КЁНИГСБЕРГСКИЙ ЭЛИКСИР ГОФМАНА

Выбор вин в «Кровавом суде» был большой, но всем хотелось попробовать тёмно-красного и очень густого, как кровь страдальцев, фирменного вина «Кровавый суд». Всё как у Гофмана: «Сегодня лишь только бутылки с вином кровоточат, и отпетые грешники превращаются в праведников».

В замке также располагались архив и государственная канцелярия. Время и Гогенцоллерны были неумолимы, и замок из резиденции власти превращался в музейный комплекс с рестораном.

Глава третья. Всё, что под горой.

Тем, кому не посчастливилось родиться королём или хотя бы дворянином, тоже жили в столице Восточной Пруссии, и таких было намного больше. Только жили ремесленники, торговцы и прочий простой люди под королевской горой- крепостью Кёнигсберг.

С 1270 г. между горой, на которой тевтонские рыцари построили Королевский замок, и рекой, называемой Прегель, начали строить свои дома мирные труженики и торговцы. Поселения постепенно разрослись до трех небольших городов.

«Старый город» – Альтштадт. Он был первым из трёх небольших поселений, а затем городов. На другом берегу реки, на небольшом острове, появилось поселение Кнайпхоф. Как бы витиевато историки ни облагораживали название поселения, все знают – на немецком языке kniepe – кабак, трактир, пивная. Простым людям XIII века не было особой нужды лицемерить и выставлять себя в благородном свете. Эта честность и искренность – явное следствие настоящего уважения к себе и своему образу жизни. Топонимика Пруссии вообще долгое время была откровенной. Улицы, районы реки называли иронично и тем, чем они являлись в действительности. Все знают, ирония всегда была и будет признаком здравого ума.

На востоке от Королевского замка когда-то протекал ручей. Жители прозвали его Кошачий ручей (Katzbach). Как же мило и точно звучит. Большой ручей кошачьим не назовут. За этим ручьём возле замка тоже стали появляться домики мастеровых, и, когда их стало достаточно много, место хотели назвать Новый город (Neustadt). Название не прижилось. Прижилось название Лёбенихт. Звучит как – «любви нет» или нелюбимый. Это странный местный юмор. В действительности Лёбенихт любили всегда. Как его не любить, ведь там всегда варили пиво. Были времена, что и по 200 пивоварен готовили основной напиток горожан. Во времена Гофмана в Лёбенихте было почти 90 пивоварен.

В 1724 году объединившись с крепостью – резиденцией королей Пруссии , эти три небольших по размеру города стали столицей Восточной Пруссии, городом Кёнигсберг.

В 80-х годах XVIII столетия Кёнигсберг ещё сохранял традиционно три своих первоначальных поселения: Альтштадт, Кнайпхоф, Лёбених, но уже разрастались пригороды Бургфрайхайт, Штайндамм, Трагхайм и другие. В центре города преобладали сплошные каменные дома в два-три этажа. В пригородах, называемых форштадт, строения были попроще – фахверки. Они имели деревянный каркас, пустоты в стенах заполняли кирпичами, соломой, глиной. При необходимости такой дом можно было разобрать. Каркас перевезти в другое место. Солому с глиной можно оставить. На новом месте она всегда найдётся. Фахверковые дома были уютные, потому что маленькие и тесные. Улицы вымощены камнем и освещены масляными фонарями. От нечистот и сора избавлялись просто: выбрасывали, закапывали, иногда вываливали в реку.

Как написал мемуарист, философ и ботаник Андрей Тимофеевич Болотов, которого военная служба привела в Кёнигсберг в 1758 году, «Церквей в Кёнигсберге всего 18, из которых 14 лютеранские, 3 кальвинистские и одна католическая». Он отметил ещё еврейскую синагогу в Хаберберге и то, что Штайндаммская кирха была в годы Семилетней войны (1756–1763) преобразована русскими войсками в православную церковь. В его записках есть сведения о наличии в городе нескольких ветряных и одной водяной мельниц. Он также подробно описывает прекрасный парк купца Сатургуса, который, без сомнения, вдохновил Болотова при создании своего паркового ансамбля в имении Богородском. Может, этому саду мы обязаны тем, что в России Болотовым была основана российская агрономия, лесоводство и помология. Кстати, помология – не наука о помощи, а наука о плодовых растениях.

Вернёмся к главному герою повествования. Ещё ребёнок, но уже серьёзный и решительный, именно такое значение у имени – Эрнст, жил в крупном, по тем временам, городе. Конечно, Кёнигсберг не мог сравниться с Лондоном, где тогда жил почти миллион человек, и с Парижем с его 660 тысячами жителями, но он стремился приблизиться к Вене, Берлину, Амстердаму, Санкт-Петербургу и Москве. Сказать по правде, догнать их он так и не смог. Население Кёнигсберга тогда насчитывало чуть более 60 тысяч человек. Всё же город был столицей Восточной Пруссии, земель с особым статусом, не входивших в Священную Римскую империю германской нации.

Особое географическое положение герцогства, а потом королевства, не позволило Кёнигсбергу стать столицей всего королевства Пруссия. Став трамплином для обретения Гогенцоллернами богатства, статуса и влияния в Европе, Восточная Пруссия стала провинцией. Короли отблагодарили прусскую землю по-своему: забрали всё самое ценное, даже имя – Пруссия, на свою историческую землю Бранденбург. За ними и все жители Кёнигсберга и окрестностей, все, кто мечтал о карьере, славе, признании, богатстве и роскоши, стремились в Берлин. Придёт время, и Эрнст Теодор, тогда ещё Вильгельм, Гофман, тоже примет такое решение.Но до этого момента ещё два десятка лет. Это потом, с началом нового столетия, жизнь Гофмана, как и жизнь всей Европы, начнёт сильно меняться. Пока на дворе только 1776 год. В стране царит монарший, верноподданнический дух и сословные традиции.

Глава четвёртая. Бургфрайхайт

Резиденция герцога была совсем непохожа на покинутый мною торговый город. Значительно меньшая по площади, она была правильнее разбита и красивее застроена, но пуста и малолюдна. Некоторые улицы, вдоль которых тянулись аллеи, казались, скорее, частью дворцового парка, чем города; все двигались тут медленно и торжественно, а тишина редко нарушалась дребезжащим грохотом карет. Даже в одежде местных жителей вплоть до простолюдинов и в их манере держаться замечалось некоторое изящество, стремление к внешнему лоску....»

«Элексир Сатаны» Э.Т.А. Гофман

Бургфрайхайт (замковая свобода ) располагался под стенами Замка по обе стороны от Замкового пруда. Эта земля была орденской, потом герцогской, затем королевской и только в XIX веке стала городской.

Главной улицей Бургфрайхайта была улица юнкеров – Юнкерштрассе. Сейчас это часть ул. Шевченко, и по ней можно спокойно прогуляться. Дома, конечно, на ней уже другие. Одна из старейших улиц Кёнигсберга получила своё имя в XVI столетии. В Бургфрайхайте первоначально было позволено селиться только знати – приближённым к королю представителям старинных дворянских родов, имевших огромные земельные владения с лесами, полями и деревнями. Эта знать – помещики, игравшие важную роль в королевстве, назывались юнкерами (Junker).

Придворные чиновники (Hofbeamte) тоже добились привилегии жить рядом с королевской резиденцией. Куда же без них королю. К счастью, чиновников всегда было много, и они периодически помогали друг другу лишиться доверия короля, а если повезёт и головы. Хорошо, что сейчас всё иначе.

Юнкерштрассе пролегала вдоль северной стены Замка с востока на запад. Когда-то узкая тропинка, в 1544 г. она стала мощёной дорогой. В XVI–XVII вв. по краям улицы росли сады и стояли одинокие дома. Гофман мог быть свидетелем того, как разбирали «Клаффлаубе», деревянный мостик, ведущий через замковый ров к герцогским садам и спортивному залу для игры в мяч. В какие конкретно игры с мячом играли, точно не известно, вариантов было много. Может, играли в кегли (Platzbankegeln). Тогда в них играли все и на серьёзные деньги. Может, в модный тогда в Европе французский Jeu de paume, прородитель тенниса. Может, в голландский Colf. Вероятно, играли в Battledore and Shuttlecock – так тогда называли бадминтон. Знать всей Европы его обожала. «Клаффлаубе» был разобран в конце XVIII, то есть как раз когда наш герой подрастал.

В начале улицы, на месте между Замковым прудом и Замком, в старину стоял Адельсхоф («Двор знати»), а затем мастерская чеканщика монет, «монетного еврея» Эфраима (Ephaim). В 1786 г., когда Эрнсту было десять лет, на этом месте размещалась табачная фабрика Шиммельпфенига (Schimmelpfennig). Представляете, как приятный аромат табачных листьев разносится ветром и щекотал ему ноздри?

Рядом с фабрикой с 1654 г. стояла старейшая придворная аптека Хагена (Hagen). Того Хагена, который был не только аптекарем, но и учёным, частым собеседником и сотрапезником Иммануила Канта. Барочное здание аптеки привлекало внимание обилием завитков на основном фронтоне и небольшим разорванным фронтоном сверху. Венчала фронтон статуэтка молодой девушки с цветком в руке – олицетворяющая надежду, римская богиня надежды Спес (Spes лат.). Гофману аптека была прекрасно знакома. Дом с «Надеждой» снесли в 1913 г. Зря лишили Кёнигсберг «Надежды», потом в Германии такое началось.

Дальше у самого замкового рва стоял «старый дом канцлера». Дом, пожалованный королём в XVIII веке председателю судебной палаты фон Мюнхову (Muenhov), затем стал домом герцога Фридриха Карла Людвига фон Гольштейн-Бекка (Holsten-Beck), тот продал дом книготорговцу Фридриху Николовиусу (Nicolovius, 1768–1836) в 1791 году. Книготорговец издавал здесь газету «Кёнигсбергские учёные сообщения». В его отлично оборудованном магазине с отделом искусств, первым в Кёнигсберге, собиралось учёное сообщество. Он издал многие книги Канта и других кёнигсбергских авторов.

Ближе к концу северной стороны замка, влево от Юнкерштрассе ответвлялась улица принцесс (Рrinzessinstrasse). Там стоял небольшой двухэтажный дом, принадлежавший Иммануилу Канту. Он жил в нём до самой смерти в 1804 году. К рассказу о доме и его хозяине мы ещё вернёмся чуть позже.

Сама улица юнкеров дальше уходила от дворца на запад. Когда-то давно она заканчивалась старыми юнкерскими воротами (junkergassetor). На их месте с 1755 года стоял театр. Так что сказать, что с самого детства театр был частью жизни Гофмана, не будет преувеличением. В этой части Юнкерштрассе стоял дворец оберпрезидента Кёнигсберга Теодора фон Гиппеля. Рядом до 20 годов 20 века стоял дом, принадлежащий семье Дёрфферов.

Это и был дом предков Эрнста Гофмана по материнской линии: пасторов и юристов Дёрфферов (Doerffer) по дедушке и землевладельцев Фётери (Voeteri) по бабушке. В своё время вы обязательно узнаете некоторые подробности их жизни, как и жизни предков Эрнста Гофмана по линии отца.

Глава пятая. Замковый пруд.

Вернёмся в начало улицы Юнкеров. Посмотрим через дорогу от замка и увидим прекрасный пруд. Его южный берег вплотную примыкает к ул. Шевченко, до 1945 года – Юнкерштрассе. Можем перейти дорогу и приятно прогуляться по благоустроенным берегам водоёма. Длина пруда – 1200 метров, а ширина – от 40 до 140 метров, что даёт возможность для длительной прогулки. Площадь водяного зеркала – 10 гектаров – будет нам дарить прохладу и успокаивать. Гофман тоже имел возможность наслаждаться водоёмом почти каждый день жизни в Кёнигсберге. Большая часть его жизни в Кёнигсберге прошла недалеко от этого пруда. В конце XVIII века водоём назывался Замковый пруд.

Как вы уже догадались по названию, водоём рукотворный. Пруд был создан в 1256 году. Рыцари Тевтонского ордена решили запрудить земляной дамбой приток реки, обрывавшийся водопадом и стекавший в реку Прегель. Так что Юнкерштрассе, о которой вы уже кое-что знаете, начиналась от дамбы. До сих пор пруд является самым старым рукотворным сооружением Кёнигсберга и Калининграда и прекрасно сохранившимся.

Вода пруда первоначально использовалась в крепости, заполняла замковый ров и двигала мельничные жернова. Поэтому название пруда иногда указывали как «мельничный». Со временем берега каким-то чудесным образом обрастали разными постройками.

Большой живописный водоём привлекал окрестных жителей. Местная знать, придворные чиновники, их близкие и друзья проводили время у пруда, и маленький Эрнст Гофман в их числе. Представляете картину? Такой полной красоты и роскоши была первая половина его жизни. Описания узких, тёмных улочек вы встречали в его произведениях?

В 1753 году в южной части пруда построили деревянный мостик для удобства горожан. Как бы ни была привычна Юнкерштассе, ходить только по ней каждый день скучно. Мост неоднократно обновлялся, но стоит на том же месте, и вы тоже можете прогуляться по нему, как и юный Гофман.

После сооружения в Кёнигсберге систем водопровода и канализации, а случилось это в конце XIX века, начались планомерные работы по освобождению берегов от мелких частных построек. Так что сегодняшние просторные и зелёные берега – это воплощение мечты горожан, которой более ста лет. В современном Калининграде название пруда простенькое – Нижний пруд.

Глава шестая. Ab ovo (латинское "от яйца")

«Мать никогда не говорила мне о том, какое место в жизни занимал мой отец; но стоит мне только вспомнить её рассказы о нём в годы моего раннего детства, как я убеждаюсь, что это был умудрённый опытом муж, человек глубоких познаний. Именно из рассказов и недомолвок матери о её прошлом, которые стали понятны мне лишь гораздо позднее, я знаю, что родители мои, обладая большим состоянием и пользуясь всеми благами жизни, впали вдруг в тягчайшую, гнетущую нужду и что отец мой, которого сатана толкнул некогда на тяжкое преступление, совершил смертный грех, но милостию Божией прозрел в позднейшие годы и пожелал его искупить паломничеством....»

«Элексир Сатаны.» Эрнст Гофман

В противоположную сторону от улицы Юнкеров, на восток от бывшей дамбы, начиналась Французская улица. Застроенная в XVII веке, красивая и богатая, она первоначально была построена, как вы уже, наверное, догадались, французами. Бедолаг-гугенотов, вынужденных покинуть родину из-за религиозных преследований, приютил курфюрст Бранденбурга и герцог Пруссии Фридрих Вильгельм I. В 1685 году Потсдамским эдиктом он не только пригласил их, но и предоставил им огромные привилегии, освободил от налогов, таможенных пошлин и всячески лелеял квалифицированных тружеников. Из 20 000 приглашённых гугенотов только небольшая часть добрались до Кёнигсберга. Большинство остались в Берлине, чем на треть увеличили его численность. В Бранденбурге гугеноты тогда были нужнее. Там недавно закончилась Тридцатилетняя война, уничтожившая до 70 % населения.

Построенные гугенотами дома на Французской улице красивыми фасадами были обращены к Замку, а задние дворы выходили на сады и пруд. Знаменитый мемуарист А.Т. Болотов, оказавшийся в Кёнигсберге во время Семилетней войны в качестве офицера русских войск, в подтверждение наших слов пишет, что в 1760 г. «улица эта была весьма хороша».

Через 16 лет после его посещения улица тоже была прекрасна. С самого утра 24 января 1776 года повсюду лежал и искрился свежий снег. Лёд на Замковом пруду привлекал горожан возможностью покататься на коньках. Солнце торжественно сияло на хрустально чистом небе. Всё в городе радовались прекрасному дню и подставляли солнцу щёки для тёплого поцелуя. В это время в доме № 25 на Французской улице раздался громкий крик младенца. В семье юриста Кристофа Людвига Гофмана, адвоката Кёнигсбергского суда, и его жены Луизы Альбертины, урождённой Дёрффер, родился третий сын.

На восьмой день младенца крестили и дали имя Эрнст Теодор Вильгельм Гофман. Видимо, серьёзное и решительное поведение новорождённого помогло родителям определиться с именем. Древнее верхненемецкое слово ernust – искренность и целеустремлённость, было очень подходящим к серьёзному выражению лица младенца.

Оба родителя, отец Кристоф Людвиг Гофман и мать Луиза Альбертина, происходили из старинных семей: Дёрфферы (Doerffer), Гофманы (Hoffmanns) и Воэтери (Voeteri), которые, согласно последним исследованиям, имеют франко-тюрингское происхождение. Как часто случалось в благородных семьях, родители Эрнста Гофмана были двоюродными братом и сестрой.

Семья Гофмана, особенно мать и её родня, придерживались реформатских религиозных взглядов. Как ревностные кальвинисты, почитали только Библию. Отсутствие на проповеди приравнивали к преступлению, стремились к простоте и скромности во всём. Иконы и монашество не признавали. Искренне верили, что спасение даруется человеку не за добрые дела, а только по вере в Иисуса Христа, как и в то, что Бог ещё до сотворения мира уже предопределил, кто будет спасён, а кто осуждён на вечные муки. С такими, полными покорности судьбе убеждениями, не хватало ещё в трудную минуту подумать, что Бог определил тебе жизнь, полную страданий. Ничто на свете уже не сможет вернуть тебе радость жизни.

Глава седьмая. Адвокат Кристоф Людвиг Гофман и его несчастная семья.

Кристоф Людвиг Гофман (Hoffman) (1736–1797), был адвокатом при прусском Верховном суде в Кёнигсберге.

Родословный герб и косвенные данные указывают на происхождение отца Эрнста Гофмана от германца Лоренца фон Рабе, которому в 1224 году Конрад Мазовецкий пожаловал несколько деревень. После этого дара фон Рабе стал называться Wawzzenta Slepowrony (польск.), у него появился герб с изображением ворона, держащего подкову в клюве. Этот же родовой герб принадлежал Яну фон Багинскому, получившему в 1565 году имение Длюгиконт (Dlugikont). Сын этого Яна женился на девице из семьи Гофман из Элау. Внук Яна решил взять себе фамилию матери. Скорее всего, это вынужденная мера. Состоятельные Гофманы не имели потомков мужского пола, но дорожили фамилией. Пятым поколением этого рода и был Кристоф Людвиг Гофман.

По общему мнению, необычайно способный, но легко поддающийся настроению человек. Творческая натура, знаток королевских указов и человеческих душ. Яркий и талантливый, он был способен вызывать слезы даже у обвинителей. Как любой много практикующий юрист, он не верил словам, слезам и обещаниям. Были у него и свои «пороки» – он любил дружеские компании. Благодарные клиенты и друзья, искренне восторгающиеся успехами адвоката, приносили ни с чем не сравнимое удовольствие. Ни деньги, ни семья не могли надолго утолить эту жажду – быть предметом восхищения. Разве может дружеская компания обойтись без медовой крамбамбули, можжевелового шнапса, Пиллькаллера, Бэренфанга (Bärenfang), пивного флибба (Flibb), местного шнапса Blutgeschwuer («Кровавая язва»), чистого ямайского рома, арака или на крайний случай местной хлебной водки – корн. Пил он не больше других, потому и дожил, как и все порядочные люди того времени, до 60 лет. Это мы скаканули на двадцать лет вперёд.

Сейчас ещё 1778 год. Момент очередного громкого успеха в суде. Кристофу кажется, что сама Фортуна бережно несёт его на своих руках. Именно сейчас узнать, что он потерял свою семью, было совершенно несправедливо. Как могла Луиза забрать детей и, пройдя по Юнкерштрассе до дома её родителей, разрушить всё?

Прожито 42 года. Уже 11 лет как глава семьи. Эрнсту всего два года. И тут оказывается, что он плохая партия для своей жены, для своей кузины, которую знал с самого её рождения. Какое-то сумасшествие. Было же предчувствие. Этот её постоянный пессимистический тон, эти бесплодные обличения пороков общества с его лживой моралью, это напряжённое ожидание нищеты и упадка. Как это можно выдержать. Теперь она ушла и отказывается вернуться, Францёзишештрассе, 25.

Луиза Альбертина (1748–1797) все годы в браке боролась с собой. Как пружина, она сжималась под давлением обязанностей: жены одарённого, но совсем не домашнего мужа, усердной хозяйки не самого богатого дома и несчастной матери трёх сыновей. Когда умер второй сын – Карл, муж стал ещё реже проводить время дома. Когда родился Эрнст, стало ясно, что впереди только неопределённость, лишения и бессилие. Приступы истерии, становившиеся всё чаще, полностью её обессиливали. Перекладывание вещей и протирание всего, что попадалось под руку, то, что раньше успокаивало, теперь стало лихорадочным, безумным метанием. Дети пугались. Мысли о том, что нужно выходить на улицу, где каждый второй знает, что ты жена адвоката Гофмана, нагло оценивает твой скромный наряд и с превосходством улыбается, радуется, что ты не смогла занять подобающее место в обществе, вызывали у неё оцепенение. Постоянная тревога переросла в безумную панику.

Сейчас самые образованные из нас «поставили» бы массу диагнозов такому поведению: истерические припадки, обсессивно-компульсивное расстройство, социофобия. Специалист может сказать, что причина страданий пациента в его личностных особенностях, гормональном сбое, психической незрелости, впечатлительности, тревожности. Кто-то даже многозначительно заявит, что такой человек неспособен к зрелым отношениям и ответственному поведению, что природа оставляет его зародышем в сексуальном и материнском плане. Возможно. Луиза как могла старалась быть хорошей женой и матерью, но не всё в жизни зависит от старания.

Какое лечение мог прописать врач в XVIII веке несчастной жене и матери – строгий постельный режим и изоляцию продолжительностью до двух месяцев, исключение творческой и интеллектуальной деятельности, массаж и жирную диету, ароматические лекарства, нюхательную соль, лауданум (опиумная настойка). Ещё можно было попробовать модные сеансы магнетизёров с загадочными пассами и прикосновениями к намагниченному стержню. Всё, что было доступно, мало помогало. Луиза пыталась спасаться молитвой. Частые посещения церкви вместе с её матерью Софией Дёрффер только усугубляли состояние. После церкви Луиза обязательно должна была посещать дом своей матушки, и по возвращении жалобы, слёзы и стенания начинались с новой силой.

Наложенные на религиозные установки душевные проблемы матери Гофмана превращали жизнь семьи в ад. Пружина сорвалась и больно ударила по всей семье. Воспользовавшись отсутствием мужа, Луиза Альбертина с сыновьями ушла в дом матери и уже никогда не вернулась на Французскую улицу, 25.

Кристоф с тупой болью в сердце и слабой надеждой, что время лечит и всё ещё образуется, согласился на развод. Оставил Эрнста на её и тёщино попечение. Старший сын Иоганн Людвиг вернулся к отцу на Французскую улицу, 25.

Беда, как известно, никогда не приходит одна. Когда король Фридрих II (Великий) в 1780 году отменил институт свободных адвокатов, заменив их на государственных служащих – «ассистенцратов», все таланты Кристофа стали его проклятьем, и карьера его пошла под откос. Всё, чего потом удалось добиться, чтобы удержаться на плаву в этой неблагодарной жизни, – место уголовного советника и комиссара юстиции в Инстербурге (город Черняховск Калининградской области). С 1782 и до самой смерти в 1797 Кристоф жил со старшим сыном в этом удалённом городке.

В единственном дошедшем до нас письме брату от 10 июля 1817 года Эрнст вспоминает играющего на виоле да гамба отца и покрытый красным лаком рояль. Возможно, это самое раннее воспоминание в его жизни, а может, детская фантазия на тему отца.

В 1925 году на доме № 25 по Французской улице, где родился Эрнст Теодор Вильгельм Гофман, была установлена памятная доска авторства Станислава Кауэра. Памятную доску установил «Союз Гёте». Почему Гёте? Хорошо это или нет? Где союз поклонников Э. Т. А. Гофмана? Постарайтесь дочитать до последней строчки, возможно, и эту тайну сможете разгадать.

В 1999 на месте дома, где родился и жил до двух лет Э. Т. А. Гофман, был установлен памятный камень. Кто был автором идеи этой акции и почему в алчные девяностые вспомнили про Гофмана?

Глава восьмая. Школа Ванновского

«Священник был сама доброта; ему удалось обуздать мой слишком подвижный ум и так подойти ко мне, что учение стало для меня радостью, и я делал быстрые успехи… Он прослыл выдающимся богословом, искусно и глубоко трактовал труднейшие вопросы, и даже профессора духовной семинарии нередко пользовались его советами и поучениями; вдобавок, более чем это возможно ожидать от монаха, он был и светски образованным человеком. Он свободно и изящно говорил по-итальянски и по-французски, был обходителен с людьми, и потому на него в былое время возлагали важные миссии. Когда я с ним познакомился, он был уже в преклонном возрасте; белизна волос выдавала его годы, но в глазах ещё сверкал огонёк молодости, а приветливая усмешка, блуждавшая у него на устах, усиливала общее впечатление уравновешенности и покоя. Изящество, каким отличалась его речь, было свойственно также его походке и жестам… Для моего развития были особенно полезны книги, которые он постоянно давал мне, а также его беседы…»

«Элексир Сатаны» Э. Т. А. Гофман

В последних числах августа 1782 года маленького Эрнста одели как взрослого господина, в кафтан, жилетку, кюлоты с чулками и повели по Юнкерштрассе. Всей бабушкиной семье пришлось пройти мимо дома на Французской улице, в котором он родился. Шли молча, опустив головы. Ещё пара минут пути – и вошли в двухэтажный длинный дом с высокой крышей. В здании размещалась немецкая парафиальная (церковно-приходская) реформатская школа. Второе, более позднее название школы – Burgschule – дословно переводится как «школа при замке», и это многое говорит о её статусе.