Осколки чувств

Игорь Вайсман

Осколки чувств

© И. Вайсман, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

Ненавижу себя! Потому – эгоист.

Отношенья дробя, я пытаюсь достать

Сладких крошек любви, дабы внутренний свист

Заглушить. Избави Бог вас это познать!

Олег Салдеев

Автор выражает благодарность Екатерине Николаевой (Санкт-Петербург) и Олегу Салдееву (Уфа) за плодотворное участие в издании книги, благодаря которому она приобрела законченный вид.

С уважением, И. Вайсман

Застрял!

Говорят, сердечные увлечения проходят чаще всего через полтора года. Психотерапевты рассчитали этот срок на основании изучения многочисленных фактов. А вот моё увлечение тянется уже семь лет. Тянется без каких-либо вариантов на взаимность, без возможности увидеть или услышать голос дамы сердца. Без возможности даже написать письмо, отправить SMS или пообщаться в интернете. И это при том, что я знаю и место её работы, и телефон, и координаты в интернете. Нельзя мне ничего делать – табу! Сделаю – получу одни неприятности.

«А чего ты тогда за неё держишься? На ней что, свет клином сошёлся?» – вот вопрос, который непременно задают близкие мне люди.

А ведь и в самом деле сошёлся! Я даже думать не хочу о том, чтобы обратить внимание на другую. Она – нечто совершенно отдельное, не сравнимое ни с кем. Она – женщина номер один в мире, во всей Вселенной. А если точнее: нет женщины номер два, как и вообще нет никакого женского рейтинга! Нет и быть не может! Таково моё ощущение. На чём оно основано, я понятия не имею. Вопрос этот не обсуждается и даже не поднимается. Просто нет такого вопроса, и всё!

Моим близким эта ничем не оправданная упёртость непонятна: «Ты же сам себя гробишь!» – говорят они, пытаясь мне помочь. Но я всегда лишь отмахиваюсь вместо ответа. Но вот сегодня вдруг задумался: а и в самом деле, зачем держусь за неё? И мне сразу стало ясно, что ответ на этот вопрос весьма непростой. Боюсь, я вообще не знаю ответа. Могу только перебрать варианты и гадать, какой из них правильный.

Первое объяснение своей зависимости было мистическим. С самого начала возникло ощущение, что это устроили потусторонние силы с одной им ведомой целью. Такой мысли способствовала масса различных совпадений и знаков. С годами это ощущение ослабло, тем не менее если спросить себя: «Зачем я дарю ей дорогие подарки, зачем трачу столько сил и средств, если всё безрезультатно?», то ответ будет такой: «Во мне что-то сидит, какая-то непобедимая сила, которая заставляет всё это делать. Сопротивляться ей я не в состоянии. Эта сила полностью завладела моим рассудком и подчинила мою волю. Даже когда от отчаяния я делаю явные глупости, всё равно не в силах себя остановить».

Я веду себя словно робот, которому поменяли программу. Но ведь сам, добровольно, я не стал бы надевать на шею такой хомут! Да и никакой земной человек, если бы захотел, не смог бы такое со мной сотворить. Стало быть, это работа неземных сущностей. Зачем они это сделали со мной? Этого можно и никогда не узнать. Можно только гадать. Думаю, что меня наказали за то, чтоб не заглядывался на девочек.

Однако мне хорошо известна истина, что причину своих проблем надо искать в себе, а не среди окружающих. И тем более не в мире ду́хов.

Так вот. То, что я испытываю к ней, очень похоже на наркотическую зависимость. Ведь доказано, что такая зависимость сводится не только к употреблению наркотиков, алкоголя, крепкого чая с кофе, лекарств, токсинов и прочего. К ней относится и компьютерная, и игровая, и любовная зависимости. И они тоже имеют химическую природу, а конкретно – гормональную. В кровь выделяются гормоны удовольствия – эндорфины, которые и приводят к зависимости. Я хорошо помню, что первые два года, когда у меня была возможность видеть предмет своего восхищения, всякий раз я испытывал невероятно острые ощущения – какую-то пряную смесь радости, счастья и одновременно – горя и безысходности. Даже если я получал от ворот поворот, при всём беспредельном горе, эндорфины всё равно выделялись, просто видеть её – это радость в любом случае.

Почему я так за неё держусь? Потому, что никто и ничто не может дать мне столько эндорфинов. Если мне вдруг резко потребуется этот гормон, то как я смогу его получить без неё? Да никак. Тяги к алкоголю у меня никогда не было. Употреблять наркотики я тем более не стану. Нет ни игровой, ни компьютерной зависимости. А организму, видимо, потребны гормоны радости. И тут появляется возможность постоянного кайфа. Раньше я за ним никогда специально не гонялся. Но когда испытал, что это такое, оказался бессильным сопротивляться.

И хотя я давно уже её не вижу, эндорфины продолжаю получать. Это происходит всякий раз, когда я делаю ей подарки. Это сладостное, острое, ни с чем не сравнимое переживание. Я представляю, как она берёт мой подарок, как ставит в вазу цветы, вижу её красоту, её глаза, губы, волосы, руки… Вижу её грациозные движения. Я как будто присутствую при этом. И получаю свой кайф, который никаким другим способом приобрести не смогу. Потому дарить ей подарки стало для меня навязчивой идеей. И хотя она всячески противится этому, я не считаюсь с её чувствами ради желанного гормона.

А может быть, дело вовсе не в химии, а в психологии? В поисках ответов на мучающие меня вопросы я начитался всяческой литературы и пришёл к выводу, что держусь за недосягаемое потому, что так мне проще и удобнее жить. Эта безответная любовь упорядочивает мою жизнь, придавая ей конкретный и очень простой смысл. Он в том, чтобы служить своей прекрасной даме. Хотя это служение, по сути, нужно только мне. Она же неоднократно давала понять, что в подобного рода «слугах» не нуждается. Но я забочусь только о себе, вот и «служу»!

На каждый год я составляю план – что нужно для неё сделать и что подарить на праздники. Затем выполняю его. Это требует больших затрат времени, сил и средств – так моя жизнь и заполняется. Все свои подарки я дарю ей «исподтишка», с помощью официальных курьеров, ведь из моих рук она ничего не примет. Она, между прочим, переживает из-за этого. Только мне и дела нет до её переживаний, – мне так удобно, вот и ладно! Вся моя жизнь теперь расписана и выстроена: я отлично знаю, что следует и что не следует делать; к чему можно стремиться, к чему – нет; ради чего стоит рисковать и нести потери, а ради чего совершенно не стоит. Я отсёк всё лишнее и больше не растрачиваю себя по пустякам – очень комфортное душевное состояние! И, очевидно, оно покрывает все мои траты и дискомфорт безответной любви.

Психологи доказали, что в армии, в походе, на войне человек психологически чувствует себя лучше, чем в обычной спокойной и комфортабельной жизни. Потому, что там всё очень просто и ясно: вот это – хорошо, а это – плохо; это – друг, это – враг; это – чёрное, это – белое… Выбор элементарный, в обычной же жизни он сложен, а подчас и мучителен. Как результат – депрессия, нервные срывы, алкоголь, наркотики, суицид. Таким образом, я воспользовался своим безнадёжным чувством, чтобы упростить и облегчить свою жизнь.

Интуиция говорит мне тоном, исключающим возражения: такого в моей жизни больше не будет. Вот оттого-то я и «застрял»! Потерять эту невостребованную и, казалось бы, никому не нужную любовь означает утратить порядок и смысл своей жизни, заменив их хаосом. Окружающим я кажусь несчастным, но они просто не знают сути.

А что если?.. Я вот ещё о чём подумал: может, причина моей упёртости проще пареной репы и никаких хитромудрых книг читать не нужно? Не продолжаю ли я в глубине души надеяться её добиться? Это при том, что почти всё время, что я её знаю, она старалась меня избегать. Когда же этого нельзя было сделать, отворачивалась и молчала. На телефонные звонки отвечала таким тоном, что хотелось тут же повеситься. На мои письма – с жутким раздражением, обвиняя меня во всех тяжких. Всякий раз я пытался разъяснить ей, что она неправильно меня поняла, но этим только усугублял ситуацию. Ей не нужны ни мои объяснения, ни оправдания, ни письма, ни подарки, ни мои стихи, посвящённые ей. «Я их не читаю», – сказала она, да так, что моя кровь в сосудах словно превратилась в лёд.

И вот после семи лет такого отношения я ещё на что-то надеюсь?! Неспроста кто-то сказал: «Надежда – последнее, что умирает в человеке». Здравый смысл говорит: «Нет места надежде!» Приятели вторят: «Не трать зря время, лучше поищи другую!» Гадалки (все, словно сговорившись) заявляют, не задумываясь, сразу: «Это не ваша женщина! Постарайтесь её забыть!» Но я, всякий раз получая душевную травму, не делаю никаких выводов. На что же я надеюсь? На то, что она никого не найдёт и так и останется одна? И в таком случае у неё не будет выбора? Или, хуже того, с ней случится несчастье, которое вызовет переоценку ценностей? Однажды я поймал себя даже на такой мысли: «А хорошо бы она получила травму и стала инвалидом. Вот тогда бы стала меня ценить!» Такие мысли я старался гнать прочь: «Вот ведь до чего докатился! Вот за такое и попадают в ад! Мысли ведь от Него не спрячешь – всё видит, всё фиксирует и, когда придёт время, предъявит мне счёт!»

Однако, размышляя дальше над мучающим меня вопросом, я понял, что подобные мысли – это ещё цветочки и гадостей (это её слово) во мне гораздо больше, чем я думал.

Одна актриса рассказывала про одиноких женщин, подруг по несчастью. Соберутся они на кухне, выкурят пачку сигарет за вечер и упиваются своим страданием. И даже получают от этого некое удовольствие: как всё ужасно, потому что они не могут встретить достойного мужчину!

Тут меня осенило: а не упиваюсь ли и я своим несчастьем? С той лишь разницей, что даму своей мечты я нашёл, да она меня отвергла. И не по этой ли причине она называет меня мазохистом? Очевидно, будучи уверенной, что я так ухватился за неё лишь для того, чтобы наслаждаться своим страданием. Она меня в грош не ставит, избегает, не разговаривает, отвергает мои подарки, язвит в мой адрес так, что со стыда можно сгореть, а я продолжаю держаться за неё и делать подарки… Вот вам и мазохист! Какой позор!

Похоже, она уверена: я потому её и выбрал, чтобы настрадаться на всю катушку. Моложе себя на целую дюжину лет, с гораздо более высоким социальным положением, красивую, умную, успешную, состоятельную, целеустремлённую, деловую, пользующуюся успехом у мужчин… Словом, совершенно недоступную для такого кавалера, как я («не по Сеньке шапка»). Если бы я увлёкся равной себе женщиной, то не получил бы такое огромное количество страданий. А я выбрал её – ну, всё ясно, о чём тут говорить!

Люди, которые видят в чувствах и отношениях только поверхностную сторону, особенно немолодые женщины, едва узнав мою историю, считают меня чуть ли не героем, а её осуждают: «Ах, какой мужчина! В наше-то время! Какая верность, какая жертвенность! А она… Подумать только, какая гордячка! Какого принца ей ещё надо?» Только, оказывается, в такой преданности ничего хорошего нет. Да и не преданность это вовсе, а навязчивый комплекс, паранойя. И она, мне кажется, давно это поняла и именно поэтому, а не по какой-то другой причине, решила держаться от меня подальше.

Но очень может быть, я держусь за неё совсем по другой причине. Это льстит моему самолюбию: «Вы все непостоянные, неверные, слабые, себялюбивые, испорченные. А вот я, я – совсем другой! Я как Данте, как Петрарка, как истинные рыцари лучших времён, верен одной-единственной Прекрасной даме! Цените, завидуйте, берите пример! И зарубите себе на носу: „Я – это не то, что вы! Я – особенный! Я человек с большой буквы! И я прославлюсь, обязательно прославлюсь, вот хотя бы своей верностью!“»

Помню, о славе я мечтал с самого детства. Но она мне никогда не давалась. Что делать? Сжечь храм, как Герострат? Поубивать невинных людей, как Брейвик? Нет, такое мне не подходит. Я хочу оставить у потомков исключительно положительное мнение о себе. Мои ближайшие родственники пользуются заслуженным уважением у всех, кто их знает. Один даже вошёл в энциклопедию. А как же я? Я-то ведь больше их этого хочу и неужто буду забыт? Да ни за что! Но надо же что-то делать…

И тут как раз эта любовь подвернулась! Не получилось – ну и ладно! Зато я использую эту свою неудачу себе же на пользу. Я прославлюсь как единственный рыцарь настоящего времени. У меня будут брать интервью, обо мне напишут газеты, меня покажут по телевидению… В школах учителя будут рассказывать обо мне учащимся как об эталоне высокой любви. Дети будут писать обо мне сочинения. Может быть, обо мне даже напишет книгу какой-нибудь известный писатель. Вот зачем я так держусь за свою невостребованную, казалось бы, совсем ненужную любовь.

Только можно ли назвать эту гадость любовью?..

А возможно, причина моего якобы постоянства ещё и в том, что я просто мщу ей таким образом: «Ах, ты меня отвергла! Меня, такого положительного, такого достойного!.. Я самостоятельный, трудолюбивый, ответственный, серьёзный, деловой… Я не пью, не курю, не убиваю время в пустых развлечениях, не делаю подлостей, не прибегаю к привороту (а ведь мог бы!). А ты меня отвергла!!! Ну, вот и получи!»

Я не буду мстить так, как это делают всякие ничтожества. Не буду ругаться, оскорблять, распускать сплетни, устраивать козни… Н-е-е-т! Я выше всего этого. Я отомщу так, что тебя замучает совесть! Так, что твои же сослуживцы изведут тебя упрёками: «Ну что же ты, человек так тебе предан уже столько времени, а ты его отталкиваешь! Не будь такой неприступной крепостью!» А чтобы они почаще тебя журили, я буду регулярно напоминать о себе: каждый праздник курьер будет доставлять в твой кабинет (но в твоё отсутствие) дорогие подарки и шикарные букеты роз. «Ну почему меня никто так не любит?» – будут думать твои сотрудницы, и они съедят тебя!

Моя месть будет тотальной и продлится до самого моего конца. Но и когда я умру, тебе не удастся облегчённо вздохнуть. Наоборот, тут-то и состоится финал-апофеоз пьесы под названием «Месть отвергнутого». Я завещаю тебе свою квартиру, предварительно набив её всяким ценным барахлом и пачками наличных денег. Я буду специально вкалывать до потери пульса, чтобы тебе досталось как можно больше, – мне ведь известны твои щепетильность и совестливость. Каждая вещь и каждая пачка денег будут доставлять тебе душевную боль.

И вот тогда ты наконец осознаешь, какого человека потеряла! Ты будешь ходить на мою могилу, носить цветы и рыдать! А я, глядя на твои мучения с того света, получу такое удовольствие, какое с гаком компенсирует мне все причинённые тобой страдания. Я буду упиваться твоими слезами и тем, как жестоко тебя наказал.

Ты называла меня мазохистом – это было очень унизительно слышать. А я оказался садистом! Ты не хотела меня замечать, относилась как к пустому месту. Теперь-то поняла, что я – всё что угодно, но только не пустое место? Получи же жестокий урок на всю оставшуюся жизнь! Знай: я такого отношения не прощаю!

…И вдруг я совершенно ясно и отчётливо увидел перед собой её лицо. Оно словно материализовалось из пустоты и, невесомое, парило перед моими глазами. Оно не отворачивалось и не опускало глаза, как обычно. Оно было обращено ко мне и только ко мне. В её взгляде, прямом и открытом, без тени отчуждения, читалась печаль, разочарование, упрёк и какая-то душевная боль.

Мой гнев мгновенно испарился. Меня словно окатило ушатом холодной воды, отрезвляющей и очищающей. «А может, чушь это всё, что я тут насочинял? – подумал я, когда видение исчезло. – Может, не настолько всё ужасно? Что если я её просто люблю?»

Потом мне долго ничего не приходило в голову. Но как-то я проснулся утром и самой первой мыслью абсолютно ясно осознал, отчего же всё-таки так застрял. Это было то ли прозрение, то ли откровение. Ощущение было такое, будто передо мной открыли страницу книги, на которой и был написан ответ на столь мучивший меня вопрос. После чего вопросов у меня больше не осталось, по крайней мере, на эту тему.

Ответ был очень ясным, понятным, доступным и начисто лишённым юношеского романтизма. Он был простой, как проза жизни: я оттого застрял на целых семь лет, что не знаю, как добиться её сердца и тела. А если бы знал и добился, хотя бы одного лишь тела, мой интерес к ней давно бы пропал. Или упростился только до физического влечения.

Теперь я могу смело убирать свою гордыню в самый дальний угол. Я больше не герой романа в собственных глазах. Я самый что ни на есть заурядный, да к тому же слабый человек.

С тех пор, когда какая-нибудь пожилая женщина говорит при мне о какой-то несостоявшейся паре: «Ну, надо же, он к ней всей душой, никого, кроме неё, не замечает, и ведь уже столько лет!.. А она!.. Подумать, какая гордячка!», я с полным знанием дела отвечаю ей: «А может, он просто не знает, как её добиться, боится, комплексует… Любовь же, постоянство, верность тут совершенно ни при чём. И она никакая не гордячка. Ей просто известно об этом, и такой мужчина её не устраивает».

Люди затаскали святое слово «любовь» так, как никакое другое. Любовью называют вожделение, ревность, привязанность, гордыню… Не задумываясь, они употребляют это слово, совершенно не зная его смысла. Я тоже не знаю, что такое любовь. Это знали Данте и Петрарка.

Ася так и не пришла…

Вернувшись поздно вечером после репетиции спектакля по своей пьесе, драматург Владислав Панкратов обнаружил, что его квартирантки сбежали. Об этом недвусмысленно говорили оставленные на кухонном столе ключи от входной двери, открытая нараспашку дверь комнаты, которую они снимали, и страшный беспорядок. Их вещи, зачем-то оставленные, валялись не только по всей комнате, но и в коридоре и даже на площадке у лифта. Похоже, беглянки покидали его квартиру в большой спешке.

Сорокашестилетняя женщина по имени Алевтина и её шестнадцатилетняя дочь Аня год назад поселились в его пустующей комнате без участия риелтора. Они просто обходили подъезды и интересовались, не сдаёт ли кто жильё. Соседи посоветовали обратиться к нему как к одинокому человеку, живущему в трёхкомнатной квартире, хотя мысли кого-то у себя поселить у Панкратова не было. Но душераздирающая история Алевтины о деспоте-матери, выгнавшей их на улицу, вкупе с жалкой фигурой всхлипывающей Ани разжалобили его мягкое сердце.

Месяц квартиранты вели себя смирно. Только в первый же день вставили щеколду в двери снятой комнаты и всегда закрывались, даже если выходили на несколько минут.

«Боятся, наверное, что приставать начну (старый хрыч, а туда же!)», – решил Владислав.

Однако, похоже, была и другая причина, так как ещё через месяц в дверь позвонил участковый и поинтересовался новыми жильцами. Их, однако, дома не оказалось.

– А что случилось? – спросил хозяин.

– Надо кое-что уточнить, – уклончиво ответил полицейский.

Ещё через неделю явились сотрудники Отдела опеки и опять по душу квартиранток.

– В чём дело? – спросил Панкратов у Алевтины, когда та готовила ужин на кухне.

– Это мать лютует. Спасу от неё нет. Откуда-то узнала, где мы живём. Не знай у неё агенты нанятые, – ответила женщина, наклонившись и выбрасывая картофельные очистки в мусорную корзину. При этом её майка задралась, и Владислав с удивлением увидел приличных размеров татуировку внизу спины в виде каких-то жутких монстров.

«Вот так увлечения у нынешних женщин, примерных воспитателей своих деток!» – подумал он про себя.

Затем кто-то испортил звонок у двери. «Как-нибудь починю», – решил драматург и за своими творческими хлопотами забыл о звонке.

И всё же засекреченная жизнь жильцов ему не нравилась, как и продолжающиеся время от времени визиты тех же служб. В довершение неприятностей Алевтина спустя полгода потеряла работу.

– Но вы не переживайте, – успокоила она хозяина. – Я скоро устроюсь на другую и все долги верну.

Поиск работы, однако, затянулся. Точнее, квартирантка несколько раз устраивалась продавцом в небольшие магазинчики. Но увольнялась, не проработав даже недели. «Хозяин замучил своими приставаниями. Заколебали эти хачики», – всякий раз объясняла она причину очередного ухода с работы. Как-то с этим не вязался под завязку набитый хорошими продуктами холодильник, что происходило с первого же дня работы Алевтины на новом месте. Однажды Владислав даже спросил:

– На какие же средства вы накупили столько продуктов?

– Мне хозяин ими аванс оплатил, – сразу нашлась женщина.

– Аванс? С первого дня работы?

– Ну а что такого? Я опытный работник, меня ценят.

У Панкратова в это время была горячая пора – в театре шла подготовка премьеры спектакля по его последней пьесе, на которую он возлагал большие надежды. Приходилось постоянно согласовывать какие-то детали с постановочной группой и завлитчастью. Поэтому приходил он домой поздно и было совсем не до квартиранток.

Лишь спустя пять месяцев он решил подсчитать, сколько же Алевтина ему задолжала, и обнаружил весьма приличную сумму.

– Послушайте, мы так не договаривались, – строго сказал он квартирантке. – У меня и желания большого сдать комнату не было. Просто пожалел вас. Вы уже полгода не работаете. И визитёры в погонах и с удостоверениями мне как-то не нужны.

Вечером того же дня квартиранток след простыл. «Понятно, не захотели долги отдавать. Но почему они вещи свои оставили?» – недоумевал Владислав.

Даже Аня, учившаяся в школе, не забрала свои тетрадки и прочие принадлежности. Этого и вовсе нельзя было объяснить.

Раньше Алевтина дала ему номер своего телефона, но сколько бы он по нему ни звонил, никто не брал трубку.

Панкратову пришла в голову мысль узнать номер школы, в которой училась девочка, и таким образом что-то выяснить. Среди школьных тетрадей он обнаружил справку из поликлиники, в которой значилась прописка загадочных беглецов.

«Придётся съездить по этому адресу, – решил Владислав. – Не оставлять же комнату с чужими вещами в таком виде».

Странные квартиранты жили в противоположной части города в такой же девятиэтажке, как у него. Поднявшись на лифте на четвёртый этаж и найдя нужную квартиру, он обнаружил, что входная металлическая дверь была сильно искорёжена, словно её пытались взломать.

На звонки никто не ответил. Панкратов в раздумьях вышел на лестничную площадку, но, так как лифт был занят, решил спуститься по лестнице. И тут между четвёртым и третьим этажами он увидел пожилую женщину в инвалидной коляске, сидевшую возле мусоропровода. На ней было зимнее пальто, меховая шапка и шаль на плечах, а в руках она крепко сжимала сумку, словно опасаясь, что отберут.

Непривычная картина озадачила драматурга. «Неужели бомжи бывают и такие?» – мелькнула мысль. Остановившись, он спросил:

– Извините, вы что, здесь живёте?

– С недавних пор да, – резким скрипучим голосом ответила колясочница.

«Какой типаж для Бабы-яги! – подумал про себя Владислав. – Да о таком любой театр мечтает. Даже гримировать не надо».

У женщины был крючковатый нос, худое сморщенное лицо, ввалившийся рот и выступающий лопатообразный подбородок. Но ещё больше с известным сказочным персонажем её объединял взгляд – недобрый, подозрительный, напрочь лишённый понятия о доброжелательстве.

– А что случилось? – наконец, оправившись от шока, спросил драматург.

– Дочь выгнала, уголовница, сволочь, мразь!

– Что вы говорите! А в полицию вы обращались?

– Конечно. Десять раз звонила. Пришли только раз, когда эта тварь дверь ломала. Сказали ей, чтобы так не делала, и ушли как ни в чём ни бывало.

– Так вы из восемьдесят седьмой квартиры? – догадался Владислав. – А дочь вашу Алевтиной зовут?

– Всё правильно. А вы кем сами будете? Любовник, что ли, её?

– Ну, для любовника я несколько староват. Она у меня комнату снимала вместе с дочкой Аней.

– А-а, вот где они жили! – воскликнула женщина. – Она случаем вас не обокрала?

– Да нет… – ответил Владислав, но в памяти тут же всплыла странная пропажа сотового телефона и банковской карты. Да и запас его продуктов заканчивался как-то слишком быстро.

– Она воровка, а вы её на квартиру пустили! – гаркнула женщина. – Она у меня золото украла почти на сто тысяч и у отца покойника все ордена и медали спёрла. А моего мужа, своего родного отца, подпоила и заставила подписать документы, что согласен поселиться в приюте, да и отправила за триста километров от города. Деньги все сняла с его счёта. Тысяч восемьдесят было. И проституцией занимается.

– Что вы говорите! Но как же вы жить теперь будете?

– Воевать буду! Я этого так не оставлю! Посажу тварь!

– А заявление в полицию вы написали?

– Как я напишу?! У меня вся правая сторона парализована! Левой рукой только подпись кое-как могу поставить.

– Так давайте я за вас напишу и в полицию отнесу, – участливо предложил Панкратов.

– Давайте, – согласилась женщина. – А листочек у вас есть?