Беглец в форме

Он понял правило номер один: поезд – это глаз. Глаз системы. Его нужно бояться.

К рассвету адреналин выгорел, сменившись леденящей, пронизывающей усталостью. Ноги горели, спина ныла. Он сошел с насыпи в придорожную посадку – узкую полосу чахлых сосен и берез, отделяющую железку от поля. Здесь пахло хвоей, прелой листвой и свободой, которая уже не казалась сладкой, а была горькой и пугающей. Он нашёл под большой сосной сухое место, упал на землю, свернулся калачом и провалился в беспамятный, тяжёлый сон, лишённый сновидений, как чёрная яма.

Его разбудил не звук, а ощущение. Острое, необъяснимое чувство, что на него смотрят. Он вздрогнул и открыл глаза. Прямо перед ним, в двух метрах, сидел человек.

Не бомж в классическом понимании. Человек был чистым, одетым в поношенную, но целую куртку-аляску и грубые штаны. Лицо – обветренное, в глубоких морщинах, с седой, коротко стриженной щетиной. Но глаза… глаза были светлыми, спокойными и невероятно усталыми. Они смотрели на Гришку без удивления, без страха, без осуждения. Как на явление природы – вроде внезапно выросшего гриба.

– Очнулся, – сказал человек. Голос у него был низким, хрипловатым, как шорох сухих листьев. – Я уж думал, покойник. Солдатский покойник – это мне не надо, лишние хлопоты.

Гришка резко сел, отполз к дереву, сердце заколотилось где-то в горле. Руки инстинктивно полезли за пояс – но там не было ни ремня, ни тем более ножа.

– Не дергайся, – спокойно сказал человек. – Не трону. Сам вижу – беглый. Дух, судя по всему. Свежий ещё.

– Я… я не… – начал было Гришка, но голос предательски сломался.

– Не оправдывайся, – человек махнул рукой. – Мне твои дела не нужны. Видал я таких. И посерьезнее тебя. – Он потянулся к потрепанным рюкзаку, достал оттуда чёрный, закопченный котелок, краюху хлеба и банку тушёнки с оторванной этикеткой. – Голодный?

Гришка молча кивнул. Голод пришёл осознанием, сразу острым и мучительным.

Человек ловко, привычными движениями, развел маленький костер из сухих веток, поставил котелок, открыл тушёнку перочинным ножом. Запах горящего мяса и жира ударил в ноздри, вызвав слюну. Гришка сглотнул.

– Звать меня можно «Профессор», – сказал человек, помешивая тушёнку палкой. – Не потому что учёный. А потому что много чего прошел и запомнил. Ты кто?

– Гри… Григорий.

– Григорий. Значит, Гриша. – «Профессор» кивнул, как будто поставил галочку в невидимом каталоге. – Поезда боишься?

– Да.

– Правильно. Глаза. Но они же и спасители. Ты пешком-то до Воронежа дойдёшь? Через год. Если не сгинешь.

Гришка вздрогнул: «Откуда он знает?»

«Профессор» усмехнулся, не глядя на него.

–По глазам видно. У всех, кто с Урала пешком на запад идёт, одна цель – или Москва, или центральная Россия. У тебя глаза деревенские. Значит, не Москва. Село. И идёшь ты не как зэк, не как бродяга со стажем. Ты как загнанный заяц. Значит, срочник. Самоволка.

Логика была железной и пугающей. Этот человек увидел его насквозь за пять минут.

– Ешь, – «Профессор» снял котелок с огня и протянул Гришке вместе с зазубренной ложкой. – Не отравленное.

Гришка ел жадно, почти не жуя, обжигая язык и губы. Это была самая вкусная тушёнка в его жизни. Каждый кусочек был глотком жизни, возвращением в реальность, которая теперь была этой канавой, этим костром и этим странным человеком.

– Слушай сюда, Гриша, – сказал «Профессор», когда тот доел. – Твоя форма – это твой смертный приговор. Её видно за версту. Первый же мент, первый же обходчик на тебя донесёт. Надо менять.

– На что? – хрипло спросил Гришка.

«Профессор» полез в свой рюкзак и вытащил свёрток – поношенные, но целые джинсы и толстовку с выцветшим капюшоном.

–Мой старый запас. Тебе сойдёт. Своё спрячь в рюкзак. Рюкзак у тебя есть?

Гришка покачал головой. Вещмешок остался на даче у лейтенанта.

«Профессор» вздохнул, порылся еще и вытащил старый, потрепанный армейский вещмешок, но без опознавательных знаков.

–Вот. Дарю. Первое правило пути: будь невидимкой. Солдат – не невидимка. Бродяга в гражданке – почти невидимка. Понял?

Гришка кивнул. Он быстро, почти стыдливо, снял гимнастерку и брюки, натянул джинсы и толстовку. Гражданская одежда пахла дымом, пылью и чем-то чужим, но она была его новой кожей. Кожей беглеца. Он аккуратно сложил форму в вещмешок.

– Второе правило, – продолжал «Профессор», заливая костёр водой из фляжки. – Не иди по путям днём. Иди ночью. Или лесами, полями, вдоль насыпи. Днём – отсыпайся, в стороне. Третье – вода. Без еды неделю протянешь, без воды – три дня. Флягу найди. Будешь проходить мимо колонок, цистерн – пей до отвала и запас набирай.

Он говорил методично, как учитель, объясняющий азы выживания. Гришка слушал, ловя каждое слово. Это был его новый устав.

– Куда ты сам идёшь? – вдруг спросил он.

«Профессор» задумался.

–А никто не знает. Иду потому, что идти надо. Историю ищу. Следы. – Он посмотрел на Гришку своими светлыми глазами. – У каждого здесь своя дорога, Гриша. Одни бегут от чего-то. Другие – к чему-то. А третьи, как я, просто идут по самой дороге, потому что она – и есть жизнь. Твоя дорога – домой. Это хорошая дорога. У неё есть конец.

Он встал, потянулся, кости хрустнули.

–Я на юг сворачиваю, к Каспию. Твоя дорога – прямо. Запомни: через сто вёрст будет большой сортировочный узел. Там можно в теплушку сесть, если повезёт и если смелости хватит. Но осторожно – там же и комендатуры часто бывают. Держи ухо востро.

Он взвалил рюкзак на плечи.

–Удачи, солдат. Не попадись.

И он ушёл. Не по путям, а через поле, быстро и бесшумно, растворившись в утренней дымке, как мираж.

Гришка остался один. Но уже не совсем тот. У него теперь был рюкзак со спрятанной формой, гражданская одежда, полный желудок и три правила выживания. И ещё – первая встреча. Она стерла часть паники. Он был не один в этом мире. Здесь были свои законы, свои странные ангелы-хранители вроде «Профессора».

Он посмотрел на запад, куда уходили рельсы. Четыре тысячи километров. Цифра все еще была чудовищной. Но теперь она была не просто цифрой. Она была дорогой. Шаг за шагом. Ночь за ночью.

Он взвалил вещмешок на плечи, почувствовав, как лямки врезаются в ключицы. Сделал первый шаг по краю поля, параллельно путям. Он больше не бежал. Он шёл. Впереди была первая ночь настоящего пути, первый поиск воды, первая одинокая ночёвка в лесу. И где-то далеко – сортировочная станция, тёплый, смертельно опасный живот теплушки, и новые встречи.

Гришка Кадышкин шёл домой. Он уже не был солдатом. Он ещё не стал путником. Он был между мирами. И этот промежуток был самым опасным местом на свете.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: УЗЛОВАЯ

Следующие несколько дней и ночей Гришка превратился в тень. Он шёл по краям полей, пробирался через редкие перелески, всегда держа в поле зрения холодный блеск рельс справа или слева – свой единственный ориентир. Правила «Профессора» стали его священным писанием. Днём он спал в самых глухих местах: в оврагах, заросших лозой, в заброшенных сараях на окраинах деревень, которые он обходил за три версты. Ночью шел, прислушиваясь к тьме. Звуки обрели новую, пугающую чёткость: каждый хруст ветки, каждый шорох в кустах заставлял сердце замирать. Он научился пить из луж, предварительно процеживая воду через подол толстовки, нашёл на свалке у полустанка алюминиевую флягу без крышки – она стала его главным сокровищем.

Голод стал постоянным спутником, тупым и жадным. Он жевал стебли дикого щавеля, выкапывал корни лопуха – горькие и волокнистые. Однажды, рискуя, подобрал с края деревни несколько упавших яблок из чужого сада. Они были кислыми и червивыми, но казались пиром.

На пятый день, как и предсказывал «Профессор», показались признаки большого узла: чаще стали попадаться стрелки, ответвления, гул поездов слышался почти постоянно, а ночью зарево огней на горизонте обозначало не город, а именно сортировочную станцию – сердце железнодорожного муравейника.

Гришка подобрался к ней на рассвете, укрывшись в кустах бурьяна на откосе, с которого открывался вид на ад. Десятки путей, сотни вагонов, медленно ползающие туда-сюда маневровые тепловозы с противным визгом. Где-то грохотали сортировочные горки. Воздух дрожал от гула и пах соляркой, раскаленным металлом и гарью. И повсюду – люди. Сотрудники в оранжевых жилетах, машинисты, охранники с собаками. Его план – найти теплушку, идущую на запад, – казался вдруг детской и самоубийственной глупостью.

Он пролежал в бурьяне весь день, наблюдая, как тени от вагонов удлиняются. Страх сковал его. Но с наступлением темноты ожило что-то другое. По путям, прячась в тенях составов, начали двигаться тёмные, бесшумные фигуры. Не работники. Такие же, как он. Бродяги. Они перебегали от состава к составу, заглядывали в полуоткрытые двери товарняков, исчезали внутри. Это был их час.

Сердце Гришки бешено колотилось. Он должен был решиться. Выбрав момент, когда рядом никого не было, он сполз по откосу, перебежал два пути и прижался к колёсам какого-то цистерны. Отсюда он увидел свою цель – состав из старых, разбитых теплушек с приоткрытыми дверьми. Он сделал рывок.

Дверь теплушки была приоткрыта на полметра. Внутри пахло сыростью, мышами и чем-то кислым. Он втянул ноги внутрь и замер в темноте, слушая звон в ушах. Потом, когда глаза привыкли, он разглядел, что вагон не пуст.

В дальнем углу, на груде каких-то рогож, сидел человек. Не старый, лет двадцати пяти. Одет в грязную, но модную когда-то куртку и джинсы. Рядом с ним лежал огромный, туго набитый спортивный рюкзак. Лицо у парня было худым, нервным, глаза бегали, как у загнанного зверя. Он сжал в руке что-то блестящее – большой складной нож.

– Кто?! – сипло бросил он в темноту.

–Свой… – выдавил Гришка. – Просто… проехать нужно.

–Милиционер? Нет? – голос дрожал.

–Нет. Солдат… беглый.

Парень на мгновение замер, словно анализируя информацию. Потом нож опустился, но не убрался.

–Ладно. Садись в угол. Только не подходи близко.

Гришка послушно отполз в противоположный угол, нащупал под собой что-то мягкое – старую рогожу. Они молча сидели в темноте, прислушиваясь к звукам снаружи. Где-то далеко прокричал гудок.

– Как звать? – наконец спросил парень.

–Гриша.

–Я – Сергей. – Он помолчал. – Ты сильно беглый? Трибунал светит?

–Да.

–А… – Сергей кивнул, как будто это что-то объясняло. – Я тоже в бегах. Но у меня… покруче.

Он порылся в своём рюкзаке, шурша пластиком. Через секунду в темноте что-то полетело в сторону Гришки. Тот поймал на лету. Это был «Сникерс». Целый, плотный, тяжелый в руке. Запах шоколада и карамели ударил в нос, вызвав такой приступ слюноотделения, что свело скулы.

– Жри, – коротко сказал Сергей. – У меня много.

Гришка не стал церемониться. Он сорвал обертку, откусил огромный кусок. Сладость, жирность, орехи – это был взрыв вкуса, абсолютно забытого, почти нереального. Он съел батончик за три укуса, чувствуя, как сахарная энергия растекается по телу, согревая изнутри.

– Спасибо, – хрипло сказал он.

–Не за что. На, ещё.

Вслед за «Сникерсом» полетела упаковка галет, потом банка «Колы» – тёплой, шипящей, но божественной. Сергей оказался ходячим супермаркетом. Пока Гришка ел, парень, будто связавшись, начал говорить тихо, отрывисто:

– Я в Перми магазин «срубил». Нефтебаза. Продуктовый. С кассой. Знаешь, сколько они там в сейфе на ночь оставляют? Я думал, тысяч пятьдесят… А там… – он зашелся коротким, нервным смешком. – Там больше двухсот. И не просчитался, сволочи. Нацепили на меня розыск федеральный. Два месяца уже… Отсюда в теплушках. На восток думал – но там люди реже, заметнее. Теперь на запад мотаю. Может, в Беларусь, а там… хз.

Он говорил, как будто давно не общался с людьми. В его рассказе не было бравады, только усталая, лихорадочная констатация фактов. Он был таким же загнанным, как и Гришка, только его преследовали не армейские прапорщики, а совсем другие силы. И его вещмешок был не со старой формой, а с тюками денег и ворованными деликатесами.

– Почему не спрятался где? – осторожно спросил Гришка, доедая галеты.

–Думаешь, не пробовал? – Сергей фыркнул. – Снимал хату в городишке. Через неделю начал чудить соседей. Все смотрят. Все знают. Тут… – он махнул рукой на стены вагона, – хоть движняк. Сегодня тут, завтра – за триста вёрст. Ищешь не тебя. Тебя ищешь в статике. А я в динамике.

В его словах была своя, искаженная логика. Гришка понял ее. Самоволку ищут в части, в родном городе. А он – в движении. Он был как песчинка в потоке.

Внезапно вагон дернулся, заскрежетал, и они медленно, со стуком сцепок, поехали. Сердце Гришки ёкнуло от облегчения и нового страха. Они ехали. Но куда?

– Как узнаешь, куда везешь? – крикнул он Сергею через грохот.

–Никак! – отозвался тот. – Куда состав – туда и мы. Вылезешь, посмотришь по указателю. Не понравится – пересядешь на другой.

Путешествие в теплушке оказалось не романтичным, а невыносимым. Сквозь щели дул ледяной ветер, вагон бросало на стыках так, что зубы стучали. Они молчали, прислушиваясь к ритму, пытаясь угадать скорость и направление. Сергей, съев два «Сникерса» подряд, задремал, но его сон был тревожным, он всхлипывал и бормотал что-то.

Гришка же не спал. Он смотрел в щель двери на уходящие назад тёмные силуэты станционных построек, на редкие огни. Он думал о том, что сейчас, наверное, в части уже поднята тревога. Составлен акт. Лейтенанта Литовкина, наверное, допрашивают. И ему было неловко и стыдно за этого человека, который сказал ему «расслабься». Эта мысль грызла сильнее голода.

Через несколько часов состав начал замедляться и встал на каком-то разъезде. Сергей мгновенно проснулся.

–Всё, я тут. Тут недалеко городок, мне там… кое-кого проведать надо. – Он пошарил в рюкзаке, швырнул Гришке ещё несколько шоколадок и пачку сухарей. – Держи, солдат. Удачи. Не попадись.

И так же внезапно, как появился, он исчез в темноте, выскользнув из вагона беззвучно, как тень.