Психотомия

А на диване застыл тощий силуэт. Голова запрокинута, белки глаз помутневшие, жёлтые, сухой, почти беззубый рот был раскрыт, будто в беззвучном крике о помощи. Костлявые руки замерли в странном жесте: одна на весу с растопыренными пальцами, другая прижата к груди, словно старик до последних сил пытался от кого-то отмахнуться. Казалось, его сначала утопили в болоте, а потом высушили на солнце, чтобы сдать в анатомический музей. Дед был истощён до крайности: рёбра выпирали из-под жёлтой, пергаментной кожи, ключицы торчали как какая-то вешалка, а трупные пятна расползлись по спине и ногам сине-багровыми разводами.

Игнат вздохнул, надел перчатки – резина противно скрипнула, обхватив пальцы. Он рефлекторно задержал дыхание, хотя труп ещё не разложился до вырвиглазной вони, а запах напоминал лишь отдалённо немного прелое сено. Он, поморщившись, взялся за холодное, липкое плечо деда и чуть приподнял его, заглядывая под спину. Тело нехотя поддалось и кожа от дивана отлипала с тихим, мокрым звуком. На пояснице и ягодицах уже расползлись сине-багровые пятна – неровные, с размытыми краями.

Ознобин прижал подушечки пальцев к холодной, негнущейся шее, туда, где должна была биться сонная артерия. Жест абсолютно бессмысленный, учитывая зияющие посмертные высохшие озёра на коже, которые он только что увидел.

– Мужчина! – позвал он для проформы, и голос прозвучал глухо в этой затхлой тишине.

– Ч-чего? – Федя громко икнул, прижимая к груди полупустую бутылку с какой-то белёсой жижей.

– Умерший вам кем приходится? – повысил голос доктор, перекрывая храп Таньки, который вдруг стал громче, будто она почувствовала конкуренцию.

– Э… этот? – Федя ткнул грязным пальцем – с чёрной каймой под ногтем, с заусенцами – в сторону дивана. – Дед… Дед наш, понял? Отец бати, короче… Как – умерший?

На секунду его заплывшие глаза округлились – в них мелькнуло что-то похожее на человеческое, на испуг, даже на горе, – а красное, шелушащееся лицо раздулось какой-то воинственной задумчивостью, будто он пытался сообразить, что теперь с этим делать.

– Значит… Надо помянуть, – выдохнул он с прорезавшейся деловитостью в голосе.

Федя приложился к горлу бутылки, сделал несколько жадных, захлёбывающихся глотков, а потом, даже не попытавшись удержаться на ногах, рухнул навзничь прямо в мусорный снег и моментально захрапел – громко, с присвистом, в стать своей подруге.

Игнат выпрямился, огляделся. Диван, на котором застыл дед, был старым, с прорезавшимся дерматином, и из прорех лезла жёлтая поролоновая крошка. Рядом, на шатком столике из ДСП, громоздилась гора газет, какие-то бесплатные объявления, рекламные проспекты, и всё это вперемешку с гранёными стаканами, в которых уже давно ничего не было, кроме мутных разводов.

На краю стола, придавленный рюмкой, лежал паспорт старого образца, с выцветшей красной обложкой и потёртыми углами. Он взял его, открыл. Чёрно-белая фотография – молодой мужчина с высоким лбом, чёрными усами и почему-то улыбающийся, чем-то очень отдалённо напоминавший мертвеца.

«Кравец Антон Ильич», – прочитал Игнат. Год рождения – 1927-й. Место рождения – село Заозёрное, Горьковская область.

Он положил паспорт на стол, достал карту, присел на корточки и, прислонив планшет к колену, начал заполнять.

– Констатирована биологическая смерть – продиктовал он себе под нос, и эти слова повисли в спёртом воздухе.

Внезапно пол под ногами будто качнулся. Гранёный стакан, стоявший на табуретке у стены, мелко застучал, съехал к краю, покачнулся и с сухим, каким-то неживым стуком упал на пол. Затем раздался густой, низкий гул с мелкодисперсным грохотом, будто на аппарате МРТ, прошёл под подошвами и тут же стих.

И тут же, сам не зная зачем, Ознобин поднял глаза на диван.

Что-то было не так. Он нахмурился, сделал шаг ближе и подошвы хрустнули по бутылочному стеклу. Руки деда, которые ещё минуту назад торчали в стороны как сухие ветки, теперь чинно лежали на груди. Рот, раскрытый в беззвучном крике, теперь был плотно закрыт. Глаза тоже, а лицо, искажённое предсмертным ужасом, разгладилось, будто кто-то стёр с него все морщины, оставив благостную, почти детскую полуулыбку.

Игнат склонил голову набок, поморщился. Наверное, как и бывает у покойников, тонус после смерти исчез, но чтобы так – аккуратно, симметрично, будто кто-то подготовил его для отпевания. Шагнул ещё ближе, почти вплотную к дивану, заглянул в закрытое лицо. Он подумал, что, должно быть, закрыл веки и челюсть покойнику на автомате, пока осматривал.

Он резко развернулся, перешагнул через бутылку, обошёл храпящего Федю и толкнул дверь.

Вывалился на лестничную клетку, потом на улицу и жадно, полной грудью вдохнул сырой, промозглый воздух, такой густой, что казалось, после квартирной вони им можно было зажевать. Он остановился на минуту, перевёл дыхание.

Небо над головой висело тяжёлое, низкое, сгущающееся в предвечерье. Вокруг – расплывчатые силуэты многоэтажек, окна всё так же в них горели не все, а кое-где, тусклыми, больными квадратами. Двор был всё так же пуст. Ни души. Только серые, мокрые, одинаковые тряпки висели на балконных верёвках и колыхались в такт деревьям, мерно качавшимся под лёгким, но прохладным ветром, а где-то на пятом этаже резко, отрывисто хлопнула форточка и снова всё стихло.

Ознобин пересёк двор, обходя лужи, в которых отражалось безликое небо, и забрался в кабину.

– Давай свяжись с подстанцией, – сказал он, ставя чемодан между ног.

Водитель кивнул, нажал на кнопку, поднёс рацию к губам. Чёрный динамик противно зашипел, потом сквозь белый шум пробился уже знакомый, неприятный голос:

– Диспетчер слушает.

– Ознобин! – отозвался доктор, наклонившись к динамику. – Констатация на адресе. Нужны ритуальщики, и наверное, полиция. Там асоциальные…

– Секундочку… – прервала диспетчер.

Водитель замер с рацией в вытянутой руке, держа её перед Игнатом. Рация снова ожила и щёлкнула.

– Вы его отпустили? – спросил голос. Доктор переглянулся с водителем.

– Кого отпустил? Куда? – переспросил он, наклоняясь к рации.

– Пациента, ну кого же ещё!? – ответила диспетчер всё тем же едким, возмущённым тоном. – В общем, езжайте на следующий вызов. Красногвардейская, семьдесят. Частный сектор. Ребёнок, десять лет, боли в животе. Повторяю: Красногвардейская, семьдесят…

– Принято. – буркнул водитель и отключил рацию. Ознобин кивнул:

– Поехали, – и снова уставился в окно, где сквозь туман проступали мокрые крыши, голые деревья и какая-то бесконечная, серая пустота.

– Слушай, – сказал он, не отрывая головы от стекла, – когда уже связь включат?

Водитель не ответил сразу. Он смотрел на дорогу – туман перед фарами расступался неохотно, мокрыми клочьями прилипал к асфальту. Потом хмыкнул, почесал затылок под фуражкой.

– А кто его знает, – протянул он почему-то без обычной злости, скорее задумчиво. – Может, и не включат вовсе. Может, специально, чтобы народ отвыкал. А то оно-то и правда привыкли: цацки эти, видео на пятнадцать секунд, пролистал – и дальше. Внимания ни на что не хватает! Раньше вон книги читали. «Войну и мир» осиливали, а сейчас? Сейчас вон новости длиннее трёх абзацев – уже не читают, пальцем листают не дальше заголовка.

Он помолчал, обгоняя редкую «Газель», которая ползла впереди как сонная муха.

– Я вот когда в армии служил, у нас там библиотека была. Читали всё подряд – от устава до фантастики. А сейчас? Мозги высохли у населения, внимание как у комара. Дольше минуты на одном месте не сидят!

Игнат не слушал. Он смотрел в окно, где за стеклом тянулась серая лента города. Туман съел очертания домов, оставив только мокрые пятна вывесок с названиями, смазанными дождевыми разводами. Свет в витринах был тихий, неяркий, и слова вроде «Мебель» читались с трудом. Изредка из молочной пелены выныривали фигуры – один, два, три силуэта. Шли отдельно друг от друга, не оглядываясь, и растворялись так же быстро в вечереющем тумане, как и выныривали из него.

Где-то на перекрёстке замигал жёлтый светофор, и скорая притормозила. Слева, из тумана, выплыла встречная машина – длинная, чёрная, с тонированными стёклами. Фары почему-то были погашены, и машина бесшумно катилась сама собой, словно по инерции, с заглохшим мотором.

Ознобин присмотрелся: за передним стеклом, сквозь глухую тонировку, всё же угадывался силуэт – гладкая, лысая голова. Вдруг показалось, что этот силуэт повернулся прямо на него, задержал взгляд. Секунду-другую они смотрели друг на друга сквозь туман и тонировку, и машина проплыла дальше мимо.

Скорая же свернула в частный сектор. Здесь туман стоял низко, над самой землёй. Он клубами перекатывался через дорогу, окутывал заборы, прятал покосившиеся сараи и ржавые гаражи. Дом номер семьдесят оказался маленьким, бревенчатым, с резными наличниками и покосившимся крыльцом.

Игнат взял чемодан, вылез из машины. На крыльцо вышла женщина. Сухая, сгорбленная, в длинном тёмном платье и платке. Лицо заплаканное, но при этом совершенно спокойное.

– Проходите, доктор, – сказала она тихо, пропуская его внутрь. – не разувайтесь.

Он шагнул через порог и оказался в маленькой прихожей с выскобленным до блеска полом и цветами в горшках на подоконнике. Здесь не было ни того смрада, ни грязи, ни бутылок – только тишина и чистота, которые казались почти неприличными после предыдущего адреса. Из кухни, наоборот, тянуло чем-то хоть и тяжёлым, жареным, но по-домашнему. Он прошёл по коридору, и женщина открыла дверь в комнату.

В просторной, светлой детской, увешанной картинами с однообразными пейзажами, широко расставив ноги в вязаных колготах, сидел мальчик. Складки жира на его теле напоминали детскую пирамидку, нависая одна над другой. Он тяжело дышал, уперевшись руками в матрас, негромко постанывал и морщился. На вспотевший лоб налипли редкие прямые волосы. Пухлое лицо смотрело на доктора насторожённо и оценивающе, как на чужака, который пришёл доставить ещё больше проблем.

– Привет. Как тебя зовут? – спросил Ознобин.

– Максим, – с трудом ворочая массивной нижней губой, выдавил пацан.

– Сколько мальчику лет? И какой вес? – он отошёл на шаг и вполголоса обратился к матери.

– Десять… Весит восемьдесят, – женщина опустила глаза и сухо всхлипнула.

– Вы наблюдаетесь?

– Мы ходим к… Специалисту. Всё было нормально, но сейчас у него болит живот. И не перестаёт, понимаете? Такого раньше не было.

– Что он съел?

– Кормила я его… Гуляш. Совсем лёгкий, нежирный. И ещё… корейка запечённая… Свиная, – говорила мать, запинаясь, с дрогнувшим голосом, будто она сама испугалась того, что сейчас скажет.

Игнат вместе с матерью уложили ребёнка, и он начал осторожно прощупывать живот – мягко, по кругу, спрашивая, где болит, где отдаёт. Пацан стонал, но терпел, только кусал губу.

Чем дольше он собирал анамнез, тем яснее видел: тут точно нужна госпитализация. Пацан всё время тыкал пальцем то в живот, то в бок, сбивался, пытаясь ухватить мать за руку. Сам он почти не произносил ничего членораздельного, только мычал. Ознобин спросил, где именно болит, Максим только закатил глаза и заныл – глухо, по-щенячьи, и снова ткнул пальцем куда-то в район пупочной области.

– А как часто вы его кормите? – спросил он, не глядя на женщину.

– Строго три раза в день, и только под личным присмотром, – ответила она, глядя в точку на стене над головой сына.

– Почему под присмотром?

Она помолчала, потом пустила слезу – одну, вторую – и выдавила:

– Он всё подряд тащит в рот. Бумажки, монетки, игрушки… Постоянно твердит, что голодный. Только и успеваю изо рта выхватывать.

Ознобин на секунду замер. Извилины обдало чем-то волнительно-тёплым и тревожным, будто над оболочкой вспыхнуло зарево, и по черепу заметались золотистые мушки. Он пригляделся к пациенту, но теперь уже не как к животу, который болит неизвестно где, а как к картинке из учебника, который он когда-то листал без тени реального интереса, ведь такие редкие болезни практически точно невозможно встретить. Игнат осмотрел пациента ещё раз: маленькие ступни в вязаных колготах, пальцы на них короткие, растопыренные; речь какая-то мятая, будто язык не помещается во рту; глаза узкие, с опущенными уголками, и один постоянно косит куда-то в сторону.

Он начал аккуратно выуживать детали: про вес при рождении, про попытки учиться в школе, о том, как он выгребал всё, что лежало в шкафах – крупу, печенье, даже сырые макароны. Синдром с двойной фамилией, которую он не мог вспомнить, витал где-то на краю сознания. Симптомы появились перед глазами буквально отдельными жирными абзацами, среди которых главными словами были: гиперфагия, мышечная гипотония, низкорослость, ожирение и задержка развития.

– Какое лечение вам прописали? – спросил Игнат у женщины, которая напряжённо замерла, поджав губы так, что они стали похожи на тонкую бледную нитку.

– Нас хотели отправить в психдиспансер, – сказала она глухо. – но превратить Максима в овощ я не дам.

– То есть никакого лечения вы сейчас не получаете?

– Получаем, – она вдруг заговорила быстрее, слова поскакали, наезжая друг на друга. – Мы ходим… к специалисту. Психологу… телесному.

Он хотел переспросить, потому как показалось, он просто не расслышал, но мать продолжила с лёгкой, виноватой сбивчивостью в голосе:

– Он говорит – надо через тело работать. Через дыхание, через напряжение, через ощущения. Чтобы Максим чувствовал границы, понимал, что он есть, что он отдельно. Не таблетки, не уколы… Хирурги вообще говорят, надо желудок ушивать, а в психушках только и умеют – закалывают до состояния бревна.

Она замолчала на секунду, теребя край платка, и Ознобин вдруг заметил, как дрожат её пальцы.

– А что именно вы делаете у этого специалиста? – спросил он, хотя уже догадывался, что услышит что-то странное, почти бредовое.

Женщина отвела глаза, потом снова посмотрела на него так растерянно, затравленно, как зверёк, который забился в угол и не знает, бежать или остаться.

– Он учит его представлять, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Закрыть глаза и думать, что живот – это болото. А потом речка приходит и вымывает это болото. И тогда живот перестаёт болеть и не будет раздуваться. И Максим после сеансов спит хорошо. Правда, хорошо. Спокойно. Не просыпается.

Она внезапно замолчала, словно решая, стоит ли продолжать, а потом заговорила быстро, сбивчиво. Сначала она записалась к участковому педиатру. Отсидела очередь, зашла, а врач даже головы не подняла, но хотя бы спросила, что случилось. Мать начала рассказывать про постоянный голод, про набор веса, про боли в животе, но договорить не успела, потому что педиатр перебила: температура есть? Рвота кровью? Нет? Тогда к психиатру!

Потом прикрепилась к другой поликлинике, подальше. Там врач даже сесть не предложила, выслушала про голод и живот и сказала, что раз температуры нет, то, наверное, газы, и вообще ребёнок полный, нужны диета и спорт. А когда мать заговорила про этот неутолимый, бесконечный голод – что Максим готов есть всё, что не прибито, и просит ещё, – врач только отмахнулась и сказала, что у всех сейчас стресс, и посоветовала пустырник. Ни анализов, ни направлений.

А Максиму становилось хуже. Он всё чаще просыпался по ночам и бродил по кухне. Утром она находила его перед открытым холодильником. На полу валялись огрызки, фантики, вылизанные йогуртовые стаканчики. Однажды он съел пачку масла, ложку с горкой соли и замороженные пельмени за один раз! Она стала прятать еду, запирать шкафчики на замки, но он находил, открывал, вытаскивал. Иногда его рвало, но это его не останавливало – через час он снова просил есть, глядя на мать этими узкими, масляными глазами и тянул руки.

– Он после сеансов спит хорошо, – мать немного успокоилась и погладила Максима по голове, убирая слипшиеся волосы со лба. – он хотя бы здесь, рядом со мной.

В какой-то момент Игнат присмотрелся к лицу и понял: у его пациента не просто косоглазие, а мальчик постоянно куда-то оглядывается. Врач проследил за взглядом мальчика, обернулся и заметил шкаф, где на полке среди книг стояла старая деревянная коробка в чёрно-белую клетку.

Ребёнок внезапно вскрикнул. В этот момент под пальцами Ознобина в правой подвздошной области шевельнулось что-то твёрдое и острое, едва различимое сквозь толщу жира. Мальчик заплакал – громко, по-настоящему, впервые за весь осмотр. Доктор убрал руку.

– Ты что-то проглотил? – спросил он, глядя в заплаканное, красное лицо.

Максим всхлипнул, шмыгнул носом и вдруг вытянул руку в сторону шкафа, стоявшего в углу комнаты. Палец его дрожал, тыча в полированную дверцу.

– Там… – прохрипел он сквозь слёзы. – Лошадка…

– Какая лошадка? – Игнат проследил за его взглядом.

– Чёрная… – Мальчик снова всхлипнул, сжался, обхватив живот руками.

Мать охнула, прижала ладонь ко рту. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу. На средней полке, среди книг в потёртых обложках, стояла старая деревянная коробка в чёрно-белую клетку. Он снял её, поставил на стол, откинул крышку. Внутри, в бархатных ложементах, лежали фигуры – массивные, керамические, размером в пол-ладони. Чёрные и белые. Ознобин быстро пересчитал их – в чёрном строю не хватало коня.

– Лошадку? Чёрную? – переспросил он, глядя на Максимку, у которого слёзы текли по пухлым щекам, смешиваясь с потом. Тот закивал и зарыдал ещё громче.

Игнат выпрямился и повернулся к матери. Она прижала кулак ко рту, бегала глазами по комнате, цепляясь то за сына, то за шахматы, то за чемодан. Он заговорил спокойно, буднично:

– Слушайте меня внимательно. Сейчас мы его повезём в больницу. Сначала сделают рентген. Фигурка вроде бы небольшая и гладкая, как я вижу, без острых углов, есть шанс, что выйдет сама, естественным путём. Но это – лотерея…

– Я подпишу отказ. Мы сами, своим ходом. Мы в другое место поедем. Не в городскую больницу, – перебила она его, и в голосе её снова прорезалась та стальная, негнущаяся нотка.

– Как знаете… Но если вы меня обманываете, я позвоню в полицию и вас доставят принудительно, – твёрдо сказал он.

– Я не враг своему ребёнку и уж точно не детоубийца. Не детоубийца! Ему со мной лучше будет, – протараторила она и замолчала. Игнат заметил, как внезапно изменилось её лицо. Только что оно было напряжённым, дёрганым, глаза бегали по комнате, но вдруг как-то не то чтобы расслабилось, но собралось куда-то внутрь себя. Морщины разгладились, а взгляд стал ровным, решительным, но несколько задумчивым. С таким же взглядом она подписала отказ от госпитализации.

Отказ на руках – по закону чисто, но если у пацана разовьётся какая-нибудь непроходимость или перитонит, эти бумажки следователя не остановят. Он решил связаться с заведующим подстанцией, чтобы передать информацию о мутной мамаше и несчастном ребёнке. Машинально сунув руку в карман, Ознобин вспомнил ещё до того, как его взгляд упал на мёртвое стекло телефона: связи в городе до сих пор не было.

Игнат вышел на крыльцо, и туман ударил в лицо с новой силой – влажный, холодный и даже липкий. Уличный фонарь напротив дома, у которого стояла скоропомощная «Газель», мигал в такт какому-то невидимому ритму, и свет его, пробиваясь сквозь туман, неровными кляксами ложился на землю.

Он плюхнулся на сиденье, хлопнул дверью и некоторое время просто смотрел в лобовое стекло, безразлично глядя в туманную взвесь, за которой угадывались невысокие дома с покатыми крышами, но где-то вдали, будто отделённые серой пеленой от этого двора.

– Ну что там? – выжидающе глядя на молчавшего доктора, спросил водитель.

Ознобин выдохнул, потёр переносицу и начал рассказывать – про пацана, который жрёт всё подряд, про шахматного коня в кишках, про мать, которая подписала отказ и собралась везти сына сама.

– Интересные кадры, – хмыкнул водитель в ответ. – С подстанцией будем связываться?

Сегодняшний напарник потянулся к рации, нажал на тангенту, но в ту же секунду взгляды обоих привлекла подъехавшая к этому же дому машина. Длинная, чёрная, с тонированными стёклами, с кузовом, слишком вытянутым для обычного такси. С водительской стороны вышел человек в тёмном пиджаке, с лысой бледной головой и чёрными очками на глазах, зачем-то ему понадобившимися в вечереющем тумане.

Из дома выходила мать, держа Максима под руку. Мальчик шёл тяжело, переваливаясь, держась одной рукой за живот, а другой цепляясь за мамино плечо. Она в свою очередь тащила за спиной здоровенную сумку – старую, потёртую, с лямкой, которая врезалась ей в плечо.

Водитель в чёрных очках обошёл машину, открыв для пассажиров заднюю дверь. Мать подсадила Максима, тот взвыл, схватился за дверной проём, потом втиснулся внутрь. Женщина закинула сумку следом, обернулась и посмотрела на скорую. прямо на лобовое стекло. Прямо на Игната. Секунду-другую она стояла неподвижно, правда, лица её сквозь туман было уже не разобрать. Потом она села в машину, и водитель закрыл дверцу с глухим, почти неслышным стуком, после чего сел за руль. Машина, чуть качнувшись и моргнув фарами, медленно отъехала от двора. Туман расступился перед ней и сомкнулся снова, скрыв в вечернем полотне ярко-красные габаритные огни.

– Интересно, куда они поехали, – сказал Ознобин. – Сказала же, что в больницу своим ходом. Но не в нашу? А в какую? В область за сто пятьдесят километров?

Водитель сидел, глядя в лобовое стекло и барабаня пальцами по рулю.

– Ну… – произнёс водила с глухой задумчивостью, – куда-то точно приедут. Других вариантов тут быть не может. Главное, ты бумагу-то взял? Взял. Отказ подписан? Подписан. Ну и бог… С ними… – на этих словах водитель вдруг дёрнулся, будто проснулся, и голос его стал обычным, будничным. – Так, у нас новый вызов там. – Водитель нажал на кнопку. Рация в его руке привычно ожила, прошипела, и голос диспетчера пробился сквозь белый шум: – Мужчина, сорок пять лет, накануне выпивал. Сейчас плохо. Адрес: проспект Мира, шестьдесят, второй подъезд, второй этаж.

Водитель хмыкнул, коротко, сочувствующе качнул головой и покосился на Игната. Тот в ответ обречённо выдохнул сквозь зубы, как и положено любому скоропомощнику, когда слышит подобный повод к вызову.

Водитель молча дёрнул с места.

Скорая сворачивала на нужную улицу, на которой туман стелился низко, перекатывался через асфальт рваными, влажными лохмотьями. Ознобин вышел из машины, которая, влажно шелестя шинами, тормознула у нужной многоэтажки, и шагнул в туман, едва нащупав подъездную дверь. Она открыла пространство, в котором свет единственной лампочки едва теплился, моргал, освещая сырой, воняющий мочой подъезд.

Он пошёл пешком вверх, на лестничную клетку второго этажа, откуда с каждым шагом всё чётче доносилось чавкающее месиво звуков: глухие удары, всхлипы, и сквозь всё это сиплый, надрывный голос:

– Я сейчас башку прострелю, сука!.. Прострелю! Ты куда пузырь мой спрятала, блядина?! У меня третий день трубы горят!

Дверь в нужную квартиру распахнулась настежь, и из неё вывалились двое. Мужик с расплющенным носом, сизыми, обвислыми щеками и узкими, выцветшими глазами тащил за собой тётку. Он держал её за волосы, скрученные на затылке в тугой узел, и она шла на цыпочках, согнувшись, то и дело пытаясь прикрыть руками заплывший, очевидно от удара, глаз.

– Отпусти, мразота! Тебя загребут в дурку, урод! – хрипела она с обречённой воинственностью.

В правой руке у него был пистолет – чёрный, тяжёлый, которым он тыкал ей в голову, а сам всё озирался по сторонам. Он внезапно замер, удерживая тётку рукой, будто к чему-то прислушиваясь, вскинул пистолет и пальнул в потолок. Грохот ударил по ушам, где-то наверху звякнуло металлическое – пуля срикошетила, взвизгнула и ушла куда-то в бетон. Мужик дёрнулся, перевёл ствол в другой угол, снова выстрелил – пуля выбила крошку из стены, и белая пыль медленно осела на перила.

– не возьмёте меня! Мусора! Конторские! Вылезайте, суки!

Потом он снова замер, глаза его, узкие, мутные, вдруг расширились, стали круглыми и будто ещё более бешеными. Он посмотрел прямо на место, где стоял Игнат.

– О! Смотрите, явился! Че хочешь, а, синий?! Чё рот разинул? Ну разевай пошире! На!

Ознобин не успел ни закричать, ни отшатнуться, он просто смотрел, как зрачок пистолета полыхнул медленно, будто во сне. Рука, в которой он держал чемодан, вдруг ослабла и пальцы разжались сами собой. Оранжевый чемодан завалился набок и с глухим, увесистым стуком грохнулся на бетонные ступени. Игнат развернулся и тут же сделал шаг, чтобы рвануть в сторону – к выходу, к спасительной двери внизу.

Пуля вошла под лопатку. Он почувствовал толчок – тяжёлый, сбивающий дыхание, – потом боль, раскалённую, чугунную, которая поползла от лопатки к горлу. Мужик нажал ещё раз на курок, оружие вместо этого сухо клацнуло.

– Да ёб твою мать!

Он начал ворочать пистолетом и невольно отпустил собутыльницу, на мгновение забыв о ней. Начал заглядывать в дуло, прищурился, потом прижал ствол к бедру и начал трясти, будто надеялся вытрясти из него застрявший патрон. Немытая тётка, воспользовавшись моментом, вскочила и с диким, режущим уши криком бросилась вниз по лестнице. Она перепрыгнула через Ознобина, который упал у подъезда на живот, пронеслась мимо и вылетела в распахнутую дверь подъезда, скрывшись с визгом в тумане.