Лотософобия

Игорь Берновский

Лотософобия

Глава 1. Конец

— Ты – не главный герой этой истории, — Шепчет каждый ржавый фонарный столб на моем пути, — И ни одно твое слово или действие никогда ни на кого не повлияют, не сделают счастливым, мудрым или цельным.

Я медленно бреду по улицам ночного города, ощущая затылком пронзительный взгляд, выжидающий, когда же я совершу то, что задумал. Он хочет этого, я хочу, хочет и прогнившая от постоянной сырости лавочка на автобусной остановке.

— Никто не знает, есть ли рай или ад, а может, впереди только пустота, — Мелодично поскрипывает она, — Но очевидно, что твоя главная цель в жизни – узнать это.

Весь уличный свет направлен на меня, каждая капля дождя является частью одного марша, сопровождающего меня в этом пути. Все остальные звуки, от лая собак до сигналов машин, намеренно отключены, чтобы не отвлекать от маршрута. И чем ближе я к финишу, тем сильнее тротуарная плитка подталкивает меня вперед.

Тело отказывается подчиняться, а мысли звонко отлетают от черепной коробки. Обзор сужается до прямой линии, по бокам от которой пространство размывается до набора разноцветных пятен. Проходящие мимо люди смешиваются с окружением. Мне каким-то образом удается ловко огибать их, не меняя курса, словно я пролетаю прямо насквозь.

— Ты доломал меня. Ты меня уничтожил.

Мои ноздри, горло и диафрагма одновременно сжимаются, отказываясь пропускать воздух. Я задыхаюсь. Я хочу забыть эти слова. Я хочу, чтобы это закончилось. Сама материя намекает на то, что пора принять первое в своей жизни осознанное решение. Я перехожу на бег. Стараюсь обогнать сказанное. Глаза уже почти не видят дороги, приходится двигаться наугад. И я, не замечая перед собой препятствия, со всей скоростью врезаюсь в него.

— Шоб вы все передохли! — Препятствие подает голос. За секунду до того, как я успеваю прийти в себя, мне в голову прилетает какой-то тяжелый предмет.

Постепенно передо мной формируется четкий образ: старушка, медленно поднимающаяся на ноги, пока её сумка раз за разом с точностью снайпера попадает по мне. На её лице одновременно отпечатаны демоническая улыбка и вселенская ярость. Глаза залиты ярко-красным. Она бьет без жалости, не давая времени на передышку. Поймав момент замаха, я отскакиваю назад.

— Вы там кирпичи носите? — Из моего рта вылетает кусочек зуба.

— Да, — Произносит она гордо, четко, будто репетировала эту речь всю свою жизнь, — Чтобы от вас, насильников, отбиваться.

— Да кто ж вас будет, бабушка? — Я пытаюсь уловить в ее словах иронию, параллельно держась за отбитые ребра.

— Ах ты уродец, тварина, гаденыш, — Она достает из сумки кирпич и запускает в мою сторону. Я успешно уклоняюсь и рывком пробегаю вперед, снова случайно ее задев. Удаляясь, я уже не вижу ее падение, но слышу крик:

— Поколение неблагодарных ублюдков! Я надеюсь, ваши дети будут еще хуже.

Почему я сломан? Я таким родился или на меня случайно наступили? Поэтому меня выкинули? Наверное, это нормально – выкидывать сломанные вещи. Если попытаться их склеить, получится что-то невероятно уродливое, непригодное, недееспособное. В этом и смысл фатализма – все предопределено, и не нужно себя чинить. Только доламывать.

Меня преследует запах. Запах разложения, тухлой рыбы и пыли из химикатов, выбрасываемых трубами промышленных предприятий. Он заполняет почерневшие от дешевых сигарет легкие. Но если вслушаться, через него пробивается еще кое-что – призрачный отблеск клубничного дыма. И хотя рядом никто не жжет ягоды, я все равно могу выделить его с точностью до молекулы. Я бы с огромной радостью отрезал себе нос, чтобы не чувствовать. Я бы вырвал себе глаза, чтобы не видеть. Я бы смял в кашу мозг, чтобы не помнить.

— Ты пустил корни в грязной воде и теперь отрицаешь чистоту?

Почему я сломан? Перенесемся немного назад. Я заканчиваю университет с отличием, нахожу высокооплачиваемую работу и женюсь. Нет. Я изобретаю лекарство от рака и единолично покоряю Марс. Нет. Я иду к мосту. Да.

Дойдя до середины, я вижу знакомый спуск на технический этаж. Он почти не изменился, только похабных надписей стало больше. Я осторожно спускаюсь вниз, лестница шатается, так и норовясь побыстрее скинуть меня в воду. Это своего рода проверка на избранность. Пройдешь, сможешь незаметно от взрослых покурить. Не пройдешь, то, что же, дерьмо случается, не нужно было нарушать правила. Под лестницей меня встречает бетонный пол, заваленный пустыми бутылками и шприцами. Здесь находится убежище для всех униженных и оскорбленных, чье существование определяется степенью саморазрушения: от банального баловства до таких, как я.

Сейчас тут пусто. Только луна отражается от воды, формируя своеобразную красную дорожку. Город приглашает меня войти. Это - финальный этап, самый важный.

— Я – черная дыра, поглощающая жизнь. — Проносится в голове.

Я медленно перелезаю через ржавый забор. Подо мной около тридцати метров. Я стараюсь смотреть только вперед. Остался ровно один шаг.

— Постой…

Воздух вокруг становится невыносимо горячим. Кто это сказал? Охранник? Случайный прохожий? Я в панике оглядываюсь. Неужели мне сейчас придется выслушивать долгую и нудную речь о том, что каждый муравей в муравейнике имеет свою функцию? Или что каждый винтик является частью великого механизма вселенной, и сломайся один, так пропадет сама концепция времени, или о чем в такие моменты любят говорить?

Наконец, я замечаю источник шума. В мою сторону летит огненное нечто. Оно бесшумно, но от этого не менее пафосно, машет крыльями. Вокруг него формируется огненный ореол, отражающийся на поверхности воды, не подпуская к себе даже самую маленькую тень. Это самолет? Это ракета? Это… птица.

— Ты – мой феникс? — Я испуганно кричу, но ответа не получаю, — Ты пришел, чтобы дать мне какой-то знак?

От приближающегося жара роговицы глаз мгновенно сохнут. Но я не отвожу взгляд. Если такая сила посетила меня, то, может, она даст ответ на вопрос о жизни, вселенной и прочих волнующих человечество вещах. Секрет вечной молодости, формула счастья… Что угодно, лишь бы только это имело смысл. Пока я думаю об этом, птица садится мне на плечо. И это не феникс, это…

Голубь.

— Ну и зачем ты устроил этот цирк? — Шепчет он мне на ухо, а затем клюет прямо в висок.

Где-то внутри моя самооценка окончательно стирается в порошок, после чего развеивается по ветру. Голубь? Единственная птица, которой я достоин… Неудивительно.

— Кто ты? — Я задаю ему единственный логичный вопрос.

— А кто ты? — Возвращает он мне.

— Я – никто.

Эти слова разносятся эхом по воздуху и возвращаются обратно еще сильнее и оглушительнее. Голубь сжимает лапы, врезаясь острыми когтями в плоть. Они касаются костей, органов, пробираясь куда-то глубже. Это – самая сильная боль, которую только можно почувствовать.

— Ты в этом уверен? — Его голос ощущается чужим, очень далеким.

— Улетай! — Я хватаю его, но только обжигаю руку и сразу же ее убираю, — Я тут пытаюсь поставить точку.

Голубь энергично клюет мой висок, словно принял единственную извилину за жирного червяка.

— А вдруг это только запятая? — Кричит он в ухо, — Подумай о том, что дал тебе этот путь?

Я трясу всем телом в надежде его скинуть, но он только сильнее продавливает свою философию. От боли у меня идут слезы. Я кричу в его маленькое ухо:

— Он привел меня сюда. Чтобы научить ответственности.

— Кто? — Птица оставляет висок и начинает играючи слизывать слезы с моих щек. Я отворачиваюсь и повторяю:

— Он.

— И что? Ты думаешь, что каждого петуха нужно слушать? Научись быть глухим! — Его голос становится нежнее, но не теряет твердости, — Все только в твоих руках. Вот знаешь, была у меня одна история, когда один воробей пытался склевать мой хлеб, я мог наподдать ему, но решил…

Пока голубь разгоняет свою мысль, я всматриваюсь в отражение на воде. В нем виден город, закрывающий собой почти всю поверхность залива. В сторону моста от него дует ветер. И слышен голос:

— Ты помнишь, что она тебе сказала?

Я помню. Я никогда этого не забуду.

— Она сказала, что я ее уничтожил.

Деревья на берегу хором шелестят, довольные моим ответом.

— Ты знаешь, почему она это сказала?

Я знаю ответ. Я всегда его знал.

— Потому что это – правда.

— Молодец, — Свет от панельных домов одобрительно подмигивает мне, — Пора.

Мою щеку рассекают острые когти. Капли горячей падающей крови создают круги на воде.

— Ты зачем его слушаешь? — Голубь взъерошивает перья, готовясь к очередной атаке.

— Но ведь он же прав. — Я пытаюсь разорваться между двумя собеседниками. Но они галдят, каждый о своем.

— Принятие придет через понимание! — Кричит голубь.

— Освобождение имеет цену! — Пытается перебить его город.

— Да заткнись ты.

— Нет, ты заткнись.

— Да я на тебя срал вчера.

— А я сгоню на тебя всех кошек.

— Заткнитесь вы оба, — Я бью голубя кулаком в морду и пинаю бетонный пол, — По последнему аргументу от каждого.

— Твоя жизнь умещается в трехактовый план: родился, сломал, умер, — Город берет первое слово, — Не нужно добавлять отсебятину.

— Постарайся вспомнить, с чего все началось, — Перехватывает инициативу голубь, — Это поможет.

— Зачем? — Я разглядываю в воде свое отражение, обдумывая их слова.

— Потому что за тебя уже все решили. — Подытоживает город.

— Это даст силы начать сначала. — Завершает птица.

Так кто из них прав? Закончить все сейчас или попытаться разобраться в том, что привело меня сюда? Не все ли равно? Но почему тогда я медлю? Зачем все это обдумываю? Попробую разобраться. Почему я сломан? Почему я ломаю все, к чему прикасаюсь? Надо вспомнить. Вспомнить слова, места, людей. Причины. Последствия. Я возвращаюсь назад.

Глава 2. Теория игрищ

Я – игрок. Точно не азартный, но воспринимающий мир через призму правил и раундов. Это помогает мне интегрироваться в общество, быть его частью в моменты, когда столкновение неизбежно. Если бы меня спросили, что же это за игра, то я бы ответил – шахматы. Каждая часть моего образа: характер, внешность, особенности поведения – это фигура, такая же, как и у противника. Мы встаем на поле и делаем ходы, всё ближе продвигаясь друг к другу.

В зависимости от цели, есть два подхода к игре – участие и победа. Сторонники первого гневно клеймят вторых портящими веселье мудаками, а вторые называют первых вагинами за излишнюю пассивность. Но это для тех, кто играет по собственному желанию. Для меня важно разыграть свои фигуры так, чтобы закончить партию с наименьшими потерями для себя. И поэтому победа зависит не столько от своих фигур, сколько от скрытых особенностей фигур противника.

К сожалению, сам я фигурами не вышел. Не повезло. Но и отказаться я тоже не могу. Поэтому единственной тактикой всегда остается пассивная оборона. Анализируем фигуры противника и делаем минимально возможное количество ходов, чтобы соперник устал и отказался продолжать партию. Работает ли это? Естественно.

Я играл в эту игру два раза в неделю последние три года. Игровое поле всегда было одно и то же: покрашенный в розовый кабинет, фотографии котиков и собачек, а также подушки в виде сердечек. Такая милая обстановка идеально подошла бы для неуверенных в себе детей с проблемами в социализации. Но…

Гостями этой излишне уютной комнаты были маньяки, убийцы, наркоманы и воры. Ну и я. Я, как обычно, захожу внутрь и сажусь в зеленое кресло. Ядерная смесь ароматов пихты и ладана с нотками мокрой собаки вдавливает меня в подушку настолько, что картинка перед глазами начинает плыть. Минуты ожидания проходят мучительно долго, и я уже начинаю представлять, как выбиваю кулаком пуленепробиваемое стекло, лишь бы глотнуть хоть немного обычного и относительно чистого воздуха. И наконец заходит она…

В протертое фиолетовое кресло напротив садится мой противник. Если присмотреться повнимательнее, можно сразу определить ее фигуры. Проколотый нос кричит о кризисе среднего возраста, кофта не по размеру скрывает складки на животе, а потемневшие зубы испорчены вечным заеданием стресса. По ее взгляду видно, что смотрит она сквозь меня, скорее всего на вазу с печеньем или часы. Или еще на что-нибудь, но не в глаза.

— Добрый день, — Она кладет ногу на ногу и щелкает ручкой, — Прости за опоздание, я не могу привыкнуть к здешнему лабиринту.

Ее слова отскакивает от меня, и этого хватает, чтобы занять оборонительную позицию: свести ноги и руки вместе, сгорбиться и направить взгляд в ближайшую стену. Так я обычно сообщаю, что готов к игре. В поле зрения попадает неровно висящий диплом местного гуманитарного института. Его выпускники либо наливают кофе по двенадцать часов в день, либо живут на шее у мужей, но мне достался третий вариант. Она пришла недавно на замену другому психологу. Я знаю ее всего несколько месяцев, и учитывая то, как она поднимает свой нос-картошку, жонглируя терминами из популярной психологии, эта женщина обладает гигантским не умом, но самомнением. Лучшее, что может дать нам система. Самый легкий соперник.

Не получив никакой реакции, она вяло продолжает:

— Как твои дела?

Я молчу. Не хочу с ней разговаривать. Одно неосторожное слово, и она начнет сеанс сочинительства: родители, травмы, детство и прочее, что обычно приводит в такие кабинеты. Целая написанная за меня история моей жизни, которая интересна всем, кроме меня. Целый час прожарки уровня medium rare, чтобы не сильно меня раздражать, но отработать положенное время. Я не очень хочу это слушать, но не имею права даже закрыть уши.

— Давай я налью. — Она тянется к фарфоровому чайнику с цветочным орнаментом. Ее главное психологическое оружие – лавандовый чай, который она все время делает для пациентов. Настолько горький, что при поднесении чашки ко рту челюсть сжимается намертво.

— Не надо, миссис… — Чтобы вспомнить ее фамилию, я в панике смотрю на бейджик, — Мира.

Она все равно наливает мне чашку и ставит рядом. Ответ не важен, этот ритуал происходит в начале каждой встречи. И если чай не был выпит, то он выливается обратно в чайник, чтобы новый пациент получил свою порцию.

Очень быстро я заметил, что все сеансы проходят по одному шаблону, и чай – только первая его часть. Далее идет беседа, хотя я бы скорее назвал это монологом. И у него всегда один сценарий, не зависящий от моих ответов. Например, сейчас она спросит:

— Как настроение?

Прекрасно. Солнышко светит, а травка блестит. Я учусь видеть плюсы в своем положении: бесплатное жилье, стабильная работа, еда. Ничего так не заряжает на бодрость и хорошее настроение, как осознание, что здесь меня исправят и сделают лучше. Помогут обрести гармонию с помощью самых передовых технологий. Только вот, почему именно чай? Метафора горькой правды? Шоковая терапия? А может, …

— Ты тут? — Она легонько толкает меня в плечо. От испуга я дергаюсь и роняю кресло на пол вместе с собой, ударяясь головой о холодный кафель. Она взвизгивает.

— Ой, извини, я забыла.

Я поднимаю кресло и возвращаюсь в исходную позицию, словно ничего не было. Нельзя позволять врагу видеть свою слабость. Хотя удивительно, что именно Мире доверили оценку моего исправления перед досрочным освобождением. По ощущениям, она бы не разглядела психопата, даже если бы он в этот момент резал ее ногу. А тут нужно точно понять, смог ли заключенный социализироваться и научиться приносить пользу… Или он притворяется?

Я вот точно уверен, что не смогу. Полезен ли я? Да не особо. Я ничего не умею и ничего не знаю. Социализирован? Тоже мимо, я предпочитаю прятаться и молчать. Не уверен, что мне хватит навыков даже на этот разговор.

— Кем бы ты хотел стать, выйдя на свободу?

Никем, я полагаю. Уйти жить на свалку, где я построю себе домик из коробок и буду питаться подгнившими продуктами. А в холодные зимы уютный подвальчик, где никто меня не найдет. Желательно, вонючий, чтобы даже крысы обходили его стороной. Но не скажешь же такое психологу, потому что придется ходить еще и на групповую терапию, а то и на йогу. А если еще и улыбнуться при этом, то назначат самое страшное наказание – медитацию.

— Ты сегодня какой-то хмурый, — Она двигает чашку ближе ко мне, — Выпей, он успокаивает.

— Все хорошо, — Я выдавливаю из себя улыбку, не подняв при этом брови. Любой специалист сразу определит фальшь, но ей этого достаточно, и можно продолжать разговор, — Я бы стал… библиотекарем.

— Ну да, мне говорили об этом, — Она рассматривает свои ладони, медленно позевывая, — Это – достойная работа.

Учитывая то, что никто никуда меня не отпустит, единственное, что мне остается, это быстрее закончить сеанс. А для этого придется расставить фигуры и, наконец, самому вступить в игру.

— Я просто немного волнуюсь, ведь… — Я стараюсь дышать быстро и громко, чтобы она это слышала.

— У вас слушание на этой неделе, понимаю. — Перебивает она меня.

Какие фигуры есть у нее? Диплом, термины и желание уйти домой пораньше, дурацкая внешность, нереализованные мечты, слабость. А у меня? Знания, добытые долгими часами наблюдений. Первое знание: она очень любит, когда ее слушают. И я делаю ход:

— Расскажите, пожалуйста, как справиться с этой тревожностью, — Я специально говорю немного сбивчиво, — Вы же – профессионал.

Она расплывается от удовольствия настолько, что это больше похоже на оргазм. И есть одна деталь, которая подтверждает, что оргазмы она получает исключительно на работе. Если присмотреться к ее столу, то можно увидеть опущенную вниз фотографию. Если после этого перевести взгляд на безымянный палец правой руки, то небольшая светлая линия чуть выше основания объясняет слухи о том, что она позволяет себе немного больше на сеансах с красивыми мальчиками. Я ловлю смешок от этой мысли, она замечает направление моего взгляда и нервно прячет руку.

— В прошлый раз мы разбирали ваше детство, — Сухо произносит Мира и поправляет очки, — Напомните.

Я раздраженно вздыхаю. Одно проявление слабости, и она съедает мою пешку. Теперь монолог растянется, минимум, вдвое. Надо срочно придумывать новый ход.

— Вы вздохнули, — Мира берет в руки блокнот и штрихами рисует на нем солнышко, — Вспомнили какие-то подробности?

Сейчас нужно каким-то образом заставить ее поверить в мои слова и при этом не выдать о себе ни капли информации. Почему? А потому что ей это знать необязательно. Это бесполезные знания. Она не поможет мне. Так что же тогда говорить? Точно…

— Знаете, я пересмотрел столько жестоких фильмов, что стал считать их нормой. Если там все решается насилием, то и я так могу. Словно это вшилось мне в память, и я стал ассоциировать себя с крутыми парнями с пушками или мастерами единоборств. Мне не хотелось быть обычным собой, это было слишком неприятно.

Несколько минут она просто молчит. И хоть по лицу это незаметно, я в панике пытаюсь понять, проглотила ли она эти слова.

— Да? Такой опыт действительно может быть травмирующим, — Она пожевывает колпачок ручки, смотря на мои колени, — И как это проявилось потом?

— Я стал злее, — Я виновато сдвигаю брови и немного горблюсь, — И когда я столкнулся с агрессией в мою сторону, вся злость выплеснулась. Но теперь я понимаю, что не должен был делать это.

Ну а что еще говорить? Перед ней должен сидеть самый скучный представитель человечества, чтобы точно не хотелось его разбирать. Обычное детство, обычные родители, обычная школа. Ничего, что могло бы стать темой научной статьи или сюжета на ТВ. Просто поддался плохому влиянию. Бывает.

Она хмурится. Пора делать новый ход.

— Вы хорошо анализируете и точно сможете сказать, как справляться с этим в обычной жизни, — Я выставляю плечи вперед и складываю руки в замок, — Мне это очень поможет.

Судя по ее довольному лицу, я сделал отличный ход. Наконец-то она начинает монолог. Огромный костер, в который закидываются самые разные факты: от тайм-менеджмента до позитивного мышления, виды эмпатии, социальная инженерия, гештальт-терапия и прочее, влитое в ее голову за пять лет обучения и сотни вечеров научно-популярных статей в интернете. И как всегда, много слов – ноль полезной информации. Здесь нет заботы, нет искренности. Ей абсолютно плевать на меня, так почему меня это должно заботить?

Теперь остается только погружение в этот меланхоличный поток с периодическими киваниями и звуками согласия. Тиканье часов создает монотонную аранжировку, и от нее безумно клонит в сон. Я расплываюсь в этом ритме, улавливая лишь обрывки фраз:

— Нужно понять, что совесть… тик-так… с помощью сострадания мы… тик-так… сознательный гражданин… тик-так… для этого в человеке с детства формируется… тик-так… тебе нужна любовь… тик-так…

Я упускаю момент, когда появляется ощущение сверлящего меня взгляда, словно проникшая через глазницу спица упорно царапает стенки черепа. В панике я перевожу все внимание на нее, но вижу лишь ее обычную рассеянность. Видимо, показалось.

Довольный своей внимательностью, я расплываюсь в улыбке. Глупая психологиня никак не может меня расколоть. Я выстроил идеальную защиту, чтобы оставаться недоступным даже для самых искусных игроков. Пока я думаю об этом, ее монотонная речь постепенно меняется на более отрывистую и нервную. Когда я, наконец, замечаю это, она уже произносит слова с заметными усилиями.

— Для… успешной… реализации… в жизни… нужно… найти… своего… — Она замолкает.

— Что, простите? — По моей коже пробегают мурашки, оставляя много маленьких красных следов.

— Найти своего… Найти… Своего… — Она никак не может закончить фразу. Лампы словно становятся ярче, формируя вокруг нас неприступную стену из света. Интересно. Как я мог такое пропустить? Мира прямо сейчас по кусочку ломается передо мной. Но почему?

— Что найти? — Я перехватываю инициативу разговора и двигаюсь ближе к ней.

Она молчит. Впервые за все время ей нечего сказать. Я делаю свой ход.

— Продолжайте.

Она делает глубокий вдох. Ее челюстные мускулы скрипят в попытке сделать улыбку. Голос с небольшой хрипотцой снова заводится, как моторчик:

— Согласно теории о языках… тик-так… взаимодействия… тик-так…мы предполагаем…

Нет, так не пойдет. У меня появилась возможность сломать противника, и я это сделаю.

— Пожалуйста! — Отчаянный крик вылетает прямо из моих легких, минуя горло. Она сдавливает блокнот, уродуя кошачью мордочку на обложке.

— Я здесь для помощи вам, хороший мой, вам не понять тонкостей моей работы, поэтому давайте продолжим, — Она чеканит слова быстро и с одинаковыми интервалами, — На чем мы остановились?

Нет, нет, нет. Опять мусор. Опять вранье. Я почти увидел в ней хоть какую-то искренность, и тут она опять пытается вернуть меня в болото притворства. Как же это мерзко. Я не хочу возвращаться в этот спектакль. Не хочу слушать монологи. Давай мне правду. Я добью тебя:

— А если я понимаю?

Ее глаза наливаются кровью, и теперь она напоминает разъяренного быка. Еще чуть-чуть, и от напряжения у нее лопнут все прыщи на лице.

— Ты пытаешься использовать против меня мои же методы? Да как ты смеешь? Я вроде ничего не слышала про тюремную школу психологии. — Она почти переходит на ультразвук, — Или ты специализируешься на школе жизни?

Мои щеки покрываются ее слюнями. Если противник выведен из себя, то эффективно играть он уже не сможет. Пора загонять ее в угол.

— А чего вы боитесь? Может, через неделю меня здесь вообще не будет? — Я наклоняюсь к ее уху и шепчу, — А сегодня я побуду вашей подушкой.

Она подрывается с кресла и встает на носочки, чтобы хоть как-то доминировать надо мной:

— А с чего ты взял, что я подпишу? Ты мне три месяца одни байки рассказываешь, — Мира подходит все ближе, — Зачем мне открываться перед человеком с эмоциональным интеллектом кактуса?

Кто бы говорил. Все три месяца ты упорно игнорировала меня, чтобы побыстрее закончить сеансы. Я для тебя – пустота, пыль, чехол для кресла. Мне не нужны твои разговоры, я не соглашался сюда ходить. Рассказывать о себе. Это не поможет. Это не важно. Теперь мой ход.

— Может, все-таки...

— Нет! — Она яростно защищает свои последние фигуры.

— Да вы передо мной практически голая. — Я жестом обвожу ее тело, — Я вижу вас насквозь.

Она, не задумываясь, бьет меня ладонью по щеке. Где-то внутри просыпается стая крыс. Они яростно пищат, впиваются в мясо, прогрызая себе путь наружу. Мозг надувается, сдавливая череп изнутри. В глазах то темнеет, то светлеет. Один импульс. Один выход. Меня охватывает злоба, толкающая на отчаянный шаг:

— Мне это не поможет, я уже пропащий, но может помочь вам! — Я случайно задеваю чашку, и она звонко бьется об пол.

Несколько минут мы оба молчим. Я тяжело дышу, пытаясь унять злобу. Она смотрит мне в глаза, практически не моргая. Очевидно, ей не хочется делиться своими проблемами с малознакомым преступником. Но я хочу добиться хоть немного сраной искренности.