ани отправилась прочь.

Женщина из толпы: Что-что? Молодой человек, я видела не больше, чем Вы и все эти зеваки вокруг.

Сергей (обращаясь вслух в пустоту): Но зачем он сделал это? Зачем пригласил меня?

К Сергею подошла совсем маленькая девочка. Казалось, никто вокруг её не замечал. Она дернула его за рукав и пропела:

Ждёт утра светлячок

И гасит в воздухе свой пламень бледный.

Прощай, прощай. Не забывай меня.

Глава 1. Часть 4

Достопочтенный господин с излишним энтузиазмом и внешним снобизмом наблюдал, как Николай разбивает руки в кровь о ненавистное им зеркало, ловко заменившее истинное отражение на ложное. Истошные крики наполняли театральный зал, вызывая судорожные ухмылки зрительской многоголовой гидры. Собравшиеся наслаждались представлением, подпитывая получаемое удовольствие от страданий человека на сцене повизгиваниями, похлопываниями себя/соседа и колкими выкриками: «Ещё!», «Сильнее бей!», «Не будь девочкой!».

Одна из голов гидры, обращенная к достопочтенному господину: Браво, великолепно!

Достопочтенный господин кивнул в знак благодарности.

Одна из голов гидры: Удивительная и поразительная вещь: смотрю на сцену, на молодого, совсем ещё неопытного артиста, и вижу в чертах его лица нечто напоминающее Вас и в то же время ничто Вас не напоминающее.

Достопочтенный господин: Знакомо ли Вам понятие «ретроспектива минувшего»?

Одна из голов гидры: О, да! Более ёмкого и точного определения моим расплывчатым суждениям я и не ожидала услышать.

Достопочтенный господин сделал вид, что никогда и не говорил с тем, кто восседал рядом с ним, однако она продолжала выплевывать собственное мнение о наблюдаемом процессе-представлении: Как он корчится, как страдает и с каким властным видом Вы упиваетесь его страданием.

Достопочтенный господин посчитал нужным дать некоторые пояснения: Каждое существо, рожденное или иным образом пришедшее в этот мир, обречено на страдание, которое есть постоянная форма бытия любой твари. Ей не дано постичь, что явилось первопричиной страдания, но она знает, что её завершением будет смерть. Страдать и жить суть одна сторона, подброшенной мною монеты. Но что на другой стороне? Будущее? Может быть, эта сцена? Или зрительный зал? Мой ответ: нет. На другой стороне – я, тот, кому дано право решать чужие судьбы. Я – первопричина. Я – грядущее.

Дааа, – голова гидры, преисполненная задумчивости, нависла над собеседником, – как всё просто. Вы, – она выдержала неопределенную во времени паузу и неестественно вытянулась в пространстве горизонтальных и вертикальных плоскостей, и с долей опаски, пронизанная страхом ошибиться, пропела: Вы – двуликий Янус, the entrance и the exit, альфа и омега.

Достопочтенный господин изобразил лёгкое удивление от сообразительности существа, сидевшего рядом, и небрежно, словно случайно, бросил: Бинго.

Голова гидры, услышав набор звуков, сложившихся в знакомое слово, пала в экстатический припадок и начала хаотичное вальсирование между рядов: Двуликий Янус! Двуликий Янус! Двуликий …

Достопочтенный господин: Довольно!

Он щёлкнул пальцами, и тишина нависла в театральном зале. Зрители исчезли (возможно, их никогда здесь и не было). Исчез любой звук и даже фантом звука, на него намекающий, за исключением протяжных всхлипываний Николая и падающих капель крови с его пальцев на деревянный пол сцены. Время превратилось в слепок вечности.

Достопочтенный господин медленно встал со зрительского места, и благообразно и представительно направился в сторону сцены: Мой юный я, сколько в тебе неконтролируемой энергии, сколько сомнений и нерешенных вопросов, терзающих твой внутренний мир. Остановись. Оглядись вокруг. Что видишь ты в глубине зеркал? Ты говоришь, что там испуганный человек? Но что позади него? Бездна? Ох, мой юный я, это не бездна, это вечность, которая тебя поглощает, будущее, которое смотрит на тебя.

Испуганный человек в одном из зеркал сменился на невозмутимое отражение Николая, своим видом демонстрирующее абсолютную незаинтересованность в происходящем, однако чеканно декларирующее, слово за словом, следующее:

Как движется к земле морской прибой,

Так и ряды бессчетные минут,

Сменяя предыдущие собой,

Поочередно к вечности бегут.

Достопочтенный господин не смог не скрыть замешательства от появления, казалось бы, уничтоженного самим Николаем отражения: Занятно, мой юный я. Нет сомнений, твой поступок достоин восхищения. Обвести меня вокруг пальца, устроив трагическую сцену прощания со своими альтер-эго. Стоило мне понадеяться на человеческую глупость, и я получил то, что имею: неуверенного в себе человека, его надменное отражение и инфантильного подростка, отвечающего за внутренний голос. В театре иллюзий ты создал иллюзию освобождения, но любую иллюзию можно уничтожить.

Достопочтенный господин щёлкнул пальцами и из глубин зеркал, расположенных подобно мутному полумесяцу на ночном ясном небе – слева, справа и позади от сцены, возникли трещины, расколовшие гладкую поверхность вечности на мелкие осколки.

Отражение в зеркале исчезло за секунду до момента наступления небытия, гордо провозгласив:

Но время не сметет моей строки,

Где ты пребудешь смерти вопреки!

Пространство театрального зала начало деформироваться, сужаясь в одной точке. Грани бытийности теряли присущую им четкость, расплываясь в калейдоскопе неуловимого настоящего. Николай, подобно кающемуся грешнику, застыл на подмостках сцены, потерянный в собственных мыслях. Его сознание отказывалось воспринимать приближающийся хаос. Само небытие не существовало для него. Только где-то далеко на периферии областей мозга, отвечающих за непосредственное восприятие и самовосприятие, Николай слышал нечеткое: Мээ…

Мээ повторялось снова и снова, с каждым разом звучащее все настойчивее и настойчивее. «Э» стало звучать ярче, громче и длиннее, окантованное в своём окончании невразумительным звуком, невозможным для воспроизведения человеческим голосом – нечто среднее между звуками «н» и «м». Николай наклонил голову вбок, словно услышал что-то знакомое. Мээ видоизменилось в мэээн и подобно раскатному грому в погоду, отличную от пасмурной, прогремело на весь театр. Николай вздрогнул от собственного баса, по высоте характерное для баса-профундо, и в ту же секунду понял, что внутренний голос с ним. Здесь. Совсем рядом.

Внутренний голос: Мэээн, валим отсюда! Да проснись ты уже!

Николай всем естеством силился проснуться. Хаос небытия приближался, и своим языком касался сладких капель крови, падающих с израненных рук. Николай слышал что-то ещё, что-то извне: Боже, что здесь произошло?», «Твои руки», «Чееерт», «Иллюзия», …

Николай открыл глаза.

И не сразу осознал, где он находится. Размытые очертания сущего окружали его. Неясный образ человека нависал над ним и что-то бормотал. Разрозненные мгновения складывались в сложную и многоцветную мозаику здесь-и-сейчас. Первое, что добралось до сознания Николая было осознание жгучей боли в руках, второе – страх от осознания того, что произошло нечто ужасное, и он – непосредственный и главный участник этого, третье – кто этот человек и что он здесь делает? Николай силился разглядеть его лицо и разобрать слова, повторяемые неизвестным снова и снова.

Неизвестный: Боже, … что здесь произошло?

Николай: (неразборчивое бормотание).

Неизвестный: Твои руки. Изранены. К-аа-к? Кто?

Николай: (неразборчивое бормотание).

Неизвестный: Твоя соседка? Не, не может быть. Или ты сам?

Николай: Я (неопределенная во времени пауза). Сам.

Неизвестный: Чееерт! Но зачем?

Отражение Николая в разбитых осколках зеркала:

Иллюзия освобождения.

Неизвестный: Что? Ничего не понимаю.

Экзистенциальное тепло воскресного вечера проникало в каждую клеточку сложноустроенной среды обитания человека. Подобно бесконечному количеству звёзд во Вселенной, несчетное число огоньков-светлячков в абсолютной первобытной тьме прорывалось во внешний мир, создавая реальность, отличную от изначальной. Миллионы сердец, будь то одиноких или напротив исполненных чувствами друг к другу, запертых в бетонных, монолитно-каркасных, кирпичных высотных и одноэтажных строениях, упивались покоем от неуловимого ощущения защищенности от враждебной окружающей их реальности. Всякий непременно зажигал огоньки-светлячки в своём укрытии, которые не просто ярко горели в каждом из окон, но и давали надежу на то, что он и его семья в безопасности.

Николай никогда не зажигал ни огоньков, ни светлячков. Он предпочитал скорее тьму, чем свет. В его памяти на самом видном месте как будто нарочно затерялась фраза, выловленная им из темных вод современной прозы: «Свет явно противопоказан человеку-творцу. Только тьма способна сгладить все неровности, на которых свет заостряет свой взгляд». Николаю полюбилась данная фраза и, даже сейчас, находясь в состоянии крайней психологической неопределенности, он мысленно повторял её. Человек, склонившийся над ним, был преисполнен сострадания и сочувствия. Он разглядывал его окровавленные руки и понимал, что без специализированной помощи он, скорее всего, не сможет достать мелкие осколки, точечно пронзившие ткани эпителия.

Неизвестный: Ник, нужно вызвать Скорую.

Ник (невнятно): Тлко ма ссобна сладить се неронсти.

Неизвестный (в замешательстве): Ч-что?

Ник (медленно выговаривая каждое слово): Только. Тьма. Способна. Сгладить. Все. Неровности.

Неизвестный: Что ты несешь?

Ник: На. Которых. Свет. Заостряет. Свой. Взгляд.

Неизвестный: Услышь меня! Тебе нужна Скорая. И как можно скорее.

Размытый в восприятии Николая неизвестный достал телефон и никак не ожидал, что Ник, его друг, после всего, что с ним произошло, сможет молниеносно выхватить мобильный и со звериной яростью швырнуть его об стену.

Размытый человек: Какого ***?!

Ник: Кажется, я вспомнил кто ты. Я знаю. Пятнадцать лет. Яркий свет. Чистое бытие. Покой. Неугасающая боль. Вечная тьма. И твой голос.

Николай снова открыл глаза. Бело-синяя обшарпанная стена напротив. Справа – широкое деревянное окно, пропускающее солнечный свет. У изголовья кровати груда медицинской техники, работающей на честном слове. Наверху пожухший и пожелтевший от времени потолок. Именно так выглядят небеса?

Доктор (появившийся из ниоткуда): Коооля, мальчик мой! Небеса выглядят иначе. Они ослепительно прекрасны, бесконечны в своей протяженности и наполнены ничем иным как справедливостью. Ты согласишься, что белый цвет – отражение справедливости?

Коля: Я… Я не знаю.

Доктор: Для твоих лет возможно и рановато задавать такие вопросы, но как-никак годик-другой, и тебя ждёт поступление в университет. Ты уже решил, кем хочешь стать?

Коля (оглядываясь по сторонам): Где мои родители? Мама? Папа?

Доктор (с легким раздражением в голосе): Как некрасиво отвечать вопросом на вопрос!

Коля (напряженно пытаясь вспомнить события прошлого): Я засиделся у Серого. Потом папа приехал за мной. Он был с мамой. Они сильно повздорили. Мы собирались домой. А потом …

Доктор: А потом ТЫК! (шприц в руках врача появился как будто по волшебству). Вот так! Сейчас будет легче. Не будет глупых вопросов, пустых воспоминаний; не будет неуважительного общения с лечащим высококвалифицированным целителем. Будет освобождение, чистое бытие и покой. Именно это я пропишу тебе, мальчик мой.

Коля не заметил, как быстро погрузился в сон. Пожилой доктор склонился над ним и повторял нараспев как мантру две фразы: Сны лечат. Сны исцеляют. Сны лечат. Сны исцеляют. Сны лечат. Сны.

Николай (жадно хватая воздух): Серёга? Что… что ты здесь делаешь?

Серёга: Ну наконец-то ты пришёл в себя!

Экзистенциальный покой воскресного вечера проникал в каждую клеточку сложноустроенной среды обитания человека. Сергей помог другу встать с пола и добраться до кровати. При виде собственных израненных рук Николай чуть снова не потерял сознание, но сумел сладить с неожиданно подступившей к горлу паникой, которая спустя пару секунду ослабила хватку и пропала в небытии также незаметно, как и возникла оттуда.

Сергей задавал бессчетное количество вопросов, но его школьный друг боялся говорить правду, шаткую и порой далекую от истины, так как сам не мог точно определить границы реального и химерически иллюзорного. Сергей настаивал на том, что необходимо вызвать Скорую, но в ответ слышал категорическое «нет», подкреплённое страхом объяснять подробности случившегося незнакомым людям.

Сергей: Ну мне-то ты объяснишь, что здесь, черт возьми, произошло?

Николай: Ты не поверишь.

Сергей: Ой, да брось ты эти заезженные фразочки! Просто скажи, что случилось. На тебя напали? Ограбили? Была драка? В бреду ты вообще сказал, что сам сделал это. Но зачем? И как это сам? Почему я вообще должен играть в угадайку, а, мать твою?

Николай усмехнулся: Похоже, я впервые вижу, как ты злишься. Поможешь мне, ну, это, с руками?

Сергей вздохнул: Просто ответь на мой вопрос. Иначе любопытство сожрет меня пока я буду искать то, чем вообще смогу обработать раны.

Николай: Я проснулся где-то после одиннадцати. Голова гудела. Я вышел из комнаты – в квартире был полный кавардак, заглянул в комнату к соседке – не было ни её, ни её вещей. Не представляю, что здесь произошло, но собиралась она явно в спешке. Возможно её что-то напугало?

Сергей: Или кто-то?

Николай: Или кто-то (он задумался). Да. Опустошены, уж не знаю, ей самой или кем-то другим кухонные ящички, шкафчики с одеждой в прихожей и даже аптечка. Поэтому, Серёга, прошу тебя, если ты не против, сбегать за лекарствами.

Серёга: Ну, не оставлять же тебя в беде? Аптека здесь есть где-то поблизости?

Николай кивнул.

Серёга: Сейчас вернусь. Ник, с тебя подробный рассказ всего, что произошло с тобой за эти дни. Я настаиваю. Думаю, стоит разобраться как ты докатился до такой жизни.

Ник (еле слышно): Возможно я просто хотел стать лучше.

Серёга: Прости, что ты сказал?

Ник: Ничего. Просто мысли вслух.

Серёга: Вот вслух мне всё и расскажешь, когда я вернусь.

Николай молча кивнул в ответ, когда его друг выходил из комнаты. Он не заметил, как отключился, и пришёл в себя ровно в тот момент, когда Сергей пропахшим от водки пинцетом, с точностью хирурга, извлекал мелкие осколки стекла из его правой руки.

Николай: Разве аудиторов учат подобным приемам медицинской помощи?

Сергей: В этой нетривиальной жизни нужно быть готовым ко всему.

Николай взвыл от боли, когда небольшой неровный кусочек стекла, ухватившись за стенки пинцета, с большой неохотой покидал ставшую родной за этот непродолжительный день гавань.

Сергей: Терпи! Обезболивающее должно скоро подействовать.

Николай: Бляяяя! Как больно!

Сергей (спокойным и методичным тоном): Осталось чуть-чуть. Отвлекись. Расскажи мне, что случилось. Можешь с самого начала. Вечер обещает быть долгим.

Николай с трудом переносил боль: он кричал, матерился, резко отводил руку в сторону, но каждый раз встречая строгий и осуждающий взгляд своего друга, возвращал израненную кисть новоиспеченному, хотя и неквалифицированному хирургу.

Николай начал свой рассказ, прерываясь на крики: Всё началось, когда мне.. «ай!» когда нам было по пятнадцать лет. Я не хотел, но все-таки поделился с тобой… «сука!», но ты только усмехнулся и назвал меня чокнутым.

Сергей: Не понял, ты о чем? Про голоса в голове что ли?

Внутренний голос Николая: Мэээн, твой друг – тугодум. Но отдам ему должное – пинцетом он владеет филигранно!

Николай: Не голоса. А голос. Он до сих пор здесь. И прямо сейчас назвал тебя тугодумом.

Сергей улыбнулся. Издав короткое «а», он резко замолчал – ещё один крохотный осколок стекла проник глубоко в руку, и нужна была предельная сосредоточенность, чтобы его достать. Николай от нестерпимой боли стиснул зубы, и глубоко вздохнул только тогда, когда Сергей с видом победителя продекламировал: Это последний! Осталось только сделать перевязку, и будешь как новенький.

Николай с облегчением вздохнул: Кстати, прости за телефон.

Сергей: Телефон? Ха, а я уж и забыл про него. Значит, пришло время его поменять.

Николай: Кинешь ссылку, я оплачу.

Сергей (с улыбкой на лице): Тебе ещё неквалифицированную работу медсестры-хирурга оплачивать. Точно найдешь столько денег?