Калигула в реалиях эпохи

Игорь Князький

Калигула в реалиях эпохи

© И. О. Князький, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

* * *

Глава I. Рождённый в лагере любимец легионов

Накануне сентябрьских календ (календами римляне называли первый день нового месяца) в большой семье императора Августа, уже сорок второй год правившего Римской державой, произошло прибавление: родился правнук властителя, получивший при рождении имя Гая. Таким образом, престарелый владыка Рима – ему вот-вот должно было исполниться семьдесят четыре года – стал прадедом младенца, чьё полное имя звучало точно так же, как и имя величайшего из римлян – божественного Юлия, сокрушившего безнадёжно одряхлевший республиканский способ правления, а именно – Гай Юлий Цезарь. Когда великий Юлий погиб от кинжалов убийц, его внучатый племянник и наследник Октавий, вступив в права наследства, завещанные ему Цезарем, стал именоваться уже Гай Юлий Цезарь Октавиан, а, став единоличным правителем Рима, предпочёл именоваться Августом, под каковым именем он более всего и известен в истории. Теперь на старости лет он дождался еще одного Гая Юлия Цезаря! Что ж, и само имя, и августейшее в буквальном смысле слова происхождение вполне однозначно предрекало новорожденному неминуемое и заслуженное обретение в грядущем высшей власти в Риме. Так оно и случится. Однако это исторически справедливое достижение правнуком Августа владычества в Риме не принесёт счастья ни римлянам, ни самому Гаю. Но кто в Риме мог в то время предполагать подобное развитие событий и трагическую судьбу новорожденного Цезаря? Родители мальчика были совершенно счастливы рождением сына. Не так давно они пережили большое горе. Их предыдущий ребенок, также носивший имя Гай, скончался в раннем возрасте. Умерший мальчик отличался просто изумительной миловидностью. Восхищённая красотой правнука его прабабка Ливия, супруга Августа, поместила в храм Венеры Капитолийской его изображение в виде Купидона, а сам Август поместил портрет его в своей спальне и, входя в неё, каждый раз целовал изображение этого прекраснейшего из младенцев. Новый Гай явился как бы на смену безвременно ушедшему из жизни Гаю-Купидону, потому его рождению были особенно рады. Вот и вызвало оно столь немалый интерес.

Особое внимание к малышу, конечно же, было связано и с именами его родителей. Сын наидостойнейших римлян – такие слова вовсе не выглядели обычным цветистым комплиментом. Мать Гая, Агриппина, или, как принято называть её в истории, Агриппина Старшая, была дочерью славного полководца Агриппы, воинским трудам которого Август был обязан множеством побед, включая главную над самым грозным соперником своим Марком Антонием, давшую ему единовластие в Риме, и дочери самого Августа Юлии. Её отличали замечательные качества: Агриппина была знаменита сильным, непреклонным нравом, ей была чужда ложь, она презирала всякое притворство. И пусть мать ее Юлия, увы, отнюдь не славилась добродетелью, а совсем наоборот имела заслуженную славу неисправимой распутницы, дочь, по счастью, сих дурных качеств не унаследовала, а отличалась целомудрием и была верной, искренне любящей своего мужа супругой.

Отец Гая Германии был сыном знаменитого полководца Друза. Друз особо прославил себя походами за Рейн в пределы Германии. Легионы, которые он возглавлял вместе со своим старшим братом Тиберием, добились наибольших успехов в борьбе с германцами, этими самыми упорными и непримиримыми врагами Рима, отодвинув рубежи империи вплоть до берегов Альбиса (современная река Эльба в Германии). По этому славному поводу в честь Друза и Тиберия была по повелению Августа отчеканена специальная монета, на которой изображались победоносные братья. К несчастью для Друза, это был его последний славный подвиг во имя величия Рима: несчастный случай вызвал у него гангрену, от которой он вскоре и скончался.

Матерью Германика была Антония Младшая – дочь Марка Антония и сестры Августа (тогда ещё Гая Юлия Цезаря Октавиана) Октавии. Брак сей был задуман для примирения Антония и Октавиана, дабы соперничество их не ввергло вновь Рим в ужасы гражданской войны. Примирения не вышло. Антоний бросил Октавию, не имея ни сил, ни желания бороться со своей безумной страстью к царице Египта Клеопатре, и, в конце концов, бесславно погиб, предоставив победоносному Октавиану право владеть и Римом, и Египтом. Но от брака с Октавией осталось потомство. И вот дочь злейшего врага Августа и его же родная племянница, ибо дочь Октавии, сестры, вышла замуж за сына Ливии, супруги властителя Рима. Сын Друза и Антонии получил при рождении наследственное прозвание Германик. Собственно, славное имя это заслужил сам Друз за свои победы в Германии, но будущее показало, что сын его прозвание такое с доблестью оправдал, одержав множество блестящих побед в тех же местах, где победоносно сражался его отец.

«Всеми телесными и душевными достоинствами, как известно, Германик был наделён, как никто другой: редкая красота и храбрость, замечательные способности к наукам и красноречию на обоих языках (латинском и греческом – И.К.), беспримерная доброта, горячее желание и удивительное умение снискать расположение народа и заслужить его любовь. Красоту его немного портили тонкие ноги, но он постепенно заставил их пополнеть, постоянно занимаясь верховой ездой после еды. Врага он не раз одолевал врукопашную. Выступать с речами в суде он не перестал даже после триумфа. Среди памятников его учености остались даже греческие комедии. В поездках он вёл себя как простой гражданин, в свободные и союзные города входил без ликторов. Встречая гробницы знаменитых людей, всюду приносил жертвы Манам (Маны – воплощения душ умерших предков, обитавшие в подземном мире – И.К.)… Даже и хулителям своим, кто бы и из-за чего бы с ним не враждовал, относился он мягко и незлобливо»[1].

Оценка Светонием добродетелей Германика не должна подвергаться сомнениям. Автор «Жизни двенадцати цезарей», самого, пожалуй, популярного и поныне читаемого сочинения по римской истории первого века Империи, будучи профессиональным архивистом, прекрасно владел историческим материалом. Отметим, что Германик единственный персонаж на страницах труда Светония, которому даётся достаточно пространная и, главное, абсолютно положительная характеристика.

Достоинства Германика сумел оценить и сам Август, как известно, отличавшийся замечательным умением разбираться в людях, что во многом и помогло ему достичь высшей власти. В год рождения Гая Цезаря он вместе с Гаем Фонтеем Капитоном исполнял обязанности консула. Конечно, в имперскую пору уже в правление Августа звание консула значило много меньше, нежели в эпоху республиканскую, когда консулы олицетворяли высшую исполнительную власть в Риме, но всё же это было весьма почётное звание, за обладателем коего безусловно признавались немалые заслуги и высокие добродетели.

Таким образом, новорожденный Гай с минуты своего появления на свет уже почитался как сын достойнейших родителей, что само по себе должно было сулить ему великое будущее.

Родился Гай в маленьком приморском городке, расположенном в нескольких десятках миль к югу от Рима. Назывался он Анций. Спустя четверть века городку этому суждено было стать родиной еще одного знаменитого римского императора – Нерона, приходившегося Гаю Цезарю родным племянником. Известно, что совсем немного времени сын Германика и Агриппины провёл в Анции, но тот навсегда остался для Гая глубоко почитаемым местом. Когда он обрёл высшую власть, то для своих увеселений более всего любил выбирать Анций, что даже породило слухи о том, что, наскучив Римом, Гай Цезарь собирается перенести в родной город саму столицу Римской империи. Впрочем, первые годы жизни Гая прошли далеко от Анция и Рима. Вскоре его отправили к отцу, который в это время возглавлял римские легионы, стоявшие на самой опасной границе империи – на Рейне. Об обстоятельствах отправки Гая Цезаря к Германику мы узнаем из письма Августа к своей внучке Агриппине, матери Гая, приводимом Светонием в биографии Калигулы:

«Вчера я договорился с Таларием и Азиллием, чтобы они взяли с собой маленького Гая в пятнадцатый день до июньских календ, коли богам будет угодно. Посылаю вместе с ним и врача из моих рабов; Германику я написал, чтобы задержал его, если захочет. Прощай, милая Агриппина и постарайся прибыть к твоему Германику в добром здравии»[2].

Так правнук Августа, носивший славное имя Гая Юлия Цезаря, оказался в военном лагере, где и суждено ему было провести свои первые детские годы. Позднее многие будут считать, что он и родился в лагере. Появятся даже безымянные стишки о рождении Гая в военной среде, что будет истолковываться как дополнительное, помимо августейшего происхождения, обоснование его прав на высшую власть:

В лагере был он рождён, под отцовским оружием вырос:Это ль не знак, что ему высшая власть суждена?[3]

Правда, когда эти вирши были сочинены, до сих пор неясно, ибо распространение они получили уже тогда, когда Гай облачился в императорский пурпур.

То, что сын Германика рос рядом с отцом в военном лагере, снискало ему привязанность и любовь в римском войске. Мальчика стали облачать в одежду рядового легионера – зрелище, безусловно, трогательное и умилительное. Тогда-то и удостоился маленький Гай от воинов шутливого прозвища Калигула, что означало «Сапожок» (калиги – солдатские сапоги, обычная обувь римских легионеров). Под этим прозвищем Гаю и суждено было войти в историю, под этим именем он в ней и остался.

Письмо Агриппине, из которого нам и известно об отправке маленького Гая к отцу в далекую от Рима Галлию, на рейнскую границу, Август написал за несколько месяцев до своей смерти.

Сорок четвёртый год его единовластного правления в Риме стал последним годом великой эпохи Августа, когда в вечном городе и его необъятных владениях, простиравшихся от Атлантики до Кавказа и от Рейна до Нила, утвердилась новая форма правления. Римская республика окончательно превратилась в Imperium Romanum – Римскую империю. Август не был первым римлянином, обретшим в результате гражданской войны высшую власть. За полвека с лишним до него, в 82 году до н. э., единовластным повелителем Рима стал Луций Корнелий Сулла, победивший в жесткой междоусобной войне сторонников Гая Мария. Сулла, однако, не пытался установить в Риме монархические порядки, он лишь сохранил за собой полномочия диктатора. Диктатор в эпоху Римской республики соединял в своем лице высшую военную и гражданскую власть. Он назначался по инициативе сената одним из консулов в случае чрезвычайных обстоятельств в государстве. Должность была временная, через полгода диктатор слагал с себя полномочия. Сулла, по сути, стал пожизненным диктатором, ибо присвоил себе право быть на этом посту столько, сколько ему заблагорассудится «во благо Рима». Три года спустя Сулла добровольно отказался от личной власти, вернув республиканское правление, и вскоре, год спустя, умер. Великий Гай Юлий Цезарь в отличие от Суллы вполне целенаправленно сокрушал республику в Риме, ни в коем случае не собираясь отказываться от единоличной власти в державе. Однако блистательный интеллектуал, полководец, писатель, поражавший всех многообразием своих замечательных талантов, так и не смог определиться в главном: какую новую форму правления он предложит римлянам взамен уходящей в прошлое республики? Похоже, великий Юлий хотел всё-таки стать царем, но римляне, у которых на протяжении уже почти пяти столетий – с 510 года до н. э., когда был свернут последний римский царь Тарквиний Гордый, была стойкая аллергия на царский титул первого лица государства, этих устремлений победоносного диктатора оценить не сумели. Более того, именно обвинение в стремлении к царской власти стало решающим для заговорщиков и обрекло великого Цезаря на гибель. Август не обладал яркими талантами своего гениального предшественника, но его практический ум оказался куда более изобретательным в плане государственного строительства. Он предложил римлянам монархию. Но монархию, облачённую в республиканские одежды и потому как бы совершенно не противоречащую добрым заветам славных предков. Ни о каком царском титуле не было и речи. Первым лицом в государстве становился принцепс. Так именовался председательствующий в сенате с древнейших времен. Правда, ранее он никогда никакой властью не обладал. Принцепс лишь вел заседания, на которых сенаторы принимали судьбоносные для Рима решения. Ныне же принцепс, «первый среди равных», как обожал подчеркивать Август, был заодно и верховным главнокомандующим, что подчёркивалось включением старинного звания «император» в его полный титул. В эпоху Республики императором воины провозглашали наиболее удачливого полководца за самые громкие победы. Теперь это звание становилось постоянным титулом и со временем и стало главным наименованием правителя Римской державы. Принцепс отныне получал исключительное право чеканки золотой и серебряной монеты, его суд был верховной инстанцией для всех римских граждан, а в качестве великого понтифика он возглавлял римскую религию. Принцепс также располагал пожизненной властью проконсула – так назывались наместники в римских провинциях – и потому контролировал управление всей территорией Римской империи. Наконец, звание «Отца отечества» делало фигуру первого лица в государстве священной. Само имя «Август», означавшее «умножающий», также указывало на сакральный характер властителя империи. Но при этом Август постоянно подчёркивал, что он не установил единовластия, но восстановил республику. Это было объявлено в специальном постановлении. Формально оставались все республиканские учреждения, их функции официально сохранялись в прежнем виде, но все понимали, что та эпоха ушла навсегда. Республика сменилась Империей, где истинным владыкой был принцепс, потому и принято называть Римскую империю первых трёх веков её существования Принципатом.

Надо сказать, что об утраченной республике в Риме скорбели очень немногие. В свои последние десятилетия она была крайне малосостоятельна и уходила со сцены под непрекращающийся звон мечей непрерывных гражданских войн. Империя покончила с кровавыми междоусобицами, дав всему необъятному пространству римских владений мир. Imperium Romanum, Римская империя, дала своим народам Pax Romana, Римский мир. И это ведь касалось не только римских граждан. Народам завоёванных римлянами стран, которые в первую очередь в результате вхождения в состав Римской державы лишились права разорять друг друга бесконечными войнами, империя дала благоденствие, которого до сих пор они никогда не знали. Потому в большинстве своём подданные империи «предпочитали безопасное настоящее исполненному опасностей прошлому»[4]. Но вот настали дни, когда над спокойствием в Римской империи вновь нависла опасность.

Последние годы жизни Августа, увы, не были для Рима периодом желанного и, наконец-то, по-настоящему обретённого мира и спокойствия. В 9 году римляне потерпели жесточайшее поражение в Германии, где даровитый предводитель Арминий в Тевтобургском лесу сумел уничтожить со своим варварским воинством три римских легиона, коими, увы, предводительствовал малоталантливый военачальник Квинтилий Вар. Стареющий Август, уже вступивший в восьмой десяток, бился в натуральной истерике, повторяя одно и то же очевидно бесполезное заклинание: «Квинтилий Вар! Верни легионы!» Пасынок принцепса Тиберий Клавдий Нерон, родной дядя отца маленького Калигулы Германика, с превеликим трудом сумел остановить натиск победоносных варваров на Рейне, но с берегов Альбиса пришлось уйти.

Еще ранее, в 6 году, на обширном пространстве от Дуная до Адриатики также вспыхнули мятежи, длившиеся три года подряд. Должно быть, народам Паннонии (придунайская провинция Рима, современная Венгрия), а также Иллирии и Далмации (современные Хорватия и Босния и Герцеговина) благоденствие под мудрым владычеством Рима вовсе не казалось благом. В истории довольно часты случаи, когда народы мирному проживанию в составе империй предпочитают резню и голод, но под своим флагом[5]. Число повстанцев на пике мятежа достигало 200 000 человек, и потрясённый Август открыто объявил в сенате во всеуслышание, что через 10 дней они могут быть у стен Рима. Положение спас всё тот же неутомимый Тиберий, заслуживший победами над мятежниками в Подунавье и на Балканах очередной триумф. Его этот славный полководец отпраздновал уже после всех своих успешных сражений на берегах Дуная, а затем и Рейна – в 12 году. Как раз в год рождения Гая Цезаря – будущего Калигулы.

В империи воцарился покой. Но теперь все взоры были устремлены на дряхлеющего принцепса, ибо «настоящее не порождало опасений, покуда Август во цвете лет деятельно заботился о поддержании своей власти, целостности своей семьи и гражданского мира. Когда же в преклонном возрасте его начали томить недуги и телесные немощи и стал приближаться его конец, пробудились надежды на перемены и некоторые принялись толковать впустую о благах свободы, весьма многие опасались гражданской войны, иные – желали ее. Большинство, однако, разбирало, кто мог стать их властелином»[6].

Перед римлянами впервые разыгрывалась сцена передачи власти от уходящего из жизни единовластного правителя державы к его преемнику. И исторический опыт здесь, понятное дело, отсутствовал. Когда-то, в древнейшие времена, когда Римом правили цари, преемника ушедшему в царство мёртвых монарху избирало народное собрание. Таким образом, новый царь обретал власть по воле римского народа. Единственным царём, захватившим трон силой, был Луций Тарквиний, получивший прозвание Гордого. Но он-то и оказался последним римским царём. После его свержения Рим стал республикой. Сулла, впервые ставший единовластным правителем Римской державы, добровольно сложил с себя диктаторские полномочия, восстановив традиционное республиканское правление. Великий Гай Юлий Цезарь, в отличие от Суллы категорически не собиравшийся слагать с себя полномочия диктатора Рима, о возможном преемнике не задумывался, полагая, что у него впереди еще немало лет счастливого правления. Когда кинжалы убийц поразили гениального Юлия, то вновь произошло возвращение к республике. Ведь Октавиан был всего лишь наследником имущества Гая Юлия Цезаря, но никак не был обозначен в роли его преемника. За это право ему пришлось бороться целых тринадцать лет. И вот теперь, когда силы оставляли Августа, римляне не могли не задуматься о том, кому ныне будет суждено стать единовластным правителем необъятной империи. Важнейшим должно признать то, что никто уже не помышлял о восстановлении прежней республики. Римляне успели оценить те немалые достоинства единовластия, которые продемонстрировало правление Августа, и ломали голову лишь над вопросом: кому же быть преемником умирающего принцепса. Сам Август, надо сказать, задачу эту римлянам не облегчил. Никакого закона о переходе высшей власти от одного принцепса к другому за все сорок с лишком лет его правления в Риме так и не появилось. Спустя восемнадцать с половиной столетий знаменитый французский историк Эрнест Ренан жестоко попрекнул за это основателя Принципата: «Август не исполнил долга истинного политика, оставив будущее на произвол судьбы. Без твёрдо установленного права престолонаследия, без точных законов об усыновлении, без всякого закона об избрании императора, без всяких конституционных ограничений, цезаризм оказался слишком тяжёлым грузом на этом корабле без балласта. Самые ужасные взрывы были неизбежны»[7].

Думается, Август и не считал необходимым издавать закон о престолонаследии. Ведь это противоречило бы самой идее «восстановления республики», каковую он официально торжественно провозгласил. Потому в отсутствии закона о передаче власти, но при неоспоримом уже единовластии смена правителя неизбежно становилась «семейным делом» самого принцепса и его ближайших родственников. Вот римляне и стали горячо обсуждать достоинства и недостатки тех, кто в первую очередь мог стать наследниками Августа. Таковых было совсем немного: внук Августа Агриппа Постум, сын славного полководца Марка Випсания Агриппы и дочери принцепса Юлии; пасынок Августа, сын его супруги и верной спутницы последних десятилетий жизни Ливии Тиберий Клавдий Нерон, а также сама Ливия, человек очень властный, волевой, имевший на престарелого Августа сильное влияние, даром, что и сама была лет весьма преклонных. Сопоставляя кандидатов в претенденты на наследие Августа, римляне особо не обольщались: «Агриппа – жесток, раздражён нанесённым ему бесчестием и ни по летам, ни по малой опытности в делах непригоден к тому, чтобы выдержать такое бремя; Тиберий Нерон – зрел годами, испытан в военном деле, но одержим присущей роду Клавдиев надменностью, и часто у него прорываются, хотя и подавляемые, проявления жестокости. С раннего детства он был воспитан при дворе принцепса; еще в юности консульствами и триумфами; и даже в годы, проведённые им на Родосе под предлогом уединения, а в действительности изгнанником, он не помышлял ни о чём ином, как только о мести, притворстве и удовлетворении тайных страстей. Ко всему этому ещё его мать с её женской безудержностью: придётся рабски повиноваться женщине и сверх того, двоим молодым людям, которые какое-то время будут утеснять государство, а когда-нибудь и расчленять его»[8].

Что и говорить, рассуждения, весьма далекие от какого-либо оптимистического начала. Один – юнец, преисполненный дурных намерений, лишённый достоинств, соответствующих качествам правителя державы. Другой – пусть и немолод, а, значит, опытен, испытан в войнах и с делами государственными знаком не понаслышке, но человек недобрый, мстительный и таящий в себе жестокость. А тут ещё и его матушка с необузданным честолюбием и жаждой властвовать. Да и не забыть еще и молодых – о сыне Тиберия Друзе и племяннике Германике, от коих тоже много чего можно дождаться и не обязательно хорошего… Наличие целой группы августейшей родни, как видим, заставляло иных римлян предполагать возможность в грядущем даже расчленения государства. Неопределённость ситуации, так всегда бывает в подобных случаях, всенепременно порождает многочисленные слухи и сплетни, подлинность каковых, как правило, крайне сомнительна, что отнюдь не мешает их повсеместному распространению. Так, ухудшение здоровья Августа иные стали связывать со злыми умыслами Ливии, и стали поговаривать, что Август вновь подобрел к своему внуку Агриппе Постуму, коего ранее за ужасное поведение и отвратительные наклонности сам повелел сослать на остров Планазию. Наконец, появился слух, что Август даже тайно посетил ссыльного внука на Планазии и там при встрече дедом и внуком были пролиты обильные слёзы, и якобы вот-вот юный Агриппа вернётся в Рим. А уж если вернет себе и любовь Августа, то кому ещё быть его преемником, как не вновь обретённому любимому внуку?

Что до другого кандидата в преемники, то здесь, конечно же, всё выглядело много солиднее. Сын Ливии от первого брака, пасынок Августа был уже далеко не молод и достиг середины шестого десятка, будучи на двадцать лет моложе самого императора. Жизненный путь Тиберия давал самые серьёзные основания полагать, что этот человек наделён выдающимися способностями, каковые и позволили ему совершить немало замечательных деяний во славу Римской империи. В возрасте шестнадцати лет он начал военную службу и в качестве трибуна участвовал в походе на Кантабрию – единственную оставшуюся непокорной римлянам часть Испании на северо-западе Иберийского полуострова (территория современных испанских провинций Астурии и Басконии). Шесть лет спустя, в 20 году до н. э., Тиберий впервые сам возглавляет поход римской армии на Восток против Парфии. Успех этого похода должно признать выдающимся: парфяне были вынуждены уступить Риму Армению, и на троне там воцарился союзник римлян Тигран. Тиберий в своем военном лагере перед трибуной военачальника лично возложил на Тиграна царскую диадему. Более того, парфяне согласились вернуть римские знамёна, некогда захваченные ими у Марка Красса и Марка Антония. Тиберий и принял эти знамёна. Для римлян такое событие было чрезвычайно знаменательным. Поражение Марка Красса в битве с парфянами у города Карры в Месопотамии в 53 году до н. э. было величайшим унижением римского оружия. Да и могли ли в Риме забыть, как во время пира у парфянского царя Орода, который отмечал помолвку своего сына Пакора с армянской царевной, было разыграно целое представление с целью издевательства над побеждённым римским военачальником! После пиршества для царя и его гостей устроили спектакль – показали «Вакханок» Еврипида. И вот в самый разгар представления в зале появился гонец, который швырнул на сцену отрубленную голову Марка Лициния Красса, а один из актёров, схватив страшный трофей, ко всеобщему ликованию продекламировал стихи, которые и должен был прочесть по ходу действия и которые замечательно подошли к этому случаю:

Мы несём с горы в свой дом недавно срезанный плющ,Добычу славной охоты!

Хор, как и было положено по тексту трагедии, вопросил: