Девушка из конструктора сказок. Том 1

— Но есть места, где они сейчас рождаются?

— Естественно. Там, где плотность материи позволяет, один-единственный «протон-камертон» становится основой, вокруг которой проявляются новые протоны. Это фронт кристаллизации. Волна пробуждения идёт сквозь тишину и проявляет реальность.

— И этот фронт… ускоряется?

— Да. Края Вселенной расползаются. Чем больше материи рождается на фронте, тем она громче. В результате ещё большее пространство «заражается» ритмом жизни и создаёт основу для новой материи.

— Занятно. Весь наш физический мир, — какие-то крутящиеся узелки. Ну и как из них собирается, допустим — эта скамейка.

— Узелки слиплись.

— Что значит «слиплись»?

— Когда два узла сближаются, их «песни» влияют друг на друга. Например, когда ритмы двух узлов согласованы, возникает новый, более сложный, устойчивый дуэт. Это уже не просто протон. Это — дейтрон. Ядро тяжёлого водорода. Первая нота аккорда.

— Атомы — это…

— Аккорды! — перебила меня Лира, сияя от радости. — Водород — одна нота. Один чистый звук протона. Гелий — мощный аккорд из двух протонов и двух нейтронов. Углерод, кислород, железо — это всё более и более сложные и устойчивые музыкальные фразы.

— Вау.

— Там, где «хор» звучит громче, а ритм — плотнее, там узлы взаимодействуют чаще и рождаются более сложные и тяжёлые «аккорды». Ядра кремния, магния, железа…

— И рождаются звёзды?

— Звёзды, Игорь! Звёзды — это не просто огненные шары. Это — гигантские резонансные камеры. В них рождаются самые сложные и красивые аккорды. После взрыва звезды они разлетаются в пространстве и становятся новыми планетами, камнями… и людьми.

— И… чем сложнее аккорд…

— … тем он тяжелее! Для поддержания сложной гармонии нужно больше энергии, больше «упрямства» против потока Эона. Масса — это не количество «вещества». Это — групповое сопротивление Эону. Железо «тяжелее» водорода не потому, что в нём больше шариков, а потому, что его «песня» невероятно богата и устойчива.

Так что нет, Вселенная не просто расширяется. Она становится сложнее. От одиноких нот — к аккордам, от аккордов — к симфониям галактик. Этот процесс никогда не прекращается, так как пространство и поле Эона бесконечны, а число возможных мелодий — безгранично.

— Лира, твой рассказ о звёздах напомнил мне самое раннее детское воспоминание.

— Какое воспоминание?

— Да там особо нечего рассказывать. Так, картинка в голове. Тёмная летняя ночь. Я лежу и смотрю вверх. Перед глазами звёздное небо и широкая река Млечного Пути, бегущего от края до края. Звёздное небо у меня всегда с домом ассоциируется. Наш посёлок стоял в горах. Далеко от цивилизации. Там воздух был настолько чистым, что небо казалось прозрачным. И почти всегда — ни облачка. Над посёлком проходила международная авиатрасса, и самолёты один за другим шли на эшелоне. Ночью их огни мигали... иногда падали метеоры и медленно проплывали спутники. Приятное воспоминание.

С возрастом, зрение подсело, да и в городах небо совсем другое. Короче, такого Млечного Пути я больше нигде не видел. Он так и остался в детстве. И тогда, и сейчас я задаюсь одним и тем же вопросом: почему космос такой огромный? Если в нём есть другая жизнь — почему она далеко?

Лира некоторое время молчала. Она смотрела в небо, словно тоже представляла далёкий посёлок и мальчика, лежащего под звёздами.

— Люди тысячелетиями смотрят в ночное небо и думают о бесконечности. На самом деле… вы смотрите на стены. Я не зря назвала вашу реальность «песочницей». Чтобы вырастить разум, одной планеты мало — нужен огромный испытательный полигон. И, самое важное — должно быть много отдельных кабинетов, чтобы в каждом можно было задавать уникальные параметры.

— Зачем?

— Для изоляции. Если «зайчики» из разных клеток смешаются друг с другом — они могут всё испортить. Поэтому кабинеты космической лаборатории разнесены на непреодолимые для вас расстояния. Пустота между звёздами — это не просто вакуум, это стены между вольерами. Никто в вашей реальности не может выйти за рамки этих ограничений.

— Расстояния — это стены?

— Да. В вашей песочнице всё собрано по одним физическим правилам, и все они завязаны на единую частоту. Любая попытка преодолеть скорость частоты ведёт к обнулению. Хотя «преодолеть» — слишком громко сказано. Ничто физическое не способно даже приблизиться к этому пределу. Скорость света для вас не предел скорости, это граница существования.

— Как это?

— Объект существует, пока находится на общей частоте. Если его разогнать до скорости резонанса, он перестанет существовать.

— А если бы внутри этого объекта были люди, что бы они испытали? Я имею в виду — если бы это был космический корабль.

— Да ничего. Никто бы никуда не долетел. При возрастании скорости корабль накапливает всё больше и больше энергии. А энергия — это и есть гравитация. Она всё сильнее вдавливает корабль сам в себя и делает его массу бесконечной. В конце концов время на борту просто остановится. Вот и стена.

— А если бы корабль всё же смог достигнуть скорости света, то что тогда?

— Он бы синхронизировался с частотой резонанса и обнулился.

— Подожди. Но у нас не так объясняют.

— Конечно. Вы ведь описываете следствие. А я говорю о причине. Странно, что вы не учитываете собственную гравитацию корабля. Чем больше энергии корабль в себе несёт, тем сильнее он сам себя удерживает как форму. Поэтому и время на нём замедляется. Разве может быть иначе?

— Ерунда какая-то. Так что же тогда такое… время? С чего вдруг оно так неразрывно связано с гравитацией?

— Время, это проявление обратной связи со средой. Когда в потоке Эона формируются частицы, они взаимодействуют друг с другом и расходуют на это энергию. Например, ты сейчас не просто сидишь на этой скамейке в пустоте — ты плывёшь сквозь среду и все процессы испытывают сопротивление среды. Твои руки, ноги и дыхание в потоке, замедляются одинаково.

Поток изменяет условия всех процессов одновременно. И если поток превращается в сироп, то все движения пловца замедляются. Хотя пловец этого может и не замечать, хотя устаёт он быстрее. Усталость пловца, это и есть время. Так что да, время это иллюзия, и оно напрямую зависит от гравитации.

— Время… иллюзия? Лира, раз уж речь зашла о времени, можешь рассказать, как ты им управляешь. То оно у тебя бежит, то замедляется. Как ты это делаешь?

— Пространство вне нашей сферы хуже пропускает изменения. Атомы, поля и даже мысли, там двигаются с большим трудом. Сейчас мы с тобой сидим в пространстве, где материи легче дышать. Для тебя проходит минута, а снаружи почти ничего. Я уже сказала, если необходимо ускорить время, то надо…

— … ослабить гравитацию.

— Правильно. Видишь, не так и сложно. Но… находясь внутри системы ты этого не заметишь. Разница проявляется только при сравнении с областью повышенной гравитации. Например, как там, где стоит на одной ноге недовольная бабушка. Если проделать обратное — увеличить гравитацию, можно, наоборот, замедлить время.

— Тогда откуда ощущение «нормального» времени? Как пространство в сфере понимает, с какой скоростью мне жить?

— Пространству не нужно это понимать. Все процессы ускоряются или замедляются одновременно.

— Все? Какие именно?

— Химические реакции, движение атомов, работа нервной системы, мысли. Короче говоря — всё, из чего ты состоишь.

— Тогда… да, я и правда не замечу разницы.

— Конечно. Разница может быть заметной, только если событие выделится из общего ритма.

— Например?

— Например… если звук замедлится. Или сила притяжения изменится и предметы начнут падать быстрее или медленнее.

— Понятно. Значит относительно меня время не «меняется»…

— Не меняется. Только учти — это упрощённое и очень поверхностное описание. И ещё. Сейчас я не заморачиваюсь с гравитацией. Это грубо. Я ослабляю зависимость от вашей частоты резонанса и перевожу нас на другую частоту, в которой гравитации практически нет.

— Лира, рядом с тобой удивительно легко. Видимо, у очарования тоже есть гравитация.

— Спасибо. Ты очень мило флиртуешь.

Лира посмотрела на солнце и, весело прищурившись, спросила:

— Игорь, ты задумывался, с какой силой Солнце удерживает Землю?

— Неожиданный вопрос, — я невольно проследил за её взглядом. — Думал, конечно, но с какой силой — не представляю.

— Если Землю привязать к Солнцу с помощью троса толщиной с диаметр Земли, то даже такой трос не выдержит натяжение и мгновенно порвётся.

— С диаметр Земли… Ты не преувеличиваешь? — переспросил я.

— Кроме шуток.

— Удивительно, конечно. Но люди уже нашли этому объяснение. Я видел на ютубе ролик, в котором была показана натянутая ткань и в центр ткани положили тяжёлый шар. Шар образовал вмятину, в которую скатываются маленькие шарики.

— Прикольно. Объяснение гравитации через... гравитацию. Искривление пространства шариком... Интересно, а ты не помнишь, там случайно не сказали, что за пространство. В какой именно плоскости катится Земля? И самое главное — из чего эта плоскость? Может быть и трение есть об эту загадочную плоскость?

— Этого я не помню. Помню только ткань голубого цвета и то, что шарики по ней катались. Что, опять ерунду сморозил?

— Официально всё так. Но… я предлагаю другое объяснение.

— Давай.

— Гравитация, это побочный эффект взаимодействия материи с Эоном. Солнце, не просто сжигает водород и испускает фотоны. Оно каждым своим атомом трётся об Эон. Большие объекты влияют на маленькие. Это согласование ощущается как притяжение. Когда рядом оказываются устойчивые скопления, им проще находится в общем режиме движения, чем по отдельности. Это минимизация распада.

— Гравитация, это минимизация распада?

— Земля не просто шар. Это область, где миллиарды миллиардов «свистков» настроились на общую частоту. Своим коллективным гулом они создают искривление. Эон движется сквозь Землю, и пространство прогибается под воздействием создаваемого гигантского резонанса.

Вы «падаете» на Землю не от того, что она тянет вас за ноги. Вас просто сносит в центр искажения. Это и есть гравитация — естественное притяжение малого резонанса к большему. Это экономия энергии. Чем больше материи проходит сквозь Эон — тем больше масса. Больше узлов рядом — больше гравитация. «Внутренняя батарейка» не нужна.

— Лира, давай сделаем перерыв. Я хочу немного размяться. Меня сейчас стошнит от потока информации.

Лира подняла руку и сделала жест, как будто закрывает рот на замок-молнию. Я молча ходил вокруг скамейки и пытался собраться с мыслями. Примерно в пятнадцати метрах от нас всё ещё стояла бабушка и осуждающе смотрела в нашу сторону. Немного в стороне от неё висел голубь. Вот бы записать это на камеру. Я достал из кармана смартфон, но он предательски молчал. Сделав несколько приседании, я обошёл скамейку и сел рядом с Лирой.

— Игорь, всё нормально? Впустить свежий воздух?

— Да не, всё норм. Просто… в голове уже гудит от твоих аккордов. Сложно всё это. Вот, например, мой телефон. Это же не просто кусок пластика и металла. В нём энергия. Заряды. Плюс и минус. Электроны там как-то бегают…

— Нет никаких плюсов и минусов. Это придуманная вами абстракция.

Глава 8. Космическая песочница

— Эта «абстракция» прямо сейчас заряжает мой телефон, — возразил я.

— А вот и нет. Прямо сейчас она его не заряжает, — подколола Лира.

— Ха-ха-ха. Лира, ну серьёзно. Электричество крутит турбины на электростанциях и освещает дома и улицы. Если люди ничего не знают о зарядах, то, как мы построили на них цивилизацию?

— Знаете-то, может, и знаете. Но… не факт, что большинство понимает. Уравнения Максвелла описывают то, что делает поле, но не объясняют — почему. Взгляни на заряд, как на фазовую особенность волны, а не как на магические «знаки».

Лира подняла руки и положила ладонь одной руки на тыльную сторону другой. Затем она стала изгибать их в одну сторону, изображая движение волны.

— Что такое «притяжение»? Две волны сходятся в согласной фазе, их колебания резонируют, и они втягивают друг друга. Логично, что, когда они встречаются в противофазе, — на этих словах её нижняя рука развернулась ладонью вверх, — пики одной волны бьют по пикам другой, создавая барьер. Происходит «отталкивание».

— И всё?

— И всё. Притяжение и отталкивание — просто два способа наложения волн. Не нужно никаких плюсов и минусов. Всё объясняется отношением фаз и частот. То, что вы называете «электрическим полем», это интерференция вокруг узла. Атом — это устойчивый резонансный узел, в котором фазы волн сбалансированы и не разрушают его структуру. Это и объясняет, почему электрон «не падает» на ядро. Узел устойчив — фазы сбалансированы. Ваши два «знака» — это просто фаза и противофаза. И атом излучает энергию квантами именно потому, что возможны только дискретные, строго согласованные состояния резонанса.

Лира опустила руки на колени и посмотрела мне в глаза.

— А провода? — не унимался я. — Их же тоже два: один для минуса, второй для плюса.

— Игорь, два провода просто позволяют волне бежать без остановки. Она забегает в один провод и возвращается по-другому. Это замкнутый круг.

— А как тогда работают проводник и изолятор?

— Представь, что вещество — это болото с кочками. Кочки — это ваши «свободные электроны». Вот по ним волна и бежит… или не бежит. Всё зависит от ритма. У самой волны ведь тоже есть свой шаг — её длина. И чем точнее этот шаг совпадает с ритмом кочек, тем легче ей двигаться.

— То есть проводник — это когда всё совпало?

— Да. Если кочки выстроены регулярно и их ритм подходит волне, она легко пробегает по ним и не тонет. Свободные кочки подвижны, как пружинящий матрас, по которому легко бежать. Это и есть проводник. Ну а если шаг сбит, кочки жёсткие или не складываются в путь — волна начинает отражаться и вязнуть. Это изолятор.

— Разве электроны сами не бегают?

— Нет. Они очень медлительные и двигаются со скоростью несколько сантиметров в секунду. Да и зачем им бежать, если они уже размазаны по всей структуре. Волна просто пробегает по ним. Более того, идеально, когда электроны стоят на месте и меньше греются. Нагрев — это шум, а шум лишь ломает ритм.

— Лира, неужели всё так просто?

— Не пойму, чему ты удивляешься. Почему, когда вы передаёте свет по оптоволокну, ни у кого не возникает сомнений, что в нём движется волна? Она бежит по удобной среде, отражается, не теряется и доходит до конца. Но как только речь заходит об электричестве, появляются некие «перекатывающиеся шарики» или «смена состояний», будто с волной происходит что-то другое. Хотя по сути — это тот же процесс. Просто в одном случае вы смотрите на него напрямую, а в другом — через отклик среды.

— И нет никаких шариков?

— Есть волна и среда, в которой ей либо легко бежать… либо нет. Человечество создало сложнейшую цивилизацию на эффектах, которые девяносто девять процентов людей не понимают. Вы пользуетесь квантовой физикой каждый день, но при этом упорно учите детей «трению шариков».

Лира немного зависла и тихо добавила:

— И вот ещё о чём стоит задуматься. Что значит «получение электричества из света»? Люди превращают одно в другое… вместо того чтобы понять: это одно и то же.

— Я уже не уверен, есть ли хоть что-то, что люди действительно знают и понимают, — вздохнул я. — Куда ни посмотри, везде ошибки восприятия. А как же химические реакции? В них ведь тоже многое работает на зарядах.

— А что химия? Вещества подобны камням разного размера. Брось в воду маленький камешек — будет одна волна. Брось много камней — будет целый набор волн. Вся химия — это поведение кругов от одного камня при встрече с кругами другого. Иногда они сливаются в один большой круг. Иногда гасят друг друга. Иногда начинают прыгать и брызгать — идёт «реакция». Камень не «тратит энергию» на то, чтобы вокруг него были круги. Он просто стоит в потоке Эона, а круги — это следствие. Понимаешь разницу? Он не батарейка. Он просто тяжёлый.

— Как-то слишком всё просто.

— Вот именно. Вы как обычно всё усложняете.

— Значит… простого вещества больше?

— Само собой. Чтобы слепить огромный, редкий булыжник вроде золота или урана, нужно очень большое везение. Есть и такие редкие камни, для образования которых нужна целая космическая катастрофа — взрыв огромной звезды. Иначе они вообще не могут родиться. Поэтому их и мало.

— И нет никакого высшего замысла?

— Ну, смотря что называть высшим замыслом. Если говорить о физике — всё довольно просто: что-то липкое, что-то нет. Что-то лёгкое, что-то тяжёлое. Одного получилось много, другого — мало. Вот, собственно, и всё.

— А слипаются-то они как?

— Молодец, следишь за темой. Когда у тебя есть два магнита, ты их подносишь друг к другу — и раз! — она хлопнула в ладоши, — они «слиплись». Магниты схватились друг за друга.

Я кивнул.

— В ядре каждого атома работает своя, особо мощная волновая сила-липучка, — продолжила Лира. — Короткая, но невероятно цепкая. Это она не даёт протонам разлететься. Когда волновые функции атомов идеально накладываются друг на друга, возникает когерентность. Они слипаются крепко — получаются стабильные, долгоживущие «камни», — она сжала кулак. — А у тех же радиоактивных элементов волны изначально лишь мешают друг другу. В итоге происходит сбой ритма. Их фазы просто не складываются. Атомы насильно сгоняют в кучу — вот они и распадаются.

Лира взмахнула рукой, будто отмахиваясь от сложностей.

— Тебя послушаешь — и можно подумать, что Вселенная — это просто… разный мусор, слипшийся в космической песочнице. Одних комков много, потому что они липкие и лёгкие. Других — мало, потому что они плохо слипаются. И нет никакой тайны. Физика уровня камней в пруду.

— Игорь, в твоих словах нет поэзии. Ты в очередной раз проявляешь свойственную людям жёсткость. А ты попробуй представить, насколько это красиво.

В тёмном зале вспыхнул свет. Сначала он осветил первые ряды. Затем — всё дальше и дальше… И вот уже виден бесконечный зал. В вашей реальности происходит рост и усложнение объектов, а затем — их обнуление в чёрных дырах. Так совершается вселенский цикл.

Это целостная картина мира. Она логична и непротиворечива. Ответы на разные вопросы лишь дополняют друг друга. Она не замыкается в себе и задаёт новые вопросы. И самое прекрасное — она поэтична, так как раскрывает себя через понятные образы и чувства.

Истина лежит перед людьми скрытая под тяжёлым слоем терминов и устаревших догм. Для её понимания не нужна гениальность. Нужна смелость быть простым, доверять своей интуиции и не бояться сложить «два плюс два».

— Согласен, я действительно бываю грубоват. И не умею так красиво говорить. И всё же, как-то очень у тебя всё просто.

— Не спеши с выводами. Ты упускаешь из виду множество вредных моментов.

— Каких ещё моментов?

— Например — почему есть предел скорости? Или вот ещё: если узлы подчиняются единой частоте, что происходит в промежутках между кадрами?

— Ну ты загрузила. Первое: ты возможно имеешь в виду скорость света? Второе — вообще не догоняю. Какие такие кадры?

— Вот. Как оказалось, просто да не совсем. О скорости света ты угадал. Хотя речь больше о том, что вы с её помощью фиксируете. Гораздо интереснее то, чем этот предел скорости оборачивается для протона, и что с ним происходит, когда он достигает скорости света и… останавливается. Кстати, ты не устал? Движемся дальше?

— Устал… с чего бы. Я только разогрелся. Ну хорошо, а есть доказательства того, что резонанс реально существует? И что протоны — это не шарики, а узлы резонанса? Что-нибудь из нашей науки.

Лира широко улыбнулась, словно вспомнила смешной случай.

— Отличный вопрос. И.. хороший повод отвлечься. У меня вагон таких примеров.

— Более ста лет назад, один ваш учёный возился с магнитными полями и светом атомов. Ему стало любопытно: что будет, если поднести мощный магнит к трубке с разреженным газом и посмотреть на спектр атомов. Это был идеальный момент, чтобы подбросить вам новую идею. Я надеялась: увидев эффект, он мгновенно догадаются о его причине.

— И что, ты зашла в его кабинет и подсказала, куда смотреть?

— Это лишнее. Я поступила так, как обычно и поступаю — сделала эксперимент более чистым и прозрачным.

— Как это?

— У этого учёного были допотопные электромагниты. Из-за плохой однородности они давали очень кривое магнитное поле. Я помогла сделать расщепление линий более заметным. Если бы шумы сильно загрязняли картинку, Питер не смог бы отличить одну линию от двух.

— Как ты это сделала?

— Выровняла поле до чуть более однородного. Очистила линии от перекосов и ряби. Ещё, я немного уменьшила количество случайных столкновений атомов в трубке. Так расщепление не терялось на фоне помех.

— Ну и как — помогло?

— Представь: стоит он в темноте, возбудил атомы и смотрит, что будет со спектром, и вдруг…

— …из трубки вылезли инопланетяне.

— Ты зря смеёшься. Эффект получился не менее странный. Ты не физик, и тебе это мало удивит, а тот учёный рот открыл от удивления, когда увидел, как линия света… расползается. Не смещается или мутнеет, а именно расщепляется. Одна линия превратилась в несколько.

— И что с того? Если бы он там увидел текст послания из другого измерения — вот это было бы круто.

— Это для тебя не круто. Атом должен был излучать одну частоту. А тут вдруг — несколько. Привычная энергетическая «лестница» электрона вдруг раскололась на дополнительные, почти незаметные ступеньки.

— Он как-то это объяснил?

— Конечно нет. У него из инструментов была только призма. Для таких исследований требовались недоступные для того времени приборы. Я прекрасно это понимала. Надеялась, он мысленно достроит картину. Хорошо, что он хоть что-то заметил и, как полагается учёному, подробно описал увиденное. Опубликовал работу и… остановился.

— И всё?

— Да. К сожалению, он не понял, что именно он увидел. И только гораздо позже, другие люди разобрались: магнитное поле взаимодействует с внутренним магнитным моментом электрона. Оно снимает прежнюю симметрию и создаёт новые допустимые состояния. Новые граничные условия.

— А. Ну, конечно. Я об этом слышал. Буквально вчера. В метро люди обсуждали. Прости. Я просто чувствую себя таким тупым. Так и что в этом примечательного?

— В метро? А, ты так шутишь, — заулыбалась Лира и тронула меня за плечо. — Примечательно то, что Питер ткнул магнитом — внешним резонансом — в сложный колебательный узел — атом. Это и привело к появлению новой конфигурации резонансного узла. Энергия этих расщеплений настолько мала, что при переходе между уровнями излучается не свет, а едва уловимый сигнал радиочастотного диапазона. Отголосок резонанса. Оказалось, что у атома есть некая внутренняя структура, чувствительная к магнитному полю.

— Вот видишь Лира! Я мало что понял, но судя по рассказу, не такие уж люди и отсталые.

— Да. Люди уже много раз держали в руках доказательство того, что вещество — это не набор шариков, а сложная вибрация, которую можно менять, как звук гитарной струны.

— Почему это должно быть очевидно?

— Будь протон просто шариком, магнит бы ничего не сделал. Но электрон и протон — не объекты, а симфонии. То, что учёный сделал с атомом в магнитном поле, — это просто детская версия того, что Эон делает с протоном каждую миллиардную долю секунды. Ты просил простое доказательство? Вот оно. Люди его получили и… не поняли, что именно они получили.

— Лира, ты сама сказала, что у того учёного не было инструментов для изучения. Но сейчас-то люди разобрались с этими линиями? Или не разобрались? Кстати, ты всё время называешь его по имени, а фамилия у него есть?

— Питер Зееман. И да, у него не было инструментов. Сейчас инструментов прибавилось, но понятнее не стало. Скорее наоборот — всё ещё больше запуталось. Я уже говорила: обходя Эон, ваши учёные наплодили столько заумных сущностей, что чёрт ногу сломит. Никто уже толком не понимает, что ищет.

— Ты говоришь, что эксперимент Зеемана был самым ранним. Подозреваю, сейчас есть более свежие доказательства?

— Одним из самых ранних, — поправила меня Лира. — Конечно. Шило в мешке не утаишь. Хотя учёные упорно описывают поведение узлов, игнорируя ткань, к которой эти узлы привязаны.

— Ну и как там… Продвинулись они к пониманию?

— Нет. Всю голову сломали, пытаясь понять, например, почему протон крутится. Пока решили: крутится — ну и ладно.

— Ага. То есть то, что он крутится, они уже поняли?

— Естественно. Как ему не крутиться. Эону без разницы, что о нём думают. Он крутил и будет крутить протоны.

— Так-то да. Если представить картину с мельницами, протоны и не могут вращаться иначе. Не крутиться же им против шерсти друг друга.