Психотомия

Доктор Николаев постоял ещё немного, достал из кармана смятый листок – заявление, которое носил с собой, – посмотрел на него, дыша тяжело, с присвистом, и сунул обратно резким, злым движением. Развернулся и пошёл обратно в больницу, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос, низким, непрерывным звуком, из которого только вынырнуло отчётливое «сука», «ненавижу», которое утонуло в больничном гуле.

* * *

Ознобин вообще был человеком беззлобным и неконфликтным, из тех, кто в любом разговоре скорее промолчит, чем полезет в спор, даже если где-то предательски дёрнулось от интереса под диафрагмой. Со стороны кому-то он казался просто ответственным сотрудником, а кто-то саркастично подмечал, что он хочет заработать все деньги на свете. И был для этого повод: Игнат последние полгода работал сутки через сутки. Переход на сутки через двое был скорее случайностью, и тогда он чувствовал себя едва ли не прогульщиком. А ещё одиночкой…

В ординаторской, пока остальные листали телефоны или спорили о политике, он сидел молча, прикрыв глаза. Со стороны всегда казалось, что он дремлет. Ознобин не лез в чужие разговоры, не жаловался на график, не просил подменить под Новый год. Если кому-то нужна была помощь – выходил без вопросов, отрабатывал и возвращался. Домой он уходил так же молча, без всякой болтовни в курилке. Никто не знал, что там, за дверью его квартиры. Возможно, и он сам не всегда знал…

У него была своя традиция – не то чтобы медитация, нет, он сам терпеть не мог это слово, слишком пафосное, слишком чужое. Скорее просто привычка. Он мог прикрыть глаза где угодно: в комнате отдыха на подстанции, продавив спиной старый диван; в автобусе по дороге домой, когда удавалось урвать место у окна; в парке на лавке, даже дома на расшатанном кухонном стуле, не замечая свиста чайника. Пять-семь минут – иногда десять, если никто не дёргал, – он садился поудобнее, расправлял плечи, которые вечно были зажаты, и закрывал глаза. Дыхание само собой становилось глубже, диафрагма опускалась, и где-то на третьем выдохе он чувствовал, как отпускает грудину – будто кто-то аккуратно отстёгивает тугие пуговицы. Тогда он начинал «убирать»: прогонял всё, что налипло за смену – лица больных, голоса диспетчеров, запах бензина и дезинфектора. Он рисовал на внутренней стороне век чёрную, глубокую, бархатную пустоту. Мушки, пятна, остаточные изображения от яркого света. всё это он растворял в ней, будто сдувал пыль с тёмного стекла. Казалось, он мог бы сидеть так часами, но будильник в голове срабатывал чётко – через пять, максимум семь или десять минут. Игнат открывал глаза, моргал, возвращая миру резкость, и снова был готов к вызову, на который его дёргал противный голос тётки из диспетчерской.

Ознобин и в этот раз прикрыл глаза, привычно начиная проваливаться в черноту, но вместо пустоты наткнулся на какое-то дёрганое, рваное движение. Ординаторская в шесть утра была почти пустая – все на вызовах, только один врач, кажется, из детской бригады спал на животе на дальнем топчане, уткнувшись носом в сгиб локтя, да где-то в конце коридора кто-то гремел посудой. Обычно сотрудники, заходя в комнату отдыха, не обращали на него внимания – привыкли к его «пятиминуткам» и проходили мимо, не трогая.

Но движение на внутренней стороне век приближалось. Оно не имело формы – просто комок какой-то возни, который подбирался всё ближе. Ему показалось, что оно остановилось прямо перед ним, вплотную, у самого лица, и смотрит. Неужели кто-то из сотрудников решил всё же похохмить?

Он открыл глаза. Никого.

В комнате отдыха была всё та же тишина, продавленный диван, пятна на линолеуме, полированный залапанный пальцами шкаф со скоропомощной формой, а «бригадир» педиатрической бригады всё так же спал, посапывая в локоть. Ознобин потёр глаза – сухо, мерзко, веки будто скрипели, как несмазанные дверные петли, – провёл ладонью по лицу. Он снова закрыл глаза, нащупал знакомую черноту и стал осторожно разгонять остаточные блики, ощущая холодный, липкий осадок из-за нарушенного процесса погружения…

* * *

– Игнат Владимирович, а ты, гляжу, опять задремал? Вот, взял нам поклевать, пока возможность есть. Двадцать минут дали на обед.

Доктор Ознобин открыл глаза в машине скорой и сразу обратил внимание на то, как за окном кабины клубился плотный туман – такой, что фонарные столбы угадывались только по оранжевым разводам в позднем осеннем, рано темнеющем небе. Из молочной пелены выплыла встречная машина – медленно, будто нехотя, с приглушёнными фарами. Где-то вдали, у облепленного туманом светофора, маячили два-три человеческих силуэта, издалека казавшиеся сгорбленными, торопливыми, которые, перейдя дорогу, через секунду растворялись в белой взвеси. Город будто приболел и лежал в тихой дремоте, изредка переворачиваясь на другой бок.

Игнат потёр виски. Головокружение было лёгким, плывущим – будто только что слез с карусели. Он зевнул широко, по-собачьи, до хруста в челюсти. На часах уже четыре часа дня, на ногах с шести утра. Вызовы перемешались в сплошную, пёструю, плохо различимую по времени кашу: вот девушка с приступом паники в торговом центре, вот мужик, который подавился зубным протезом в столовой, вот старуха с переломом бедра, подросток с потерей сознания в школьном туалете, дворник с оторванным пальцем, который хранил его в холодильнике трое суток в надежде, что его пришьют, беременная с ложными схватками, которая орала на всю квартиру, что у неё «выпадает ребёнок», а потом выяснилось, что это просто колики. Потом вызов в элитную новостройку к мужику в костюме «Бриони», который лежал на ковре и требовал капельницу после того, как съел три порции роллов, потому что «испугался, что отравили конкуренты». Но из-за плотного графика поди разбери, когда это всё было. Кто был первым, кто вторым? А может, это вообще было вчера? Позавчера? Или на прошлой неделе?

Картинки накладывались одна на другую: лицо девушки с паникой наплывало на морщинистую физиономию дворника с оторванным пальцем, мужик в «Бриони» переругивался с беременной с ложными схватками, а где-то между ними маячила старуха с переломом, которую нашли в ванной. он снова попытался распутать, когда что было, в каком порядке, но вчерашние вызовы намертво склеились с позавчерашними, а те, в свою очередь, с какими-то совсем древними, из прошлой зимы.

– Слушай, так пусто на улице… – сказал Игнат, протирая заспанные глаза.

Водитель запрыгнул в кабину, едва не разлив кофе из двух огромных бумажных стаканов, крякнул, уселся поудобнее и некоторое время просто смотрел в лобовое стекло, будто прислушиваясь к туману. Это был мужик лет пятидесяти, грузный, с тяжёлой походкой. «Столыпинские» усы и плоская вязаная фуражка с коротким козырьком делали его похожим на карикатурного грузина из «Мимино», однако резкий, грубоватый голос отставного прапорщика с едкими матерными междометиями, явно адресованными чьей-то матери, мгновенно сдувал этот добродушный советский флёр.

– Пусто, говоришь? – Водитель хмыкнул и кивнул куда-то в сторону тумана. – А оно и правильно. Интернет сегодня с утра отрубили. Ни мобильного нет, ни на проводе. Говорят, учения какие-то. Ну и народ, ясное дело, без интернета – как без рук. Немощные! Сидят по домам, в телефоны свои тупятся, в ожидании «палочек», а выйти – так и нечем заняться. Раньше-то, бывало, выйдешь на улицу – люди идут по делам, машины едут, жизнь кипит. А сейчас… – он махнул рукой, – сейчас без своего этого… вай-фая и шагу ступить не могут. Так что пусто – оно даже к лучшему. Здоровее будем. Меньше этой электронной чумы, а то отупели все уже от неё совсем.

Ознобин машинально потянулся к своему телефону, ткнул пальцем в экран – ни одной «палки» связи: ни интернета, ни сети.

– Да переживём, господи, – оживился водитель. – Вот раньше без этих ваших айфонов как-то жили. И ничего. Разговаривали друг с другом. В глаза смотрели! А сейчас – чуть что, сразу в телефон носом тычут. Прогресс. Онлайн! А какой же это прогресс, когда уже даже резиновых баб толком не покупают, а бабы у них в этом… В онлайне!

– Мы со станцией-то как связь держать будем? – строго спросил Игнат, всё ещё прогоняя полусонную пелену.

Водитель хмыкнул, наклонился вперёд и щёлкнул защёлкой бардачка. Тот открылся с негромким, каким-то усталым скрипом. Он достал чёрную рацию, перемотанную изолентой, с толстой антенной, похожей на телескопическую дубинку.

– Гляди! – сказал он не без гордости. – Тут не пластиковое барахло. Корпус – дюраль! Весит, правда, зараза, с килограмм, зато не дохнет в самый ответственный момент! Антенну видишь? – Сам, между прочим, припаивал. То, что изолента на ней, ты не морщись. Это я её с верстака случайно уронил в гараже. Но она же работает, понимаешь, в отличие от ваших кирпичей?!

Ознобин машинально из вежливости кивнул, а водитель с прежней гордостью продолжил:

– не то что ваши айфоны. – чихнул, и экран треснул. Я вон в скоропомощном гараже радиорубку установил, сам собрал, сам настроил. И мужикам нашим раздал такие же – у кого руки из нужного места растут, те собрали, у кого нет – я помог. Нам если связаться надо – всё под рукой. Клич дал, и поехали на рыбалку, или в баню, или ещё куда. Нормальной мужской компанией. А так всё равно на работе каждый день видимся, чего там по телефонам-то трепаться?

Водитель отхлебнул кофе, и продолжил уже с раздражённой злостью:

– а эти ваши айфоны – насквозь слушают всё. Америкосы! У них там каждый чип, каждая кнопка – всё под колпаком! Я своим говорю: хотите что-то по делу обсудить – разговаривайте живьём! – постучал костяшками по панели водитель, – а не через эту цифровую помойку. А если дел нет никаких, то и трепаться нечего!

Рация в руке водителя вдруг прохрипела, сквозь белый шум пробился женский голос диспетчера. Слова рассыпались сквозь помехи на отдельные слоги, но всё же сложились: «Женщина… 45 лет… Повышенная температура… Сообщает об опасной инфекции. Радищева, 34, кв. 12».

Игнат наморщил лоб, ведь голос показался ему совершенно незнакомым – не из тех, кого он слышал годами на подстанции. Он достал планшет, ткнул пальцем в экран, но тот остался тёмным и безжизненным, выдавая отражение его собственного усталого лица. Он постучал по корпусу костяшкой, будто это могло помочь вернуть связь.

– Ну вот! – кивнул на рацию водитель, ухмыляясь. – Инфекция, говорит, опасная.

Ознобин хмыкнул, сунув бесполезный кусок пластика обратно в бардачок. Опасная инфекция… он уже нарисовал в голове картину: великовозрастная тётка в халате, с градусником под мышкой и температурой 37,1, которая уже обзвонила всех родственников с просьбой вызвать священника и нотариуса.

– Поехали. – скомандовал Игнат.

Водитель кивнул, воткнул передачу, и скорая, мягко урча, вырулила со двора в белую муть. По дороге изредка навстречу выплывали машины с притушенными фарами, почти бесшумно шелестевшие шинами по трассе. Город за окном горел кое-как: редкие жёлтые квадраты окон, одинокий неоновый крест аптеки, силуэты на остановках – сгорбленные, лениво передвигающиеся в тумане.

Машина остановилась у девятиэтажки, которая даже сквозь туман выглядела мрачно – панельная, некрашеная, с тёмными провалами окон. Кое-где горел свет, но тускло. Ознобин выбрался из машины и спрыгнул прямо в лужу, образовавшуюся в трещине на асфальте. Досадно сплюнув, он шагнул к подъезду.

Лифт не работал. Игнат привычно вздохнул и начал подъём по лестнице – и так до третьего этажа, пока не показалась нужная дверь, обитая старым дерматином, с облупившимся номером «12». Он перевёл дыхание и нажал на звонок, но тут же вдруг увидел, что дверь в квартиру была приоткрыта.

Доктор Ознобин осторожно нажал на ручку и потянул на себя, заглядывая в проём, но тут же одёрнул голову из-за истошного крика:

– Бахилы наденьте!!!

– не положено. – твёрдо ответил он. – Нарушение техники безопасности!

– Тогда не пущу! – вахтёрско-кабаньи интонации ударили доктору в лицо.

Он распахнул дверь пошире – перед ним открылась неглубокая прихожая. Одна квартира была просторная, но пустая и заваленная пакетами с какими-то бирками. Ни картин на стенах, ни телевизора в углу, да и вообще никакого другого «жилого» признака – только голая, стерильная пустота, будто в эту квартиру ещё не заехали первые жильцы. В правом углу, возле самой стены, стояла лампа, от которой на фоне мутного света исходило фиолетовое свечение. Игнат сразу же определил по озонисто-аптечному запаху, что лампа эта – кварцевая.

Перед ним на свежевымытый, в водных разводах пол из дверей туалета шагнул силуэт. Шурша ногами, обмотанными чёрными пакетами, перед Ознобиным явилась полная женщина, туго обтянутая в защитный костюм-комбинезон. Запотевшие стёкла очков плотно прилегали к лицу, а респиратор едва выдерживал напор объёмной физиономии. Он придавал голосу особый оттенок – что-то среднее между мегафоном и той самой водительской рацией.

– Значит так, доктор! – Ковалёва почти торжественно шагнула ближе. – Вы мне тут только не говорите про ОРВИ. Я вам не дура какая-нибудь. Инфекция. Опаснейшая. Я уже два месяца хожу, стучу во все двери – в санэпидемстанцию звонила, в мэрию писала, к главному санитарному врачу на приём записывалась. А они? Отписки! Сказки про грипп! А это, я вам скажу, биооружие. Они его по всему городу распыляют – через вентиляцию, через воду, я точно знаю. Вы должны срочно, слышите? Срочно! Сообщить в министерство обороны, чтобы оцепление выставили, квартал на замок, и всех – поголовно – вакцинировать!

Она запнулась от бушующего праведного гнева, сглотнула шумно, с каким-то булькающим звуком, будто в горле у неё застрял ком из той самой инфекции, про которую она говорила.

– Я сама уже три укола сделала. А они, гады, молчат. Потому что заказ! Им же наплевать, сколько народу ляжет. Вы понимаете? Вы-то хоть понимаете, доктор? Пока не поздно! Пока больницы не завалены! А то будет как в том году – только тогда трупы в рефрижераторах возили, а теперь уже и рефрижераторов не хватит. Оцепить! Немедленно! И вакцинировать всех – от младенцев до пенсионеров. А кто откажется – пусть подпишет, что сам себя убил. Я требую!

Ознобин прыснул смешком, но, что называется, про себя, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул. Он сам ещё не понял, кто перед ним: будущая жертва карательной психиатрии или человеку действительно нужно вызывать психбригаду.

Доктор аккуратно поставил на пол ящик с медикаментами.

– Простите, как вас зовут?

– Ирина Фёдоровна Ковалёва! – отчеканила женщина.

– Ирина Фёдоровна, – вздохнул он, – смотрите сами. у меня чего есть? Перчатки – раз, маска – два. И всё. Больше нам на работе не выдают, пока, как говорится, петух жареный в одно место не клюнет. Вы уж позвольте, я вас здесь, на пороге, быстренько осмотрю. Мне для начальства бумагу оформлять, а врать в неё не хочется – совесть, знаете, ещё не до конца мне вывели. Я всё-таки патриот. Давайте хоть температуру померим, а дальше я сам ваше сообщение куда надо направлю. – он ткнул пальцем вверх, мол, вышестоящие инстанции, сами понимаете. Говорил уверенно, спокойно, без напускного заигрывания.

– Значит так, доктор, температуру я уже сама померила: тридцать восемь, бывает и выше, потому что вирусная нагрузка в нашем доме огромная. Жильцы абсолютно безответственные, я к каждому ходила, в каждую дверь стучала, говорила, что нужно вакцинироваться, но меня не слушают, представляете! Я сама уже три вакцины поставила, личным примером показываю!

– И что же, поставили три вакцины – и всё равно болеете? – вырвалось у Игната раньше, чем он успел подумать.

Он тут же мысленно дал себе подзатыльник, но в наступившей тишине разглядел сквозь тающий налёт на запотевших стёклах пациентки два зрачка – острых, колючих, как зубчики пилы.

– Я больная! – сказала Ковалёва, и голос у неё вдруг сломался, потерял ту металлическую уверенность, что была минуту назад. Теперь он с трудом пробивался из-под респиратора – глухо, сипло, почти жалобно. – У меня инфекция. у меня даже эта… как её… – она замялась, пошевелила пальцами у виска, будто выуживала слово из тумана, – низкая сатурналия…

– Сатурация. – поправил тихо Ознобин, опасаясь, что его вот-вот выдадут дрожащие от напряжения скулы.

Он внимательнее присмотрелся к Ковалёвой, которую со всех сторон обливал этот бледно-фиолетовый свет кварцевой лампы. В её свечении защитный костюм казался ещё более чужим и нелепым. Костюм наверняка надёжно скрывал её от несуществующей инфекции, но комбинезон трещал по швам, туго обтягивая колоссально объёмные бёдра и грудь, а респиратор едва налезал на широкое, заплывшее жиром лицо. Она была не просто полной – она была огромной!.

Это было ожирение, которое уже перешагнуло ту грань, за которой начинается не жизнь, а медленное, мучительное умирание для пациента и такая же мучительная работа для врачей, к которым, не дай бог, такие, как она, попадут на операционный стол. Игнат вспомнил, как в студенчестве ухаживал за такими же: возил на кресле-каталке на обследования, буквально на пределе сил толкая перед собой расплывшуюся от отёков очередную «корвалоловую медузу» из отделения эндокринологии со стёртыми суставами, атрофированными мышцами и вечными, гниющими пролежнями. Ковалёва была уже на той самой грани, просто пока ещё держалась на ногах и даже умудрялась бегать по этажам к соседям, а её крупнопузырчатые хрипы слышались без фонендоскопа – тяжёлые, громкие, влажные.

Он смотрел на неё и понимал: никакая инфекция эту тушу точно не возьмёт. Инфаркт возьмёт, или инсульт, или тромб. А психдиспансер – дорога в один конец. Там её сердечную и почечную недостаточность лечить не станут, просто додавят галоперидолом до тихого овоща. Её бы в терапию, обследовать, но как, если она в своём бункере с кварцевой лампой и на порог не пускает?

Надо решать вопрос о госпитализации: оставить – прыгнет в окно или снова на людей будет бросаться, затем будут разборки. Надо звонить заведующему подстанцией и решать, кто будет забирать пациентку. Игнат достал телефон, но экран по-прежнему пустой и ни одной «палки» связи. Придётся в машину возвращаться и выходить на связь через рацию. Он сунул телефон в карман и оглянулся на Ковалёву, которая всё так же стояла на пороге, подсвеченная фиолетовым, – огромная, нелепая и даже жалкая.

– Ирина Фёдоровна, – Ознобин понизил голос, оглянулся на дверь, будто за ней могли стоять чужие уши, – слушайте меня внимательно. Я вам сейчас сделаю укол. Нам на всю смену выдали всего три ампулы – спецрезерв, понимаете? Подотчётные, только для силовиков да ведомств. ФСБ, прокуратура… – он выразительно поднял бровь. – Зараза эта и правда ходит, но в Минздраве шум поднимать не хотят – боятся паники. Больницы и так забиты под завязку. Чтобы вас сейчас в самый очаг не везти, я вам прямо здесь укол сделаю. Антител на неделю хватит. Ваше сообщение я передам куда надо – в Министерство обороны.

– Вот-вот! А я говорила! – зашептала Ковалёва, подавшись вперёд. – Писала! Сотню писем отправила! И что? Сумасшедшими нас считают!

Она хотела ещё что-то добавить – он видел, как распирает её от слов, – но вдруг замолчала, только тяжело выдохнула, и вся её давящая напористость куда-то исчезла.

– Ладно, – сказала она устало. – Колите. Куда?

– В мышцу, конечно.

– В квартиру всё равно не пущу, – уже мягче, почти извиняясь, проговорила Ковалёва и, оперевшись о стену, стянула мятые хлопчатобумажные штаны. – В задницу уже некуда, исколола всю. Колите в бедро.

– Только у меня к вам просьба, – Ознобин со щелчком закрыл чемодан и назидательно поднял палец. – Об инъекции – никому. Ни слова. По соседям лишний раз не ходите, не вызывайте подозрений. Помещение проветривайте каждый день. Я сам за вами заеду, как только… всё начнётся. – он помолчал, глядя ей прямо в запотевшие стёкла. – Моя инъекция своё дело сделает, не переживайте. Сильные мира сего, сами знаете, колоть себе что попало не станут.

Ковалёва молчала, потом медленно кивнула, и зрачки её снова спрятались за белым налётом на очках.

– Я поняла вас, – прошептала она. – Спасибо, доктор.

Игнат спустился по лестнице, толкнул тяжёлую подъездную дверь и вышел на улицу. Туман за те двадцать минут стал ещё гуще и собственная скорая угадывалась только по синему маячку, который расплывался в молоке блёклым пятном. Водитель уже завёл двигатель, из выхлопной трубы валил дым. Он запрыгнул в кабину, хлопнул дверью и, не успев даже пристегнуться, сразу попросил связаться с подстанцией.

Водитель кивнул, нажал на кнопку, рация противно взвизгнула, потом прошипела белым шумом и наконец выдавила из себя скучный, безразличный голос диспетчера:

– Слушаю.

– Это Ознобин. Тут на Радищева, куда мы прибыли, нужна госпитализация, скорее всего психбригада, ну или кардиология, нужно решить!

Из динамика послышались короткие щелчки, потом голос диспетчера:

– Минуточку.

На том конце замолчали, и в наступившей тишине Игнат успел про себя отсчитать секунд двадцать, нервно барабаня пальцами по крышке чемодана, а водитель выжидающе уставился в лобовое стекло, за которым туман, казалось, начал потихоньку шевелиться. Рация снова зашипела, сквозь помехи пробился голос – короткий, безликий, как автоответчик:

– Вызов от вас приняли. За ней приедут. А пока принимайте новый адрес. Улица Волгоградская, дом пятьдесят шесть, корпус четырнадцать. Пятый этаж, квартира восемь. Мужчина, девяносто лет, боли в грудной клетке.

Водитель опустил руку с рацией и повернул голову к Игнату. Тот сидел и смотрел в лобовое стекло, затем выдохнул и пожал плечами, будто скидывал невидимый груз.

– Ну чё там, на вызове? Чего за пациентка? – заинтересованно покосился водитель на доктора.

– Да бабка… – начал Ознобин, желая было рассказать про кварцевую лампу и защитный костюм, про три вакцины и сатурацию, но на полуслове махнул рукой. – Да ну её. Шиза… Поехали.

Водитель понимающе хмыкнул, воткнул передачу, и скорая, мигнув фарами, нырнула обратно в белую муть.

Он хотел было снова немного разгрузиться, откинулся на спинку сиденья и прикрыл веки, привычно пытаясь нащупать черноту. Но едва начал разгонять в ней остаточные блики, как нечто плохо оформленное, тёмное снова подступило к его глазам. После этого доктор внезапно почувствовал едва разборчивый шум в ушах, напоминавший хруст стекла и металлический скрежет, который принёс под нос резкий запах бензина. Игнат открыл глаза, и всё это сразу же исчезло.

Машина остановилась в безлюдном дворе, больше похожем на пустырь. Ни скамеек, ни качелей – только битое стекло хрустело под колёсами да ржавая арматура торчала из потрескавшегося асфальта. у мусорных баков, перевёрнутых набок, копошилась облезлая собака. Она хищно обернулась на Ознобина, который отвлёк её хлопком двери, посмотрела на него тусклыми, злыми глазами, но тут же отвернулась и побрела прочь, волоча заднюю лапу. Он поёжился от тумана, который холодной колючкой забрался под воротник, и пошёл к подъезду. Лифт не работал и здесь, поэтому пришлось топать пешком на пятый этаж, перешагивая через окурки и лужи.

Игнат бывал на таких адресах не раз и каждый раз думал одно и то же: как люди до такого докатываются? Запах ударил ещё на лестничной клетке – тяжёлый, сладковато-гнилостный, замешанный на моче, перегаре и чём-то ещё кислом.

Дверь открылась после нажатия на звонок, и вместе с плотной, почти осязаемой волной этой вони навстречу вывалился мужик со свалявшейся бородой, в дырявом засаленном свитере и спортивных шортах. Глаза были маленькие, заплывшие, с красными прожилками и смотрели на доктора с абсолютно тупой снисходительностью, свойственной для таких, с позволения сказать, «социальных» слоёв.

– О… А мы вас ждали… – едва ворочая языком, пробормотал он, и изо рта пахнуло перегаром пополам с чем-то кислым, как из открытой летней помойки.

Дёрганым от очевидной алкогольной нейропатии, почти торжественным жестом «вызыванец», представившийся Федей, пригласил доктора внутрь. Ознобин шагнул через порог, и тут же под его подошвой что-то хрустнуло. Он опустил глаза – это была пластиковая крышка от розетки. Казалось, будто в квартиру хлынул прилив какой-то индийской реки. Пустые бутылки – водочные, пивные и ещё какие-то валялись вперемешку с окурками, рваными пакетами, клубками проводов, консервными банками, в которых копошились тараканы. Слой этого хлама не давал линолеуму ни единого шанса показаться на глаза. В углу, под грудой тряпок на продавленном матрасе, кто-то тяжело храпел – сипло, с присвистом, как загнанная лошадь.

Федя, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, направился к матрасу, перешагивая через бутылки. Затем споткнулся о пустую коробку, выругался матерно, но всё же дошёл.

– Танька, слышь! – он с размаху шлёпнул по заднице свою этиловую компаньоншу. – Доктор приехал! Проснись!

Из-под ветоши прохрипел прокуренный, злой женский голос:

– Уйди, нахер!

Танька ещё глубже зарылась в тряпьё, отворачиваясь к стене, и только голая ляжка осталась снаружи, неприкрытая дырявым одеялом.