Калигула в реалиях эпохи

Поскольку все это обстоит так, то я не вижу, что могло бы склонить тебя к жажде единовластия. Кроме того, ведь такой государственный строй для народов тягостен, а для тебя самого он был бы еще более неприятен. Или ты не видишь, что наш город и государственные дела еще и теперь находятся в состоянии хаоса? Трудно сокрушить нашу народную массу, столь много лет прожившую при свободе, трудно снова обратить в рабство наших союзников, наших данников, одни из которых издавна жили при демократическом строе, а других освободили мы. Трудно это сделать, в то время как мы со всех сторон окружены врагами»[24].

Эта пламенная речь в защиту свободы и республиканского правления, дошедшая до нас благодаря Диону Кассию, позволяет увидеть в Марке Випсании Агриппе не только великого полководца, одержавшего множество славных побед на суше и на море, но и мудрого политика, глубоко чувствующего все тонкости той или иной формы правления. В свое время, командуя флотом, действовавшим против Секста Помпея, утвердившегося на Сицилии младшего сына Помпея Великого, врага Октавиана, Агриппа изобрел важное усовершенствование в военно-морском деле. Он ввел так называемый «гарпакс» – обитое железом бревно, снабжённое с обеих сторон кольцами. К одному концу крепился железный крюк, к другому же канаты. С помощью катапульты гарпакс забрасывался на вражеский корабль, крюк цеплял его, а канатами вражеский корабль подтягивался к римскому, и римские воины получали возможность перейти на корабль противника для рукопашного боя, в коем у них соперников не было.

Наверное, речь Агриппы по его замыслу должна была стать своего рода словесным гарпаксом и, что называется, зацепить Октавиана за душу. Но хладнокровный и расчётливый наследник божественного Юлия не пошел на поводу у внешне убедительных, но, увы, оторванных от жестких реалий тогдашней римской жизни высоконравственных советов испытанного воина. Но поскольку свою единовластную монархию он замечательно красиво нарядил в республиканские одежды, то доблестный Агриппа не стал сопротивляться нововведениям, более того, он охотно помогал Октавиану в его единовластном правлении. Наличие иного мнения не помешало Агриппе поддерживать Августа во всем так, будто он сам был инициатором этих дел[25].

Речи Агриппы Август предпочел речь Мецената, с которой тот обратился к правителю Римской державы. Её сохранил для потомков тот же Дионом Кассий. Меценат – интеллектуал, знаменитейший покровитель искусств, чье имя стало в истории человечества нарицательным, чётко изложил Августу преимущества единовластия, основывая свои доводы не на идеальных конструкциях, а на суровой истине реальной жизни: свобода говорить и делать что угодно, если люди разумны, ведет к всеобщему благу, если же не разумны – к гибели. Свобода – преимущество лучших, пусть каждый исполняет свой долг, в этом и есть свобода; чернь же надо держать в руках, ибо свобода черни – рабство лучших.

Реальность последних десятилетий республики лила воду на мельницу Мецената, а не Агриппы… Август не мог этого не видеть. Но ведь оставались и те, кто думал иначе.

Агриппы давно уже не было в живых, но Тиберий вправе был предполагать, что в Риме, и прежде всего в среде сенаторов, ностальгия по республиканским временам не умерла. Более того, перед ним был пример совсем недавний. Его младший брат Децим Клавдий Нерон, именовавшийся также Нерон Клавдий Друз и вошедший в историю под именем Друза Старшего, был убежденным республиканцем. Это тот самый Друз, с которым Тиберий совершал поход в глубь Германии, когда римляне впервые достигли берегов Альбиса (Эльбы). Тот самый Друз, который «был первым римским полководцем, который совершил плавание по Северному океану и прорыл за Рейном каналы для кораблей»[26]. Друз нелепо погиб после неудачного падения с лошади, сломав бедро. Тело его отправили в Рим, где оно было погребено на Марсовом поле, и сам Тиберий, глубоко скорбя, сопровождал любимого брата и боевого товарища, следуя пешком за колесницей с телом покойного. Не мог не знать Тиберий политических пристрастий Друза, которые, кстати, в Риме получили столь широкую известность, что «считалось, что если бы он завладел властью, то восстановил бы народоправство»[27]. Примерно о том же свидетельствовал и Светоний: «Говорят, он равно любил и воинскую славу, и гражданскую свободу: не раз в победах над врагом он добывал знатнейшую добычу, с великой опасностью гоняясь за германскими вождями сквозь гущу боя, и всегда открыто говорил о своем намерении при первой возможности восстановить прежний государственный строй»[28].

Более того, известно, что Друз написал письмо, в котором прямо предлагал добиться от принцепса восстановления республики, что, кстати, очень не понравилось Тиберию и он даже выдал это письмо Августу[29]. Для Друза, правда, это последствий не имело.

С вероятностью сохранения подобных настроений в верхах римского общества и даже в собственной семье Тиберий не мог не считаться. Отсюда, по всей видимости, и столь не свойственные ему нерешительность и растерянность в момент обретения высшей власти в Империи. Великий полководец – а Тиберий, несомненно, был таковым, о чём свидетельствуют его многочисленные победы порой над целыми полчищами врагов, – не может быть нерешительным. Значит, сама ситуация, в каковой он оказался, была слишком уж непростой и, главное, непривычной. В истории, кстати, не раз бывали случаи, когда прославленный военачальник, не дрогнувший в самые ужасные моменты самых жестоких битв, как мальчишка терялся в делах политики гражданской и в среде этой чувствовал себя крайне неуютно и выглядел порой просто жалко. Такое, кстати, случалось и с Наполеоном. Потому не стоит упрекать Тиберия за его не слишком уверенное в себе поведение в дни после смерти Августа. Важен результат: Тиберий получил верховную власть. Теперь важнейший вопрос был другой: как он сумеет наследием Августа распорядиться? Будет ли он столь же успешным принцепсом, сколь был победоносным полководцем? Сферы деятельности эти сильно разнятся, и потому ответ на этот вопрос могло дать только время.

Обретение власти Тиберием прошло достаточно спокойно, без серьёзных попыток оспорить её в столице Империи. Однако вскоре в Рим приходят известия о грозных мятежах в провинциях и, главное, о мятеже в легионах, пожелавших увидеть во главе Римской державы совсем иного человека… Невольным свидетелем этих грозных событий стал и наш герой – двухлетний малыш Гай Юлий Цезарь, уже получивший в военном лагере забавное прозвище Сапожок – Калигула.

Опасность новому принцепсу действительно грозила с разных сторон. Не случайно Тиберий не раз говаривал: «Я держу волка за уши»[30]. И действительно, ему было чего опасаться. Раб убитого Агриппы Постума Клемент, винивший, возможно и не без оснований, Тиберия в гибели своего хозяина, собрал для мести за него немалый отряд. Один из жрецов-понтификов, представитель знатного рода Скрибониев Луций Скрибоний Либон, недовольный переходом власти в руки Тиберия, стал тайно готовить переворот. Правда, кого он хотел видеть во главе Римской державы – неясно.

С этими опасностями Тиберию удалось справиться без особого труда. Клемента захватили в плен хитростью, заговор же Либона был достаточно быстро разоблачён, и только по причине высокой знатности его рода и родственной связи его с Августом – первая жена Октавиана была из рода Скрибониев – Тиберий вначале проявил великодушие. Кроме того, он не хотел начинать правление слишком сурово, и потому Либон был привлечён к ответу перед сенатом только год спустя. Любопытно, что, оставив Либона на свободе, Тиберий всё же принял необходимые меры предосторожности, дабы тот не вздумал снискать себе лавры Брута. Когда в присутствии Тиберия Либон в числе прочих жрецов-понтификов приносил положенные жертвы богам, то принцепс велел выдать ему для совершения обряда не традиционный стальной жреческий нож, а нож свинцовый, каковым зарезать человека сложно. А когда Либон однажды напросился к Тиберию на тайный разговор, то тот согласился разговаривать с ним только в присутствии своего сына Друза Младшего. Более того, прогуливаясь с Либоном, Тиберий, как бы опираясь на его правую руку, постоянно её сжимал, наверное, полагая, что тем самым лишает недруга возможности нанести удар. По счастию, Либон, очевидно, не был левшой.

Много более грозными были, разумеется, мятежи легионов. Здесь надо вспомнить положение римской армии во времена Августа. В первые годы после окончания гражданской войны Август был очень щедр к воинам. Богатейшая добыча, захваченная в Египте после победы над Антонием и Клеопатрой, позволила от души вознаградить легионеров победоносной армии. Однако, добыча вскоре истощилась, начались новые войны, пошли очередные завоевания, а всё это стоило больших денег. Вот потому-то скоро начались невыплаты жалования легионерам. Пусть и успешные завоевания новых земель стоили немалых затрат и потерь.

Солдат стали и задерживать на службе сверх установленного двадцатилетнего срока. Желанная отставка и получение обещанного после окончания службы земельного надела отодвигались на неопределённое время, порой на долгие годы. Растущее и становящееся все более и более заметным недовольство легионеров воинские начальники пытались гасить усилением и без того суровой в римской армии дисциплины. Участились телесные наказания. В одном из легионов, стоявших в Паннонии, центуриона Луцилия «солдатское острословие отметило прозвищем «Давай другую», ибо, сломав лозу о спину избиваемого им воина, он зычным голосом требовал, чтобы ему дали другую и еще раз другую»[31].

Таким образом, поводов для недовольства в армии было предостаточно и мятежные настроения постепенно накапливались. Непосредственным же толчком к бунту стала перемена власти в Риме. Событие в римской жизни новое, непривычное и потому могущее вызвать самую неожиданную реакцию. Особенно там, где было множество недовольных. В армии таковых хватало, и потому именно там «смена принцепса открывала путь к своеволию, беспорядкам и порождала надежду на добычу в междоусобной войне»[32].

Первый мятеж вспыхнул в паннонских легионах, в летнем лагере, где размещались три легиона под командованием Юния Блеза. Блез почему-то решил, что наилучший способ траура по Августу – освобождение легионеров от тягот повседневной службы. Последовавшая внезапная и непривычная праздность повлияла на войско наихудшим образом. Недовольство своим положением не только не ослабло, но, не придавленное суровой воинской дисциплиной, выплеснулось наружу.

Когда массой людей, тем более людей вооружённых, овладевают мятежные настроения, непременно объявится и мятежный предводитель. Так случилось и в Паннонском летнем лагере трёх легионов. Мятежным предводителем стал легионер Перценний. Основой его лидерских качеств стал немалый театральный опыт – некогда он был предводителем театральных клакеров. Потому быстрый на язык проходимец хорошо умел распалять людей. А уж когда это сборище людей, имеющих самые серьёзные основания для недовольства… Надо сказать, что Перценний справедливо делал упор на то, что, когда же ещё требовать облегчения службы, если не «безотлагательно, добиваясь своего просьбами или оружием от нового и ещё не вставшего на ноги принцепса?»[33]

Мятежники под предводительством Перценния довольно быстро составили краткий, но чёткий перечень своих требований, который нельзя не признать справедливым и, что особенно важно, достаточно умеренным и в основном выполнимым. Главным было требование обязательного ограничения службы шестнадцатью годами. После окончания обязательной службы солдат уже не должны были бы оставлять на положении вексиллариев – воинов, освобождённых от несения обычной службы и призываемых в строй только в случае военных действий. Отслужившим же воинам должно было бы выплачивать достойное вознаграждение наличными деньгами, поскольку земельные участки в виде награды за десятилетия службы солдат-ветеранов уже мало привлекали. Тем, кто продолжал нести службу, жалование должно было быть установлено в 16 ассов (1 денарий) в день. При этом мятежники справедливо указывали на то, что воины преторианских когорт получают два денария в день и их служба действительно ограничивается шестнадцатью годами. А разве можно сравнивать службу преторианцев, в мирной Италии охраняющих Рим и особу принцепса, со службой легионеров в пограничных армиях, где они «пребывая среди диких племён, видят врагов тут же за порогами палаток»?[34]

Растерявшийся Юний Блез пытался воздействовать на мятежников упрёками, которые плохо действовали на разгорячённых солдат. Тогда он согласился отправить уполномоченным от недовольных своего сына, который должен был добиться главного: ограничения службы шестнадцатью годами. После этого наступило некоторое успокоение, но дерзость мятежных воинов только возросла, поскольку они убедились, «что, отправив сына легата ходатаем за общее дело, они угрозами и насилием добились того, чего не добились бы смиренными просьбами»[35].

Тем временем разложение дисциплины в легионах обернулось грабежами окрестностей, и Блез попытался восстановить порядок, прибегнув к суровым наказаниям грабителей, прежде всего тех, кто был захвачен с добычей. В ход пошли наказания плетьми, заключение в темницу. Но запоздалая суровость только подстегнула ярость мятежников, у которых помимо Перценния выдвинулся ещё один дерзкий предводитель, некто Вибулен, также рядовой легионер. Он перед возбужденной толпой обвинил Блеза в убийстве своего брата, которого, кстати, у него, отродясь, не было. Свою скорбь по безвременно погибшему от злодейских рук рабов Блеза никогда не существовавшему брату Вибулен изображал настолько убедительно, что мятеж стал стремительно принимать крайние формы. И пусть вскоре выяснилось, что легат совершенно не виноват в том, в чём Вибулен его обвинил (это, правда, спасло Блезу жизнь), мятежники разграбили имущество бежавших в страхе трибунов и центурионов, а печально знаменитый центурион Луцилий по прозвищу «Подай другую!» был убит. Дело едва не дошло до прямого сражения между легионами, когда восьмой и пятнадцатый легионы готовы были поднять друг против друга оружие, но решительность воинов девятого легиона предотвратили братоубийственное столкновение.

Тиберий, узнав о случившемся в паннонских легионах, немедленно направил в мятежный лагерь своего юного сына Друза Младшего, дав ему в помощь несколько высших сановников государства, среди которых был и командующий гвардией принцепса префект преторианских когорт Элий Сеян, пользовавшийся величайшим доверием Тиберия.

Встречен сын принцепса мятежными легионами был настороженно и непочтительно. Легионеры не приветствовали Друза должным образом, выглядели крайне неряшливо и не очень-то скрывали своевольные настроения. Ошибку допустили и сам Друз, за что скорее ответственны его многоопытные советники. Оглашая послание Тиберия, Друз зачитал слова императора о том, что он посылает к легионам сына, дабы тот безотлагательно удовлетворил их во всём, в чём можно немедленно пойти им навстречу. Решение же всего прочего надлежало оставить сенату, ибо его нельзя лишать права карать или миловать. Требования мятежных легионов были немедленно изложены. Они звучали по-прежнему: срок службы шестнадцать лет, отслужившим – денежное вознаграждение, ветеранов не переводить в вексилларии, жалование легионерам – один денарий в день. Друз немедленно возразил, что эти вопросы могут решить только сенат и отец. Слова его вызвали негодование: ведь сам Цезарь в письме сообщил, что сыну дозволено безотлагательно решить то, в чём можно пойти недовольным навстречу. И, понятное дело, оглашённые требования они как раз к таковым-то и относили, полагая, что пусть уж потом сенат решает, кого сурово наказать, а кого и помиловать. Зачем, собственно, Друз прибыл, если лишён полномочий повысить жалованье и улучшить жизнь воинов? Получается, что плети и казни применить можно, а вот облегчить действительно немалые тяготы службы нельзя. Немедленно вспомнили, что не так давно сам Тиберий, отклоняя пожелания воинов об улучшении своего положения, прикрывался именем Августа. Что же нового теперь? Молодой Друз прикрывается именем ставшего принцепсом Тиберия! Если и появилось нечто новое, то это отсылки императора к сенату. Без воли сената, видите ли, он не может сам сделать хоть что-то доброе для воинов! Прозвучали язвительные слова с предложением запрашивать отныне сенат всякий раз, когда надо дать сражение или совершить казнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Светоний. Калигула. 3.

2

Там же, 8 (4).

3

Там же, 8.

4

Тацит. Анналы. I, 2.

5

Г. П. Федотов. Судьба империй. – Г. П. Федотов. Судьба и грехи России. М., 1992, Т/ 2, с. 322.

6

Тацит. Анналы. I, 4.

7

Ренан Э. История первых веков христианства. Жизнь Иисуса. Апостолы. М., 1991, с. 555.

8

Тацит. Анналы. I, 4.

9

Светоний. Тиберий. 16.

10

Там же. 18,19.

11

Там же. 20 (2).

12

Там же. 20 (3).

13

Тацит. Анналы. I, 5.

14

Светоний. Тиберий. 2–1.

15

Тацит. Анналы. I, 5.

16

Там же. I, 6.

17

Светоний. Тиберий. 22.

18

Тацит. Анналы. I, 7.

19

Светоний. Тиберий. 24.

20

Тацит. Анналы. I, 7.

21

Там же. I, 12.

22

Там же.

23

Там же.

24

Дион Кассий. Римская история. 52, 25.

25

Там же. 52, 41.

26

Светоний. Клавдий. 1.

27

Тацит. Анналы. I, 33.

28

Светоний. Клавдий. 4.

29

Светоний. Тиберий. 25.

30

Там же. 50.

31

Тацит. Анналы. I, 23.

32

Там же. I, 16.

33

Там же. I, 17.

34

Там же.

35

Там же. I, 19.