Печати и подписи

Игорь Комков

Печати и подписи

Игорь Комков

Печати и подписи

Глава 1

— Вера Николаевна, кто у нас первый по списку?

— Доброе утро, Виктор Андреевич. Добровольное завершение. Женщина. Уже здесь. Позвать?

Виктор отпустил клавишу селектора и взял в руки планшет.

На экране отображался чек-лист опросника — чёрные буквы на белом фоне. Виктор пробежал глазами описание задачи: «Задача № 100. Протокол милосердного завершения. Кравченко Елена Владимировна, 42 года. Вербальный опрос. Анализ. Подтверждение валидатора». Стандартная карточка Реестра. Слева — зелёная полоса допуска: «Все условия выполнены. Противопоказания не выявлены». Справа — три иконки: биометрия подтверждена, заключение психиатра, период ожидания (90 дней) — завершён. Внизу мелким серым шрифтом: «Линза терапевтическая, режим 7, назначена 14.08.2081, лечащий врач: [скрыто]». Виктор не стал разворачивать строку.

Он посмотрел в окно.

За окном стояла ноябрьская темнота, восемь утра. Но кабинет, напротив, заливал яркий холодный матовый свет. В кабинете было уютно — всё как любил Виктор. «В японском стиле, — подумал он. — Меч на стене и бамбуковая циновка на полу, остальное — лишнее». Циновки и меча, понятное дело, не было. Но стол и шкаф оставались девственно чистыми. Только сектор и планшет. Случайный посетитель решил бы, что кабинет пустует.

На столе остывал кофе. Виктор взял его в коридорном автомате. Горячее пойло слегка отдавало растительным жиром, но было бесплатным.

Он зевнул. Пора приниматься за работу. Сотое дело за неполные два года в новой должности. Небольшой производственный юбилей. Значимая веха в личном деле и фактор, прямо влияющий на рейтинг.

— Зовите, — сказал он в селектор. — И досье.

Дверь открылась через минуту.

— Можно? — спросила Вера Николаевна.

Она вошла в кабинет с папкой в руках и пропустила женщину средних лет. Положив папку на край стола, секретарь повернулась к пациентке.

— Елена Владимировна, чай? Кофе?

— Спасибо, нет.

— Виктор Андреевич, если что-то ещё нужно…

— Всё в порядке, спасибо. Досье когда передали?

— Вчера по трубе пришло. Я утром подтвердила.

— Хорошо. Спасибо. Там если Глеб придёт — маякните мне по селектору.

Вера Николаевна кивнула и вышла.

Отставив кружку, Виктор взял планшет и спросил:

— Елена Владимировна Кравченко?

— Да. Я на анкетирование.

— Прошу, — сказал Виктор и указал стилусом на стул. — Садитесь. В кабинете ведётся запись. Меня зовут Виктор Андреевич. Сейчас я задам вам обязательные вопросы: личность, свободная воля, понимание процедуры, отсутствие давления. Всё по процедуре. Если посчитаете вопрос некорректным или захотите остановиться — говорите об этом сразу. Готовы?

— Да.

— Начнём. Сначала формальности. Фамилия, имя, отчество?

— Кравченко Елена Владимировна.

— Дата, место рождения? Полных лет?

— 17 июня 2039 года. Москва. 42 года.

— Идентификатор в реестре номер … — Виктор озвучил последовательность цифр, — принадлежит вам?

— Да.

— Хорошо. Теперь к делу. Вы понимаете, где находитесь?

— Да. Это полиция. Финальное анкетирование. По направлению медбота.

— Вы понимаете суть процедуры, на которую проходите анкетирование?

— В полной мере. Это финальный опрос перед добровольной эвтаназией.

Виктор улыбнулся. «Хочешь ввести новый термин — делай его коротким», — подумал он. Он мельком взглянул на пожелтевший баннер на стене. С плаката смотрела молодая пара в белых халатах. Корпорация «Древо жизни», «Будь среди первых!». Плакат напечатали прямо на стене, сорвать его было невозможно. Только закрасить. Виктор перевёл взгляд на пациентку.

— Верно. Но термин устарел. Процедура сейчас называется «Милосердное завершение». Анкетирование нужно для финального подтверждения. Скажите своими словами, как понимаете: что произойдёт после финального подтверждения?

— Мне проведут процедуру, и я умру.

— Верно, — отвечал Виктор и параллельно ставил пометки в планшет. — Вам разъяснили иные доступные способы лечения и финализации? Терапия? Судя по карте, вы абсолютно здоровы. Ваш выбор окончателен?

— Да. Я решила покончить с этим. Мне неинтересно это продолжать.

— Что вы имеете в виду? — Виктор поднял глаза. — «Это» — это что? Что продолжать?

Женщина спокойно смотрела ему в глаза.

— Я больше не хочу жить, — сказала она глухим голосом. Её глаза не выражали никаких эмоций. — Бесконечная глупость. Я устала и не вижу смысла ни в чём, тем более — в своём существовании.

Виктор ждал продолжения, но его не последовало.

— Понял, — ответил Виктор и сделал пометку. — Вернёмся к этому позже. Заявление о завершении подали вы лично? Кто-нибудь предлагал вам подать это заявление? Просил? Угрожал?

— Заявление я подала лично по своей воле. Никто не просил меня об этом и не угрожал.

— Ваше решение не связано с извлечением выгоды? Страховка? Наследство? Обещание третьего лица?

Женщина отрицательно помотала головой.

— Нет, не связано. Я им звонила. Они оплатят процедуру, так мне сказали. Но жизнь я не страховала, ну и всё такое.

Виктор внимательно посмотрел на Елену.

— Елена Владимировна, подумайте, не отвечайте быстро. Есть ли человек, который может получить материальную выгоду после вашей смерти?

Елена ответила сразу.

— Нет, скорее наоборот. Но мне это безразлично.

— Долги? Иные обязательства? Это является стоп-фактором.

— Нет. Вы можете посмотреть в системе. Я закрыла последний кредит несколько месяцев назад.

Виктор проверил. Да, так и есть.

— Вы знаете, что не можете отказаться от донорства по итогам процедуры? Вас это устраивает.

— Мне всё равно.

Виктор посмотрел на часы. «Вроде всё чисто. Так, добиваем по родственникам, ещё раз о причине, и можно подтверждать». Он свайпнул почти заполненный чек-лист на последнюю страницу. И тут его брови приподнялись.

— Стоп. Не понял. Елена Владимировна. У вас же несовершеннолетний ребёнок. Это, конечно, не стоп-фактор. Но я обязан выяснить, как будет организована его дальнейшая судьба. Если ответ меня не устроит — мне придётся передать дело в опеку.

— Посмотрите моё досье в папке. Там заявление моей сестры с визой опеки. Они сказали, что на бумаге тоже можно.

— Ок, давайте посмотрим.

Виктор раскрыл досье.

Папка — стандартная форма «Д-7», серый картон, на обложке штамп «Оригинал. Хранить 75 лет». Внутри распечатка из реестра, заключение опеки, психиатра (два листа, две подписи, две печати), справка о страховом покрытии, опекунские документы. Каждый лист — с водяным знаком и QR-кодом внизу. Бумага ещё пахла принтером.

Он начал листать документы опеки. Это было его первое дело с несовершеннолетними. В его небольшой практике процедуру заказывали либо одинокие, либо люди с уже взрослыми детьми. «Чем занимаются в опеке? — подумал он. — Собрали целый гербарий детских фоток, рисунков, заключений. Где моё, кстати? А, вот. — Он вытащил нужную форму и пробежал её глазами. — Угу. Вижу. Все родственники в курсе. Виза на месте. Стоп. Так это второй? Они эту пачку смотрели вообще?»

Виктор испытующе посмотрел на Елену.

— Интересно. Елена Владимировна, визу вижу. Но тут написано, что это второй ребёнок. Первый погиб. Как давно это случилось и при каких обстоятельствах?

— Авария. Год назад. Я вела машину. Моей дочери было три года. Я не пристегнула её. На перекрестке в нас врезалась другая машина. В заднюю дверь, где она сидела.

Виктора поразил её спокойный тон. «Что-то с ней не то. Или она темнит, или просто нездорова. Но отвечает быстро, непохоже, что под седативными».

— Как её звали?

— Александра.

Елена ответила быстро, но Виктор успел заметить. По её щеке пробежала тень судороги.

— Вы испытываете боль? Ваше решение продиктовано болью от потери ребёнка?

— Нет. Сначала да, я страдала. Потом прошла курс терапии с линзой и боль ушла. Если бы не это — я наложила бы на себя руки. Я не могла ни есть, ни пить. Вина раздавила меня.

— После терапии боль ушла?

— Да, вся боль исчезла. Я смогла абстрагироваться. — Елена произнесла эту фразу тем же тоном, каким до того называла дату рождения.

«Может, у неё амнезия?» — подумал Виктор.

— Вы помните детали? Точнее так: вы помните всю последовательность событий до и после аварии? Есть ли лакуны в памяти? Нет ли воспоминаний, вызывающих сомнения или вопросы?

— Нет, я помню всё. Всю жизнь, все события.

— На ваш взгляд, принятое вами решение продиктовано логикой или эмоциями?

— Я же сказала в самом начале. Я проанализировала свою жизнь и решила выйти. Мне неинтересно продолжать.

— Тогда поясните: вы говорите, что чуть не наложили на себя руки. То есть вы понимаете, что это был бы страшный выбор. Но теперь вы сами пришли на процедуру. Вы не видите противоречия?

— Нисколько. В тот момент я не могла выбирать. Я была словно загнанный зверь. Я не могла нормально соображать. А сейчас мой ум свободен, и я делаю осознанный выбор. Противоречия нет.

«Нет времени дискутировать с ней. Заскучала, как многие. Формальная логика есть. Но ребёнок?» — пронеслось в голове.

— Понял вас, Елена Владимировна. Я часто сталкиваюсь с подобными формулировками. Но второй ребёнок? Вы не чувствуете ответственности за него?

— Я понимаю, о чём вы говорите. Я всё устроила. Моя сестра о нём позаботится. Она его любит.

«Заключение психиатра. Если его нет — я её заверну».

Виктор молча просмотрел на планшете назначенный и пройденный курс лечения. Всё было в норме. Единственной непонятной деталью оказалась модель применённой линзы. Ему ещё не встречался этот номер. Виктор взглянул на висок Елены. Её линза находилась на месте и была почти такой же, что у него. Правда, с другим диодом. «Гражданская модель», — подумал он и снова уткнулся в планшет.

«Где заключение психиатра?»

В данных планшета форма осмотра психиатра отсутствовала. Стоял зелёный флажок согласования, но само заключение отсутствовало.

«Так, если в досье его нет — на выход», — подумал он и начал рыться в досье.

Белоснежный бланк с заключением психиатра лежал в папке первым. Виктор потянул бланк на себя. Из папки на стол с тихим шорохом выпал детский рисунок. Виктор отодвинул рисунок и досье. Вчитался.

«Хм, всё четко, показания подтверждены психиатром. Двойной контроль, две подписи. Так, сверю-ка я хеши». — Виктор быстро сверил цифры в планшете с цифрами на бумаге.

«Всё бьётся. Нужно принимать решение. Глеба Егорыча бы спросить. Да его нет ещё. Ладно».

Его взгляд привлёк рисунок сына Елены, лежащий на столе. На нём неумелыми детскими каракулями были нарисованы три больших дома. На фоне домов стояли женщина, мальчик и маленькая тень с бантиками. Все стояли рядом. Мальчик и тень держались за руки. «Странный рисунок для ребёнка, — подумал Виктор. — Почему тень? И никто не улыбается. Но я не спец по детской психологии. Может, тут всё норм». Его что-то напрягало в этом рисунке, но он не мог понять что.

— Это нарисовал ваш сын? — поднял глаза Виктор.

— Да, — ответила Елена. — Это его рисунки. Я принесла все. Они понадобились для опеки.

— На рисунке вы?

— Да, дети всегда рисуют то, что видят рядом.

Виктор уже не смотрел планшет. Он смотрел только на Елену. Она сидела спокойная как изваяние и доброжелательно смотрела на него.

— Ваш сын в данный момент живёт с вами?

— Нет. Он сейчас с моей сестрой.

— Вы говорили с ним о своём решении?

— Да. Но он, к сожалению, плохо это перенёс. Я пыталась объяснить ему так, чтобы он понял. Постаралась адаптировать свою позицию до уровня его опыта и развития. Но у него начались психологические проблемы, и мне пришлось отвезти его к сестре.

Виктор перевёл взгляд с Елены на свой ботинок и устало потёр переносицу. Женщина молчала. Через секунд десять он снова посмотрел на неё и спросил:

— У вас есть родственники, кроме сестры и сына? Они в курсе?

— Я одна. Ну только если бывший муж. Он в курсе.

— Почему вы не отвезли ребёнка к отцу?

— Мне кажется, что моя сестра сможет дать ребёнку лучший старт. Она хорошо зарабатывает.

Виктор помолчал несколько секунд и спросил:

— Как ваша сестра и ваш бывший муж отнеслись к вашему решению? Они не пытались повлиять на вас?

— Пытались, но не в сторону решения. Они оба пытались меня отговорить. Им обоим кажется, что со мной что-то произошло в процессе терапии.

— Что они имеют в виду?

— Ничего конкретного. Обычные домыслы. Много эмоций. Я пыталась объяснить логику решения каждому из них, но они не услышали меня.

— А что за домыслы?

— Я не хочу об этом говорить. Это может повлиять на их рейтинг. Я бы этого не хотела.

«Пора заканчивать, — устало подумал Виктор. — Я не врач. Психиатрия — не моя ответственность. Заключение есть, документы в порядке. Формально не придерёшься. Ладно».

— Елена Владимировна, я задам вам последние вопросы, и мы закончим. Вы готовы?

— Да.

— За время нашего разговора ваше решение изменилось?

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я зафиксировал в протоколе сомнение, возражение или просьбу?

— Нет.

— И наконец. Вы окончательно подтверждаете факт того, что решение о прохождении процедуры Милосердного завершения приняли свободно, осознанно и это не связано с давлением на вас третьих лиц?

— Подтверждаю.

— Зафиксировал. Одну минутку.

Виктор инициировал алгоритм подписания. Загорелся диод камеры. Он подставил зрачок под сканер, и на планшете сгенерировалась форма. Белый лист, текст над строкой подписи: «Настоящим подтверждаю, что волеизъявление субъекта проверено в соответствии с регламентом МЗ-7 и протоколом милосердного завершения (ред. 2079). Оснований для отказа в регистрации не выявлено». Ниже — поле для стилуса. Ещё ниже — серым курсивом: «Внимание: данное подтверждение является финальным и не подлежит отзыву. Убедитесь, что пациент в полной мере понимает суть процедуры и его решение не изменилось в процессе опроса. Подпись должна соответствовать картотеке».

Виктор взял со стола стилус и, цокая кончиком, изобразил сложную завитушку на электронном бланке. Планшет громко пискнул, и на экране высветились зелёные цифры номера. Всё, работа окончена. Номер присвоен. Дело закрыто. В его части точно.

— Всё в порядке. Процедура согласована. Вы можете обратиться в любой медицинский центр. У нас на шестом этаже тоже есть лаборатория Корпорации. У вас остались ко мне вопросы?

— Нет, спасибо. Я могу идти?

Виктор собрал бумаги в папку и протянул её Елене.

— Да, конечно. Отдайте, пожалуйста, досье секретарю. Хорошего дня.

Дверь закрылась. Виктор потянулся и посмотрел на часы. Полчаса. Нужно ускориться.

Он отлепил от виска линзу и положил на стол. Самая простая модель — для должностных лиц пятого уровня допуска — круглая, размером с фалангу мизинца, она тускло светилась синим. На внешней стороне были две точки — синий диод и зелёный логотип производителя. На внутренней стороне — серийный номер и гравировка «не передавать». Когда Виктор отлепил её от виска, кожа под ней оказалась чуть влажной, а мир на секунду стал громче. Знакомо нахлынули неприятные мысли и эмоции, которые она заглушала. «Жаль пацана», — пришла первая мысль, а за ней потянулись другие, с которыми он безуспешно боролся последнее время. «Чем мы здесь занимаемся? Кому это нужно? Сколько мне ещё здесь кресты зелёнкой на лбах рисовать?» — тоскливо подумал Виктор.

Он помассировал виски и усилием воли попытался прекратить внутренний диалог. Линзу обратно надевать не хотелось. Ему удалось переключиться.

«Она как будто под веществами, — думал он. — Но все коды зелёные. Психиатр, опека, терапевт, прочие. Медбот только собрал маршрут; за решения отвечали люди. Подписывали люди. Не я первый в этой цепочке. По идее, конечно, нужно было её завернуть. Ладно, зайду сегодня к Глебу. У него практика богатая, расскажет, что и как в таких случаях делать».

Виктор посмотрел вниз и увидел на полу рисунок ребёнка Елены. Тот, видимо, слетел со стола. Он, не глядя, поднял рисунок и сделал шаг к двери, чтобы отдать секретарю, но в последний момент передумал и вернулся.

«Что-то не клеится. Не могу понять что, но тут явно какая-то лажа. Чую прям, — думал он, глядя на рисунок. — Там же были ещё фотки в досье, нормальная семья на вид. Целует сына, улыбается. А рисунок прям похоронный какой-то».

Он постарался детально вспомнить все фотки, что успел заметить в досье.

«Что-то случилось на этапе терапии. По словам родственников. По идее, она должна была начать бояться за второго ребёнка. Хотя кто знает, что там у них в головах», — подумал Виктор, отложил рисунок и взял в руки планшет.

«Дай-ка я ещё раз пройдусь по медкарте. Нужно посмотреть, что применяли, кроме линзы. Как там у них? Динамика деградации социальных реакций? Вроде такая формулировка. Эх, если что, теперь хрен отменишь».

Он ввёл код.

Экран планшета дёрнулся и высветил красным: «Запрос отклонён. Материалы дела переведены в режим ограниченного доступа. Основание: завершение процедуры подтверждения. Для получения доступа обратитесь к куратору подразделения».

Виктор раздражённо бросил рисунок в ящик стола. «Не судьба. Ладно. Потом докину в досье. Глеба просить не вариант. И так постоянно прикрывает. Я ещё за прошлый месяц не проставился».

Он нажал на кнопку селектора и сказал:

— Вера Николаевна, давайте следующего.

Селектор ответил:

— Виктор Андреевич, тут из следственного комитета. Вне записи.

— Зови.

«Зачастили. За оригиналом, скорее всего», — спокойно подумал Виктор. Дознавателей часто интересовали его пациенты. Ниточки следствия иногда обрывались именно в его кабинете. Почти все запросы шли через сеть. Лично дознаватели приходили нечасто. По закону не все документы могли быть оцифрованы.

Виктор только встал, чтобы долить себе кофе — дверь тихо скрипнула. Он поднял глаза и обмер с чашкой в руке. В дверях стоял человек в штатском. Седая борода сделала его лицо почти неузнаваемым. Но Виктор сразу понял, кто это. Левую бровь пересекал знакомый старый шрам. В животе похолодело. «Вот так встреча».

— Здорово, Витя, — услышал Виктор. — Узнаёшь меня?

Сердце стучало как молот. «Он один. Без СБ. Значит, просто поговорить. Или СБ потом?» — мысли лихорадочно метались в голове.

— Как не узнать, — хрипло ответил Виктор. — Я всё ждал, когда вы заявитесь.

Глава 2

Посетитель — мужчина за пятьдесят, крепкий, без намёка на живот — прошёл к креслу и сел, не спрашивая. Он был одет в красную клетчатую рубашку и чёрные армейские брюки с боковыми карманами. Ни линзы, ни жетона, ни кобуры — ничего. Из-за этого он выглядел так, будто приехал с дачи и зашёл не туда.

— Давай, наливай кофе, присаживайся, дело есть, — размеренно сказал он Виктору.

Виктор вышел из кабинета и подошёл к кофейному автомату. Поставив чашку, он вдавил белую кнопку напротив капучино. Ладони вспотели, и он вытер их о штанины брюк.

«Сто лет прошло, не сдал ни на миллиметр. А ведь он на двадцать лет старше меня, — думал Виктор, пока автомат жужжал кофемолкой. — Запись не отключить. Без СБ. Значит, не задержание. Или пока не задержание».

Он вспомнил их последнюю встречу двенадцать лет назад в кабинете следственного комитета. Виктор был свидетелем по делу об утечке капитала за рубеж. Его, как сотрудника банка, отвечавшего за контроль переводов в пользу нерезидентов, допрашивал именно этот человек. Селезнёв Григорий Николаевич, следователь по особым делам.

Виктор попал на тот допрос не просто так. Он позволил провести несколько транзакций на космическую сумму. Расчёт строился на том, что он запросто мог не заметить признаки вывода. Документы были превосходно подделаны, и Виктор мог сослаться на то, что не является экспертом в этой части. Халатность. Нарушение правил внутреннего контроля. Ошибка. Не преступление. Если бы не реальный факт передачи денег.

Факт был. И сумма в криптовалюте оказалась достаточной, чтобы закрыть кредит за обучение и купить квартиру. Ему долго пришлось отмывать эти деньги. Но через полгода он купил квартиру и женился. Ещё через два месяца закрыл кредит за обучение. И жизнь стала лёгкой и зовущей, как пустая скоростная трасса.

Из банка его выгнали с волчьим билетом. Но мама сразу надавила на пару рычагов, и Виктора взяли в полицию, даже несмотря на его биографию. У неё были хорошие связи.

На допросе Виктору назвали пару фамилий и пару адресов. Он сразу понял, что всё раскрыто: кто передал деньги и как. Даже сумму назвали. Озвучили как предположение, но она билась до копейки. Виктор весь допрос ждал, что на него вот-вот наденут наручники. Но его почему-то отпустили и больше не беспокоили.

С тех пор чем выше он поднимался по карьерной лестнице, тем сильнее чувствовал своё уязвимое место — кнопку, нажатие на которую могло разрушить его жизнь, обнулить достижения, любовь и карьеру. Но на эту кнопку никто не нажимал, и Виктор вспоминал о ней всё реже.

И вот только что воспоминание разблокировали — настолько резко, что левая нога Виктора сейчас отбивала дрожь у кофейного автомата.

«Что ж меня так трясёт, — подумал он. — Сто лет прошло. Он, может, вообще не по этому делу пришёл, а я испугался, как мальчишка. Зря снял служебную линзу. Сейчас она хоть шум в голове прибрала бы».

Виктор вдруг испугался, что дознаватель заберёт линзу или планшет, которые остались лежать на столе. Потом понял, что это уже бред воспалённого воображения.

«Но ему что-то нужно. Просто так он бы не пришёл. Может, квартальную палку оформить, поправить статистику закрытием старого дела? — думал Виктор, он слабо представлял их кухню. — Или ему деньги нужны? Было бы здорово, если бы деньги».

Возвращаться в кабинет не хотелось.

Виктор взял горячую чашку, зашёл к себе и закрыл дверь на два оборота. Обошёл дознавателя и сел на своё место. Чашку поставил на стол и сразу забыл о ней.

— Григорий Николаевич. Какими судьбами? У нас же нет пересечений по делам. Вы по службе или по частному вопросу? — спросил Виктор, испытующе взглянув на человека напротив.

Тот казался спокойным, но взгляд его был тяжёл. Этот немигающий взгляд Виктор иногда наблюдал со стороны, но давно не ощущал на себе. Он видел, что собеседник не испытывает радости от общения.

— Витя, не пыли. Ты знаешь, зачем я здесь. Трёшка на Старомонетном. Частный фонд. Банковский комплаенс. Сингапур. Продолжать? — спросил дознаватель и кивнул на угол кабинета. — Здесь пишется. Не забывай.

Виктор выдохнул раньше, чем успел себя остановить. Он чуть не заулыбался.

«Не задержание. Так, всё нормально. Он не палку пришёл закрывать. Ему что-то нужно. Но он в курсе. Трёшка, понятно. Откуда он узнал про фонд? Это же уже позже было. После банка».

Дознаватель смотрел на Виктора и спокойно ждал ответа. В его глазах не было азарта. Лишь тень усталости.

Виктор осознал, что машинально держит стилус в руке как заточку. Он положил стилус на планшет.

— Я всё понял, Григорий Николаевич. Можете не продолжать.

Виктору показалось, что он услышал в своём голосе заискивающие нотки. Он на миг стиснул зубы.

— Тогда как будем разговаривать? Формально? Или, может, спустимся в кафе?

— Не стоит. Здесь нормально. У нас мало времени. Запись — это даже хорошо. Возражений нет?

Дознаватель смотрел Виктору прямо в глаза. Виктор отвёл взгляд.

«Очень странно. Что ему нужно? Тем более под камерой. Не деньги и не услуги. Тогда что? Подпись? Доступ? Убрать строку? Подменить материал?»

Он успел представить несколько вариантов. Подделать отметку. Закрыть доступ. Перекинуть дело на чужой код. Поставить подпись там, где её не должно быть. В каждом варианте через пять минут появлялась СБ, протокол изъятия, наручники, адвокат, Марина в коридоре суда.

Виктор подобрался и сухо ответил:

— Нет. Возражений нет. Тем более я не понял, о чём вы говорили вначале. Если всё официально, я слушаю.

Дознаватель не принял подачу и продолжил тем же тоном, что и раньше:

— Я пришёл по делу, крайне важному для меня. Его нужно уладить и быстро.

— Слушаю внимательно.

— Не паясничай. Мне нужно, чтобы кто-то снял показания, пока дверка не закрылась. Так получилось, что я сейчас под проверкой и временно без доступа. И так вышло, что ты лучший кандидат. Всё законно, в рамках твоего доступа.

Виктор моргнул.

«Законно?»

— Почему именно я лучший кандидат? Расследованиями же занимается комитет. Я-то тут при чём? Я в реестре галки проставляю. У меня и доступа к делам нет.