Станция девяти голосов

Игорь Орлав

Станция девяти голосов

1. Лишняя секунда

Вера поймала отвёртку за самое жало, прежде чем та ушла под решётку пола. Рукоятка ещё покачивалась у неё в ладони, когда в наушнике дважды щёлкнуло. Между щелчками кто-то успел коротко вдохнуть.

На экране приёмника белая черта распалась на девять тонких полос. Каждая начиналась своей маленькой ступенью; потом они сходились, будто их стянули ниткой. Вера глянула на часы. Последняя цифра задержалась и прыгнула сразу через одну.

— Лев, у тебя сейчас секунда пропала?

— У меня прибавилась, — ответил он. — Ничего не перезапускай.

Она поставила отвёртку в мягкий карман, где инструмент полагалось держать с самого начала, и прижала к экрану палец. Запись замерла. Из соседней ячейки выползало следующее сообщение: опора один, расхождение показаний. Затем пришло ещё одно, уже от энергетиков.

— Вера, — сказала Дина, — я вам сколько отдала?

— В пределах заявки.

— Счётчик нарисовал вдвое больше. Сам ток ровный. Сейчас оставляю местный контроль, вашу цифру не беру.

Дина отключилась раньше, чем Вера успела спросить про форму сбоя. На «Уступе» вопросы, не нужные для ближайшего действия, обычно ждали. Станция стояла на шести буровых опорах над впадиной Тессы; всё, что люди называли своим утром, вращалось вокруг неподвижной лаборатории в жилом ободе. За стеной измерительной комнаты шуршала щётка уборщика. Уборщик остановился, подумал и поехал обратно, ещё раз очищать тот же метр.

Вера сняла наушник с одного уха. Через перегородку негромко стучали: два удара, пауза, два. Это Ася проверяла дозатор воды. Когда он был исправен, ничего стучать не требовалось.

— Пропустил порцию, — объяснила Ася, выглянув в дверь. — Воду не потеряли. Лоток сухой. Ты не знаешь, почему он решил, что уже налил?

— Пока нет. Сохрани местный журнал.

— Уже. И кружку тоже сохранила. Пустую.

Вера невольно улыбнулась. У Аси на щеке лежала полоса от уплотнительной маски, хотя смена только началась. Ночью меняли сливную кассету, и водный цикл с утра казался Асе предметом слишком личным, чтобы принимать его странности спокойно.

Следующим вызвался Павел. В общей медицинской телеметрии у работницы с внешнего ремонтного поста на миг сошлись две записи разных суток. Павел сам сходил к ней, проверил автономный прибор и вернулся раздражённый.

— Человек допивает чай, — сообщил он. — Местный датчик показывает обычное состояние. Общую картинку я убрал с поста. Скажи, когда ей можно будет верить.

Вера отметила время сообщения на полях. Отметка получилась такая же, как у дозатора и счётчика Дины. Она свернула окна, оставив девять полос, и включила исходную запись без обработки. Щелчки стали тише. Вдоха между ними больше не было: его дорисовал слух.

В коридоре затопали тяжёлые шаги. Тимур нёс под мышкой плоский ящик с укропом, который выращивал отдельно от основных пищевых культур. Зелень пахла так сильно, словно ящик и был причиной всего происшествия.

— У тебя пульсирует свет, — сказала Вера, кивнув на отражение за его спиной.

— Уже нет. Перевёл галерею на местный режим. У третьей колонны освещение два раза начало один и тот же такт. Растения пока не возражали, но я возражаю.

Он поставил ящик на пустую тумбу, загораживая кнопку вызова.

— Не двигай. Там стебли после подрезки. В кухне жарко, у меня сейчас проверяют воздуховод.

У Тимура было широкое лицо, бритая голова и тёмная борода, короткая настолько, что Вера всегда замечала её лишь при ярком свете. На зелёном локте его серого комбинезона засохло белое пятно питательной смеси. Он посмотрел на её экран, не наклоняясь ближе.

— Это сколько продлится?

— Не знаю.

— Тогда я пока считаю освещение вручную.

Нина позвонила, когда Тимур уже ушёл. У теплоотвода перемигнулись два положения распределительного клапана: оба значились открытыми, хотя физически открывался только один. Она приложила к корпусу стетоскоп, свой старый рабочий, и услышала ровный шум.

— Холод ходит, куда положено. Автоматика на местном управлении. Если соберёте всех говорить, сначала пришлите кого-нибудь подержать мне фонарь.

— Монокуляр?

— Фонарь, Вера. В темноте монокуляром темноту и видишь.

Вера отправила к ней свободного техника. От девяти полос на экране теперь отходили тонкие вертикальные засечки: программа пыталась совместить их по общему эталону и каждый раз получала слегка иной результат. Вера выключила совмещение.

Рада тем временем остановила тренировку стыковки. Грузовик ждали через десять суток, и макет его захода ежедневно проходил по навигационному стенду. Сегодня система выдала два несовместимых момента захвата.

— Настоящий корабль пока далеко, — сказала Рада. — Но упражнение испорчено. Локальные часы стенда расхождения не показывают. Ребят оставила пересчитать участок самим.

— Общая метка?

Рада назвала цифры. Вера уже могла произнести их вместе с ней.

— Возвратный модуль в упражнении оставили? — спросила она.

— Конечно. Восемнадцать кресел и багаж. Проверяем весь корабль. У меня половина смены мысленно уже застёгивает там ремни.

— Возвращаются восемнадцать?

— Пока по графику. Я ещё утром думала, куда сложить их багаж до погрузки.

Рада не пожаловалась на испорченный график. Она попросила Веру прислать любое объяснение, даже предварительное, чтобы люди не начали передавать друг другу слух, будто сломалась стыковочная чашка. Слух уже добрался до грузового склада, где приёмная смена отложила крепления для контейнеров.

Олег не звонил. Он прислал неподвижное изображение первой опоры: чёрная стойка, каменная крошка в опорной чаше, косо лежащая светлая риска. Вслед за изображением пришло: «Есть физическое перемещение. Малое. До разбирательства не трогать нагрузку».

Вера поднялась. В коридоре от вращения пола привычно потянуло вправо; она поймала поручень на повороте. К центральному переходу уже шёл Лев, худой, с мокрыми висками. Он перекинул ей через ладонь переносной считыватель.

— Общий эталон разделился на два такта. Я развёл службы по местным часам. Не удивляйся разным секундам на стенах.

— А что было первым?

— Пока всё первым. Наши журналы пользовались одной линейкой.

В невращающемся центре Вера застегнула магнитные подошвы. Притяжение Тессы было слишком слабым, чтобы позволять себе земную походку. До рабочего места Олега они добрались по поручням; Лев один раз выпустил перекладину и молча подтянулся назад за рукав Веры.

Олег стоял, прикрепившись к решётке обеими ногами. Его ладонь лежала на отключённом приводе, словно привод мог без разрешения двинуться.

— Метка на породе сдвинулась, — сказал он. — Тензодатчики спорят. Один видит, другой обнулил кусок.

Он показал запись маленькой автономной камеры, которой снимал опору во время обычной утренней подстройки. Камера не получала станционного времени. Риска сначала дрогнула, потом на панели управления за спиной Олега вспыхнул жёлтый знак общей ошибки.

— Сначала камень? — спросила Вера.

— Сначала опора. Где внутри шевельнулся камень, с этой стороны не видно.

Лев пролистал запись ещё раз. На кадре Олег только тянулся к панели, а риска уже стояла иначе.

— Разрыв небольшой, — произнёс Лев. — Сама панель тоже может показывать ошибку с задержкой.

— Может, — согласилась Вера. — Сохраним оба объяснения.

Она почувствовала, что улыбается, и убрала улыбку. Олегу предстояло проверять крепления; Нина держала клапаны на местном управлении; пятьдесят четыре человека ждали обычного дня. Но в белых полосах впервые появилось что-то, чего нельзя было исправить возвратом вчерашних настроек.

Вера отцепила одну подошву, протянула руку к поручню и задержалась.

— Олег, эту утреннюю подстройку можно повторить меньшим ходом?

Он посмотрел на её свободную ногу.

— Сначала прикрепись. Потом скажу, что можно.

2. Рабочая версия

В советном отсеке пахло укропом: Тимур нашёл для своего ящика новое место. Девять рабочих столиков окружали невысокий круглый стол, а в его центре лежало матовое стеклянное кольцо. Вера подключила повторитель, и внутри кольца зажёгся короткий белый штрих.

— Это отображение записи, — предупредила она. — Здесь ничего не излучает, кроме лампы.

— Хорошо, — сказала Рада. — Тогда никто не станет выносить стол в шлюз.

Она председательствовала эту неделю и принесла из навигации часы с поцарапанным корпусом. Положила их перед собой так, чтобы циферблат видели все. За большим наклонным стеклом тянулась аграрная галерея: шесть прозрачных вертикальных колонн с густым зелёным содержимым. По стенкам поднимались пузырьки. Дальние наружные ставни были закрыты; растительный свет отражался в оконном стекле и накладывался на лица.

— Жилой обод устойчив, — начал Олег. — Первую опору заблокировал. Остальные несут обычную долю. Возвращать автоматическую подстройку до проверки не дам.

— Воздух штатный, — сказал Тимур. — Но шесть отдельных таймеров вместо одного я обслуживаю людьми. После обеда этих людей надо отпустить спать.

Лев провёл ладонью по редким волосам и разложил перед собой две схемы. Вера знала эту привычку: он мог держать сколько угодно окон на экране, но спорить любил с неподвижными листами.

— У нас девять служебных ветвей общей эталонной линии. Ошибка в её повторителе пришла по ним с разной задержкой. Программы попытались друг друга поправить и замкнули коррекцию. Отсюда рисунок.

В стеклянном кольце штрих расслоился. На матовой поверхности он выглядел гораздо спокойнее, чем утром в приёмнике.

— Если так, — продолжал Лев, — при воспроизведении журналов в изолированном вычислителе получится тот же рисунок. При разрыве общего эталона он исчезнет с приборов. Отдельный приёмник, не связанный с нашими часами, у опоры ничего подобного не запишет.

— А сдвиг? — спросил Олег.

— Обычная подстройка. Возможно, она вызвала первичный электрический бросок. Это пока самое простое объяснение, которое позволяет вернуть службы к нормальной работе.

Нина сидела боком, выставив в проход ногу. На шнурке её жилета покачивался оптический монокуляр. Она не смотрела на кольцо: изучала схему, которую Лев повернул к ней.

— Электрический бросок от чего?

— От привода, например.

— Привод ещё не включили. Олег снял остаточную нагрузку с защёлки. Тепловой слой там последние недели менялся. У меня есть другое «например»: нагретая трещина, проводящая прослойка и механический резонатор. Мы его толкнули, он нам отозвался по кабелю.

Нина достала карандаш и начертила на свободном краю листа затухающие зубцы.

— Тогда задержка будет зависеть от температуры и нагрузки. Разогрели сильнее — получили другой ответ. Повторили после остывания — вернулись к прежнему. Никакого отдельного сообщения там не требуется.

Олег взял у неё карандаш и нарисовал рядом два одинаковых толчка.

— Если один маленький, другой побольше? Поменяем местами?

— В моём простом варианте после полного сброса состояния будет один итоговый след, если итоговое воздействие одинаковое, — ответила Нина. — Но именно после сброса. Пока трещина ещё помнит нагрев в обычном смысле, я получу разные кривые без всякого хранилища.

— Значит, заранее запишем, какое остывание считаем достаточным, — сказал Лев.

— Запишем. И оставим датчик работать между опытами. У нас любят выключить прибор, когда начинается самое скучное.

Она вернула Олегу карандаш тупым концом вперёд. Он не взял: пока рисовал, успел размазать на пальце чёрное пятно и теперь рассматривал его с досадой. Тимур протянул салфетку. Чужая догадка обрастала мелкими условиями прямо на глазах Веры, становилась проверяемой и от этого гораздо менее удобной для спора.

— Эти ступени не затухают одинаково, — сказала Вера.

— Потому я и прошу сначала измерить температуру породы, а потом любоваться ступенями.

Тимур подвинул к Нине ящик, чтобы она поставила ногу удобнее. Нина убрала ногу под кресло. Рада мягко постучала ногтем по своим часам.

— Третье объяснение?

Вера остановила повторитель на последнем участке.

— Материальный узел с памятью. Мы воздействуем на породу, она сохраняет последовательность. Ответ появляется после какого-то законченного цикла. Девять частей могут принадлежать нашей разводке; число ничего не говорит о том, что находится внизу.

— Что даст отличимый результат? — спросила Рада.

— Два малых воздействия в разном порядке. Сначала одно, потом другое, и наоборот. Начальные условия одинаковые, конечные тоже. Если после достаточной выдержки ответ устойчиво зависит от порядка, версия простого резонатора становится слабее. Если в ответе вернётся особая контрольная отметка, которой прежде не было, сильнее станет версия памяти.

— Достаточной для чего выдержки? — спросила Нина.

— Для возврата измеряемых условий.

— Вот с этого и надо начинать. Камень снаружи остыл, внутри тёплый. Получишь разницу, назовёшь порядком.

Вера кивнула. Возражение было точным. Она записала его рядом со словом «контроль» и не стала стирать слово.

— Пока у меня гипотеза. Не находка.

Олег спросил, как такая вещь могла попасть под их бур. Вера ответила, что не знает и для ближайшего опыта это не требуется. Отвечая, она заметила, как легко прозвучало у неё слово «вещь». Будто наличие вещи уже установили.

Рада предложила начать с проверки Льва. Шесть человек подняли руки. Вера оставила ладонь на столе; вслед за ней не подняли рук Олег и Тимур.

— Возражения к порядку? — спросила Рада.

— К формулировке, — сказал Тимур. — Сейчас на экране написано: «Принять причиной ошибку эталона». Причину мы ещё не нашли. Я согласен дать время на проверку, но убирать местное управление галереей на основании шести рук не буду.

Олег повернул к Раде ладонь.

— У меня то же. Опору не возвращаю.

Лев сам зачеркнул строку и написал: «Первой проверить ошибку эталона».

— Так?

Тимур прочёл до конца и кивнул.

Первое решение осталось записанным вместе с голосами и поправкой. Вера была благодарна Тимуру, пока он не добавил:

— Память я вашей тоже не подарил. Там пока лишняя секунда и кривой штрих.

— Мне хватит штриха, — сказала она.

— Для заявки хватит. Для урожая нет.

Они дошли до распределения ресурсов, и кольцо на столе стало почти незаметным. Приёмник требовал тихого холодного окна. Отвод тепла у него был общим с вычислителями и аграрными колоннами. Дина предложила электрический запас; Нина покачала головой.

— Электричество у нас есть. Лишнее тепло деть некуда. Можно дать приёмнику холод и посадить вычислители на ожидание. Долго нельзя: резервный накопитель греется сам.

Лев согласился на короткую паузу. Вера попросила восемнадцать минут для более точного наблюдения; Тимур спросил, почему именно восемнадцать.

— Столько займёт цикл с контрольными участками.

— Тогда принеси мне весь цикл. По минутам. Когда перестаём снимать тепло с моих колонн, сколько они накопят и когда ты отдашь контур назад.

— Людям хватит воздуха.

— Я знаю. Баллоны и поглотители у меня посчитаны. Но мы едим то, что там растёт. Если культуры перегреть, станция будет дышать и есть запасы. Это разные графики.

Вера выпрямилась. Ей хотелось сказать, что она тоже умеет читать графики, но Тимур говорил не об этом. Она убрала из заявки восемнадцать минут. Пока оставили короткую пробу с разрывом эталонной линии и малым движением опоры, разрешённым Олегом.

После заседания Лев задержался у кольца. Вера погасила в нём запись, и он провёл пальцем по матовой кромке.

— Красиво получилось.

— Поэтому я и вывела на простую лампу. В большом масштабе уже почти можно расслышать слова.

— Ты слышала?

— Вдох. Его там нет.

Лев улыбнулся устало, без облегчения.

— Хорошо, что проверила.

3. Без общего времени

Автономный приёмник оказался в синем ящике под запасными креплениями. Вера вытянула его за ремень; следом выпала пара рабочих перчаток, обе левые. Олег без комментариев убрал их обратно. У него в мастерской несовпадающие вещи жили до тех пор, пока не находилось применение каждой.

Приёмник питался от собственной батареи, хранил запись внутри и не получал станционных команд. Его обычно брали к внешним приводам искать помехи. Вера проверила пустую память, затем прочла номер батареи вслух, чтобы Олег внёс его в журнал.

— Запишем и то, как он работает до движения, — сказала она.

— И после, — добавил Олег. — Я к этой защёлке лишний раз не подхожу.

Они закрепили ящик на кронштейне возле первой опоры. Стенка шахты уходила вниз к чёрной породе. Лампы выхватывали отдельные блестящие жилки; Вера видела их с первого месяца на станции и до этого утра не задавалась вопросом, куда те продолжаются. Поверхность Тессы оставалась безвоздушной, и нижняя часть опоры скрывалась за герметичным окном технической камеры. Работать с приводом можно было изнутри. Трогать породу рукой нельзя.

Лев протянул вдоль поручня сигнальный шнур, замер и втянул его обратно в катушку.

— Привычка, — сказал он. — Потом бы сами искали помеху.

Вера показала на гнездо связи приёмника. Они вместе закрыли его непроводящей заглушкой и наклеили полоску бумаги с двумя подписями. Никакой торжественности в этом не было: бумага плохо приклеивалась к холодному корпусу, Олег нашёл другой клей, а Вера держала угол, пока тот не схватился.

Из жилого обода сообщили, что местные часы служб проверены. Нина выделила приёмнику короткое холодное окно, временно остановив обработку тяжёлой вычислительной задачи. У Тимура колонны продолжали светиться ровно.

— Больше этого расхода сейчас не будет, — сказала Нина. — Время пошло с моего клапана.

Лев разомкнул общую эталонную линию. Станционные экраны перестали согласовывать секунды. Показания на одном расходились с другим на две секунды. Вера закрыла оба, чтобы не отвлекаться.

Из малого динамика доносился только голос Олега, перечислявшего положения механизма. Он работал на уменьшенном ходе: освобождал небольшую часть остаточного усилия на защёлке, затем фиксировал её снова. Ни бурение, ни перенос нагрузки на соседнюю опору в эту пробу не входили.

Вера посмотрела на автономный приёмник. Тот ничего не показывал наружу, кроме зелёной точки записи. Она вдруг остро пожалела, что не взяла модель с экраном. Ждать было труднее, когда нельзя было помочь себе хотя бы бесполезным взглядом на график.

— Удержание закончено, — сообщил Олег.

Нина вернула холодный контур. Лев ещё некоторое время держал эталон разомкнутым; отдельные местные системы спокойно жили каждая со своими секундами. Когда Олег разрешил снять ящик, Вера поймала себя на том, что торопится оторвать бумажную полоску. Вместо этого она поднесла её к камере, показала обе подписи и разрезала середину.

В считывателе запись открылась неровной серой линией.

Первый выброс пришёл точно во время переключения привода. Он был коротким, резким, похожим на сотни помех, с которыми Вера работала прежде. За ним тянулась пустота. Затем из серого фона вышел низкий широкий выступ с тремя неглубокими ступенями.

Вера подвинула устройство Льву.

— Видишь?

— Вижу. Пока не знаю, что.

Он увеличил масштаб, снова уменьшил, сверил режим прибора. Олег всё это время держал ладонь на своём приводе. Вере захотелось попросить его убрать руку: почему-то казалось, что прикосновение ещё может что-то изменить.

— Девяти нет, — сказал Лев.

— Здесь одна ветвь, — ответила она. — Девять были у нас.

— Не спеши. Дай исходный файл.

Они перенесли запись в изолированный считыватель, затем прочли её ещё раз прямо из прибора. Ступени остались. Задержка между толчком привода и широким выступом была больше собственной задержки регистрации. Точный путь распространения пока нельзя было восстановить: у них был один независимый пункт.

— И рисунок не совсем прежний, — сказал Лев.

— Ход другой, — напомнил Олег.

Вера попросила открыть участок до начала пробы. Они просмотрели его целиком, хотя запись почти не менялась. Малый дрейф фона был, широких выступов не было. После возвращения защёлки в закреплённое положение фон снова сделался ровным. Лев отметил эти участки отдельно, чтобы при следующем просмотре их случайно не приняли за обрезанные края.

— Плохая новость: я не могу по этому сказать, когда всё началось на самом деле, — сказал он. — Хорошая: можем перестать подгонять одни часы к другим.

— Для меня обе хорошие, — ответил Олег. — Первое означает, что ты пока не будешь двигать опору по своему экрану.

Лев поднял руки. Вера сохраняла файл и лишь по отражению увидела, как они улыбнулись друг другу.

Лев сел на закреплённое откидное сиденье. Его магнитные подошвы щёлкнули слишком громко.

— Версия, что всё создали часы и программы, не проходит, — произнёс он. — Здесь физический отклик. Часть общего беспорядка по-прежнему наша. Я воспроизвёл журнал: петля коррекции дала раздвоение времени, но этих ступеней без входного импульса не получилось.

Вера ощутила короткое облегчение и тут же поняла, что в нём есть неприятная примесь победы. Лев утра не выбирал. За два часа он вернул независимое управление восьми службам и нашёл ошибку, которая действительно существовала, просто не объясняла всё.

— Значит, общую линию надо всё равно исправить, — сказала она.

— Да. Иначе следующую находку опять нарежем на девять голосов.

Олег пожал плечами.

— Название уже готово.

Вера убрала перчатки в ящик. Одна была её, другая Олега; пальцы на них отличались по длине. Она вернула чужую.

Нина встретила их у распределителя. Квадратное лицо было освещено снизу ручной лампой, седая прядь выбилась из-за уха. Она просмотрела запись, зажав монокуляр перед глазом, потом выдвинула свой график температуры.

— Во время утренней подстройки этот участок был теплее. Задержка была короче. Теперь остывал почти три часа, и выступ ушёл вправо. Пока мой резонатор держится.

— Пока держится, — согласилась Вера.

— Скажи ещё раз. Приятно звучит.

Вера засмеялась. Нина убрала монокуляр на шнурок и попросила помочь с крышкой распределителя. Из-под края выпала тонкая металлическая шайба. Лев поймал её, прежде чем та успела добраться до вентиляционной решётки.

— Сегодня у нас все на ловле, — заметила Вера.

Нина положила шайбу в нагрудный карман.

— Тут придётся ловить аккуратнее. Запасная мембрана одна.

Она показала через смотровое окошко новую серебристую пластину в теплообменнике. Её установили после планового обслуживания; старая исчерпала положенный срок. Нина постучала ногтем по раме, где крепился датчик перепада, и предупредила, что резких переключений новый узел тоже не любит.

Тимур ждал в жилом ободе с двумя кружками. Он отдал одну Вере, вторую Льву и сказал, что третьей рукой не обзавёлся, поэтому Нине придётся взять свою самой.

— Кто прав?

— Лев ошибся в полном объяснении. Нина пока не опровергнута. Я тоже, — ответила Вера.

— Хороший день у вас. Все при деле.

Он выслушал про автономную запись до конца, не перебивая, а потом попросил показать точный момент возврата холода. Нина поставила палец на журнале клапана. Тимур сравнил его со своей записью температуры колонн и убрал обе.

— Ладно. Завтрашние восемнадцать минут обсудим. Сейчас у нас корабль без трапа и кладовщик, которого шлюз не выпускает.

4. Маленькая сцена

Корабль лежал на кухонном столе брюхом вверх. Его сделали из двух списанных контейнеров для проб, сняв все маркировки. Нина пристроила по бокам складные крылья из тонкого пластика, хотя настоящему грузовику в вакууме крылья были совершенно не нужны.

— Это старый почтовый летун, — объясняла она всякому, кто спрашивал. — У него маршрут через воображение.

Кухня в этот час оставалась тихой. Работали только механическая вытяжка и водяная рубашка шкафа. До вечерней смены было полчаса. Тимур сел на скамью, расправил бумажную фигурку грузчика и обнаружил, что Вера приклеила ему кисти с обеих сторон одинаково.

— Он у тебя должен забрать ящик или отречься от него?

— Покажи.

Тимур поднял фигурку. Обе ладони были обращены наружу, а плечи стояли под таким углом, что человечек выглядел испуганным содержимым посылки.

— Самое разумное выражение для нашего снабжения, — сказала Нина.

Вера потянулась за ножницами, но Тимур отодвинул их.

— Оставим. Напишем на ящике «хрупкое». Будет бережный грузчик.

Маленький театр они начали зимой, когда Рада заметила, что встречают каждый грузовик одинаково: проверкой массы, давления, пломб и списка задержанных позиций. Сначала хотели сделать движущуюся открытку. Потом Нина принесла зубчатый механизм от ненужного таймера, Тимур вырезал пассажиров, а Вера взялась за шлюз, который при открытии должен был пропускать ровно одну фигурку.