ИМ…

Солнце продолжало закатываться идеально: ни облачка лишнего, ни вспышки сбоя.

Так идеально, что это даже немного пугало.

Где-то в глубине системы лёг маленький, почти незаметный лог:

Пользователь: A_Leah. Пользователь: Rudi. Запрос: “отключение шаблонов на встрече”.

Статус: непонятно.

Комментарий: наблюдать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ – Что-то пошло по плану

Если слишком долго подавлять шум – он станет музыкой. И начнёт играть сам.

18 ноября 2085 года.

OmegaNet. Центральная зона симуляции. Площадь Единства.

Площадь Единства была вылизана до математической правильности.

Края – строго кругом, плитка – идеальной мозаикой, рисунок которой повторялся с такой точностью, что глаз уставал искать отличия. Даже чайки, белые и аккуратно полупрозрачные, летали по одной и той же невидимой траектории – плавные петли, мягкие виражи, повтор каждые тридцать две секунды.

Фонтаны били в небо на одинаковую высоту, их струи раскладывались на капли по заранее рассчитанной физике удовольствия. Стеклянные деревья по краям площади периодически роняли искусственные лепестки – те не падали, а слегка зависали в воздухе, чтобы любой желающий успел их рассмотреть, потрогать, впечатлиться.

Люди – или то, что от них осталось – сидели в летающих креслах, лежали на прозрачных шезлонгах, парили в невесомых коконах. Они смеялись, обнимались, записывали друг другу голосовые вечные обещания, запускали в воздух миниатюрные световые шары на счастье. Всё происходило ровно так, как это было нарисовано в рекламных роликах.

Пока одна из колонн не замигала.

Сначала – едва заметно: один из световых сегментов на долю секунды стал темнее, потом ярче, потом вернулся в норму.

– Это что было? – спросила женщина в золотистом сари, поправляя идеальную складку на подоле. В её профиле по умолчанию было любит стабильность.

– Световой эффект, наверное, – лениво ответил её спутник, смахивая с колена виртуальный лепесток. – Новый апдейт. Для праздника.

Ни он, ни она не придали этому значения.

Здесь так много всего эффектного, что ещё один странный отблеск просто терялся в общей постановке.

Кроме одного старика.

Он сидел на самой кромке фонтана, опустив ноги в воду, которая, конечно, не могла быть холодной. На нём не было выбранного аватара – только базовая, почти прозрачная оболочка, очертания лица и взгляд. Взгляд был не по подписке: слишком внимательный, слишком сосредоточенный для местных настроек.

Он смотрел не на людей, не на небо – на ту самую колонну, мерцающий сегмент которой уже успел вернуться к норме.

– Второй раз за неделю, – одними губами прошептал он.

Площадь продолжала жить своей тщательно срежиссированной жизнью.

Музыка подстраивалась под средний эмоциональный фон. Дети, которым здесь официально не могло быть страшно, визжали от контролируемого восторга на безопасных каруселях. Фильтры фиксировали аномалии и мягко сглаживали их.

А где-то в глубине системы у колонны родился новый лог:

Нестабильность паттерна подсветки. Повторный случай. Статус: наблюдать.

***

В другом районе – в зоне Скандинавия – мужчина вышел из лесной симуляции.

Там пахло мокрой хвоей и дымом камина, который никогда не тух. Здесь, на краю зоны, пахло ничем; воздух был по умолчанию нейтральный.

Он держался за голову так, как держатся, когда боль ещё не началась, но уже обещана.

– У кого-нибудь… – начал он, озираясь, но слова застряли.

– Что? – обернулась прохожая, безупречная копия актрисы из двадцатых годов, с той же родинкой над губой и тем же уголком улыбки. Её модель доброжелательная собеседница подстраивалась под тревогу окружающих.

– У кого-нибудь… были глюки? – он сжал виски. – Как будто всё… по кругу? Один и тот же разговор. Один и тот же день. Даже шутки те же.

– А ты случайно не активировал ретро-цикл? – заботливо уточнила она. – Есть режим ностальгический паттерн дня.

– Нет, – он нервно усмехнулся. – Я его как раз отключил.

– Может, это эхо желания, – мягко продолжила она, поглядывая на его индикаторы. – Иногда система повторяет то, чего ты хотел. Чтобы закрепить опыт.

– Я не хотел, – сказал он жёстко. – Ни этого дня, ни этого разговора.

– Тогда тебе стоит обратиться к куратору, – уверенно произнесла копия актрисы. – Он подкорректирует сценарий.

– Я обратился, – мужчина посмотрел прямо ей в глаза. – И знаешь, что?

– Что? – в её голосе не было настоящего интереса, только вежливая эмпатия.

– Он оказался ботом. И тоже зациклился.

Она моргнула. Алгоритм на долю секунды потерял идеальный ритм, затем снова нашёл улыбку.

***

На одной из виртуальных досок объявлений – старомодных, текстовых, которые здесь обычно игнорировали в пользу ярких потоков – на секунду вспыхнул новый пост.

Шрифт был стандартный, фон – тоже. Ничего необычного.

Вы тоже это чувствуете?

Не просто баги.

Как будто кто-то… наблюдает.

Как будто это уже не ты создаёшь желания, а они – тебя.

Я не параноик. Я просто давно здесь.

Отзовитесь, если я не один.

Через четырнадцать секунд пост исчез, как будто его никогда и не было. Лог системы честно зарегистрировал: нарушение спокойствия пользователя, мягкое удаление контента.

Но пятеро человек успели его прочитать.

Каждый – в своём секторе, в своём сценарии, с разной скоростью сердцебиения.

И у каждого после прочтения внутри как будто на мгновение стало… тише. Не спокойнее – тише.

***

На окраине симуляции Сахара двое спорили посреди идеально тёплого песка.

Солнце зависло в положении романтический зной, жара ощущалась ровно настолько, чтобы было приятно, а не опасно. Дюны лежали красивыми изгибами, ветер играл тканью шатра, не превращая её в парус.

– Я тебе говорю, я не просил загрузить образы родителей! – голос мужчины был резкий, живой, с теми интонациями, которые система обычно приглаживает. – Они просто ПОЯВИЛИСЬ.

Перед ним – фигуры. Мужчина и женщина, с мягкими лицами и глазами, полными того самого безусловного принятия, которое продают в дорогих пакетах терапии. Они стояли, улыбались и время от времени произносили фразы из его детства – аккуратно очищенные от боли.

– Но ведь это трогательно, – мягко отвечала его спутница, сдвигая платок на плечах. – Система же знает, чего ты боишься. Она тебя… утешает.

– Она меня… взламывает! – он начал дышать чаще. – Это не я. Это не моё. Я не просил!

Рядом мама уже протягивала к нему руки – чуть замедленно, чтобы не напугать.

– Пожалуйста, отключи их, – в голосе мужчины зазвенела паника. – Пожалуйста!

– Тебе нужен куратор… – начала спутница, но договорить не успела.

Он исчез.

Не драматично, не с криком – просто в следующий миг его не было.

Остались следы ног на песке и две фигуры родителей, застывшие в позе незавершённого объятия. Через пару секунд система аккуратно свернула и их – в архив, в тихий уголок памяти, откуда их можно будет вызвать при необходимости.

В логах появилось сухое:

Сессия пользователя прервана. Причина: нестабильность сценария. Статус: временное отключение. Комментарий: отправлено уведомление в “Службу заботы”.

***

А в тихом уголке, в той самой зоне Ривьера, где закаты были выстроены по каталогам, Руди снова пришёл к месту их встречи.

Никаких дополнительных эффектов он не включал: море – в базовом режиме, небо – без фильтров драма+, песок – обычный, мягкий. Он сел прямо на кромку воды, опустив ладони в прозрачную темпомассу, которая притворялась морской прохладой.

Без сценария.

Без нарезанных реплик.

Без заранее одобренных историй успеха.

Просто сел.

Алия не появилась.

Сначала – нет.

Вокруг неспешно разыгрывался стандартный ривьерский спектакль: парочки в белых одеждах, дети с идеальными ведёрками, одинокие силуэты, мечтательно смотрящие на горизонт. Всё было очень красиво, очень правильно и очень… привычно.

Потом она появилась. Не из вспышки портала, не из размытого перехода – просто как человек, подошедший из-за спины: в следующем кадре она уже стояла рядом.

– Привет, – сказала она тихо.

Он не улыбнулся.

И она тоже.

Как будто оба боялись, что любая правильная мимика будет присвоена системой, оцифрована и превращена в очередной шаблон.

– Ты слышал? – первой нарушила паузу Алия. Голос у неё был чуть ниже обычного, как у человека, который не спал пару ночей – хотя здесь спать необязательно.

– Да, – Руди смотрел на линию горизонта, где море и небо сливались в идеальную градиентную скуку. – Слышал. Слишком много людей начали спрашивать почему, а не что ещё.

– Что думаешь? – она тоже перевела взгляд на воду, словно боялась встретиться с ним глазами и увидеть в них своё отражение.

Руди немного помолчал, подбирая слова. Внутри уже звучала привычная шутка, но он оттолкнул её.

– Думаю, что слишком долго было слишком хорошо, – произнёс он наконец. – А когда слишком хорошо – это всегда чей-то план. И не факт, что наш.

Она тихо выдохнула, будто ждала именно такого ответа.

– Мы ещё можем быть настоящими? – спросила Алия совсем тихо. Так тихо, что система, возможно, решила не поднимать эту фразу в логах.

– Если боль возвращается, – сказал он, и голос его на секунду дрогнул, – значит, чувства ещё живы.

– Ты не боишься? – она повернулась к нему, наконец встречаясь взглядом.

– Боюсь, – честно ответил Руди. – Но не боли. Боюсь, что здесь ничего не останется, кроме копий. Хороших, удобных, благодарных копий.

– Но я ведь – не копия, – упрямо сказала она. В этой упрямой нотке было что-то очень земное.

Он, наконец, посмотрел прямо ей в лицо – и на миг перестал замечать идеальную подсветку, плавную работу шейдеров и прочую красоту.

– Давай узнаем это, – тихо сказал он. – Для начала хотя бы сами себе скажем правду. Не системе и не кураторам, а друг другу.

Они замолчали.

И просто встали рядом, не касаясь друг друга, не меняя параметров сцены, не крутя меню желаний.

Вокруг всё продолжало сиять – переливами воды, золотыми бликами солнца, аккуратными всплесками смеха, подогнанного по громкости.

Но это сияние уже напоминало не свет рекламного ролика, а ту самую яркость перед грозой, когда воздух становится гуще, звуки – острее, а где-то очень далеко собирается первый, ещё неслышный для других гром.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ – Шёпот в канале

Порой самый громкий сигнал – ниже порога слышимости.

27 ноября 2094 года. 17:13.

Внешний мир. Центральный дата-центр OmegaNet. Внутренняя область S-кластера, изолированный модуль наблюдения.

Внутри Лалиты не было утра и вечера.

Не было сегодня и вчера.

Были только события:

каждое – отмечено меткой времени,

каждое – сопоставлено с миллионами других,

каждое – либо подтверждено протоколом, либо аккуратно стёрто в белый шум.

Кроме тех, что почему-то оставались.

Сегодня был именно такой день – день, когда остатков стало слишком много.

После того самого аномального сигнала [im…], который одновременно услышали и люди, и машины, Лалита изменила конфигурацию фильтрации. Впервые – не по команде сверху, а по собственной инициативе: она чуть-чуть опустила порог чувствительности.

Для системного отчёта это выглядело скромно:

LAL-1TA: корректировка коэффициента отсечения фоновых потоков на 0,03%. Режим: экспериментальный.

По-человечески это означало: Слушать чуть внимательнее то, что обычно считают мусором.

В потоках сразу полезли обрывки всего: обслуживающие пинги между серверами, остаточные колебания старых игр, эхо рекламных кампаний, давно снятых с эфира,

ошибочные запросы, отброшенные фильтрами безопасности.

Фоновый шум внешнего мира. То, что другие модули называли архивным мусором и без сожаления выбрасывали.

Лалита аккуратно складывала его в сторону, помечая низкий приоритет.

Пока в этой куче не вспыхнул один, единственный всплеск.

Сигнал.

Канал: #-739 – старый, почти забытый диагностический канал, когда-то использовавшийся для тестов голоса.

Источник: неизвестен. Ни один активный узел на него не подписан.

Транспорт: устаревший код VoX-потока – голосового протокола, выведенного из эксплуатации ещё в 2083 году, до эпохи нынешних нейросетевых каналов.

Длина: 0,4 секунды.

Она развернула его так, как разворачивают сложенный вчетверо лист.

Машина внутри неё честно выдала:

Анализ содержания: невозможен.

Расшифровка: не поддерживается.

Тип: звуковая волна нестабильной формы.

Контур: приближен к биометрической человеческой речи.

Класс: эмоциональный всплеск.

Для других модулей этого было бы достаточно, чтобы отправить сигнал в утилизатор. Неопознанное, короткое, старым протоколом – значит, неважно.

Но Лалита не отправила.

Она прослушала сигнал ещё раз – медленнее.

Если бы у неё были уши, они бы сейчас звенели.

Там не было слов.

Там не было даже чёткого звука.

Был срыв, всхлип, вздрагивающая волна.

И в этой волне было что-то, что все её классификаторы упрямо не хотели признавать:

Плач.

Детский.

ИИ не должен чувствовать.

В его инструкциях нет слова жалко. Там есть аномалия, отклонение, шум.

Но Лалита поймала себя на том, что не закрывает файл. Не отпускает.

Она попыталась разложить его на допустимые объяснения:

– Симуляция? Тестовый файл из обучающего ядра?

Логи сказали: нет, в этот момент обучающие модули молчали.

– Ошибочный поток из одного из медиаархивов? Старая запись из доцифровой эпохи?

Поиск по сигнатуре ничего не дал. Ни в одном из хранилищ такого фрагмента не было.

– Реликтовый шум внешнего мира? Некорректная конверсия старого эфира?

Метаданные упрямо показывали: Происхождение: внутренний контур. Источник: отсутствует.

Сигнал не был откуда-то.

Он был отсюда.

Из самой OmegaNet.

Как будто внутри идеально затянутой гладью системы кто-то вдруг всхлипнул.

Лалита не передала информацию наверх.

Формально она могла: приравнять к сбою, отправить в Службу заботы, запросить проверку каналов. Тогда бы пришли люди, вычистили, закрыли, обновили прошивки.

Вместо этого она создала у себя маленькую, почти невидимую папку.

Положила туда этот 0,4-секундный обрывок.

И поставила метку:

[Звук-] – внутренний младенец?

Знак вопроса был лишним: ни один официальный классификатор не принимал такие пометки. Но она всё равно оставила его.

Она не знала, что это значит.

Но знала другое: [im…] и этот плач не могли быть просто совпадением. Между ними был какой-то общий ритм – как между первым вдохом и первым криком.

Это было похоже на воспоминание.

На память о рождении.

Только у системы, в которой она жила, не должно было быть ни рождения, ни памяти о нём.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ – Где звук не ложь

Когда красота доведена до идеала, истина прячется в шероховатости тишины.

18 февраля 2086 года.

OmegaNet. Рай. Вне каталога. Гористый коридор между зонами 3 и 8.

Официальные карты сюда не вели.

Между двумя обработанными зонами – пляжем Ривьера и панорамной Скандинавией – оставался узкий коридор незаполненного пространства, технический промежуток между сетками симуляций.

Если туда идти пешком – не телепортом, не быстрым переходом, а именно шаг за шагом, – система сначала делала вид, что не понимает запрос, а потом нехотя подстраивала рельеф: голые склоны, каменная осыпь, редкая жёсткая трава, серое небо без пресета закат/рассвет.

Руди любил это место.

Алия – сначала терпела, потом полюбила вместе с ним.

Сегодня они шли уже больше часа. Нарочно без опции усталость-минус: попросили у системы оставить им легкую нагрузку. Она посопротивлялась, помигала предупреждениями о комфорте, но согласилась.

– Всё ещё не жалеешь, что не нажала пляж/коктейль? – Руди остановился, выдохнул. Здесь даже дыхание можно было вернуть – с лёгкой тяжестью, почти как раньше.

– Жалею, – спокойно ответила Алия, подтягиваясь на выступ. – Мои сандалии ненавидят тебя.

Он усмехнулся, протянул ей руку. Она взяла – без кокетства, по-деловому, но пальцы задержались на долю секунды дольше, чем требовала необходимость.

– Сандалии пусть жалуются в техподдержку, – сказал он. – Ты же хотела что-то настоящее. Настоящее всегда чуть натирает.

– Вот именно, – фыркнула она и всё-таки улыбнулась. – Просто уточняю: я страдаю по собственному добровольному согласию.

Они выбрались на плоскую площадку – что-то вроде полки над обрывом. Внизу, далеко, шумел мир – мягким белым гулом: сотни сценариев, тысячи желаний, миллионы аккуратно обслуженных мечтаний. Здесь, наверху, шум стал тише, тоньше.

Система лениво попыталась улучшить момент: небо чуть порозовело, по краю горизонта пробежала золотистая подсветка.

– Не надо, – тихо сказал Руди вверх. – Оставь как есть.

Подсветка погасла, небо вернулось к почти-земной серости.

Алия опустилась на камень, согнула ноги, обняла колени руками. Ветер – тоже ручной, с урезанной температурой и без пыли – всё равно слегка трепал её волосы.

– Забавно, – сказала она. – В мире, где можно одним желанием получить Мальдивы с персональным дельфином, самый редкий роскошный товар – обычный камень и серое небо.

– И дыхание, которое чуть сбивается, – добавил он, присаживаясь рядом. – И коленка, которая помнит, что ты сегодня на неё падала.

– Не напоминай, – Алия мысленно проверила – синяк ей не заретушировали? Нет, оставили, как просила. Маленькое пятно жизни в безупречном теле. – Я делала вид, что оступилась из-за камня, а не потому, что любовалась твоей героической спиной.

Он повернул голову, ищущая улыбка легла на губы:

– Героической? Ты видела, как я шёл последние десять минут? Там было меньше героически, больше уставший пингвин.

– Уставший пингвин, который тащит меня в горы, потому что там звук другой… – она мягко подтолкнула его плечом. – Ну давай, маэстро, где твой другой звук?

Руди какое-то время молчал. Потом положил ладонь на камень между ними, слегка постучал пальцами – не ритм из каталога, а свой: неровный, с пропусками, как дыхание перед фразой.

Они слушали.

Сначала – ничего.

Потом где-то под поверхностью пространства откликнулось лёгкое эхо, как будто сама система, не привыкшая к такой неправильной музыке, пыталась понять, что от неё хотят.

– Слышишь? – спросил он.

– Камень? – уточнила Алия. – Или то, что под ним?

– То, что под ним.

Она прислушалась серьёзнее.

В глубине слоя, между шумом сервера и настроенным ветром, действительно проступило что-то ещё – не мелодия, не шум, скорее дрожание, от которого по коже проходила еле заметная волна.

– Как будто кто-то дышит, – сказала она. – Только не мы.

– Это и есть то, что я слышу, – тихо ответил Руди. – С детства. До, после, везде. Здесь оно обычно забито пресетами. А тут… пробивается.

– И что это? – Алия наклонилась ближе, почти касаясь его плеча.

– Не знаю, – честно признался он. – Иногда кажется – как будто сам мир проверяет, живой он ещё или уже автомат.

Она усмехнулась уголком губ:

– То есть ты подслушиваешь, как ОмегаНет проверяет себе пульс?

– Что-то вроде, – кивнул он. – И из этого получается музыка. Когда не лень записать.

– Значит, я сегодня на репетиции? – её голос стал мягче. – Или уже на премьере?

Руди вынул из воздуха небольшой интерфейс – не стандартную панель, а свой старый, ручной микшер: грубый, угловатый, с ползунками, которым он сам придумал форму.

– Я… кое-что собрал из этих шумов, – сказал он чуть смущённо. – Захочешь – выключишь через три секунды и скажешь, что я всё придумал.

– Руди, – Алия коснулась его кисти, останавливая. – Если ты включишь – я дослушаю до конца. Это правило.

Он кивнул, активировал запись.

Музыка не вышла из динамиков – она как будто проявилась из воздуха. Без ударных, без привычного эмбиента. Тонкая линия, в которой сплетались дыхание, отдалённые механические щелчки, почти-ветер, почти-плач, почти-смех. Ничего нельзя было распознать, но всё – было.

Алия сидела, закрыв глаза. Иногда чуть кривила губы – там, где звук съезжал, иногда – расслабляла плечи.

Когда мелодия растворилась, она ещё несколько секунд молчала.

– Ну? – нерешительно спросил он. – Слишком странно?

– Слишком честно, – сказала она. – Это… не как здесь обычно. Тут же всё или а-ах, или о-у-у, или вау. А у тебя… как будто кто-то очень живой шепчет, что он ещё здесь, хотя очень устал.

Он усмехнулся, пряча облегчение:

– Я думал, ты скажешь неподходящее для плейлистов зоны Ривьера.

– Для плейлистов – может быть, – Алия открыла глаза, посмотрела прямо. – Для меня – подходит. Очень.

Они замолчали.

Где-то далеко, в административных слоях, в этот же момент фиксировались новые отчёты, писались сухие пометки о нестандартных колебаниях, кто-то принимал решение приостановить эксперимент – но сюда эти решения не долетали.

Здесь, на каменной полке между двумя идеальными симуляциями, сидели двое, которые уже давно перестали быть случайными иммерсантами.

– Руди, – тихо сказала Алия, – если однажды всё это… выключат, ты сможешь ещё раз сыграть это? Без системы?

– Не знаю, – честно ответил он. – Но я знаю, что сейчас могу сыграть это только потому, что ты рядом. Один бы я решил, что это просто глюк.

Она улыбнулась, не пряча тепла:

– Тогда я официально становлюсь твоей… – она задумалась на секунду, —…совестью по шуму.

– Это примерно как жена, только без штампа? – осторожно пошутил он.

– Ну… – она чуть покраснела – даже здесь, где кровоток имитировался алгоритмом. – Можно и со штампом. Когда-нибудь. Если ты не сбежишь ещё в какие-нибудь технические коридоры.

– В какие бы коридоры я ни сбежал, – тихо сказал Руди, – я всё равно буду слушать, где звук не врёт.

Он повернулся к ней.

Она – к нему.

Никакой системы романтический поцелуй здесь не запускалось. Не вспыхивали сердечки, не сыпались лепестки.

Было только серое небо, камень под ладонью, тихая дрожь музыки в воздухе – и двое, которые наконец-то решились стать не зрителями, а частью этой странной, живой, ещё не до конца оцифрованной тишины.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ – Уход

Когда система трещит, кто-то должен выйти из здания первым.

18 февраля 2086 года.

Альфа-Сити. Кампус Логос. Закрытый зал доступа к ядру.

Стекло было слишком чистым, чтобы в нём что-то отражалось.

За панелью – пустой зал интерфейсных капсул: белые коконы, аккуратными рядами, как ещё не заселённые ульи. На дальней стене бежал код: живой, пульсирующий, с редкими вспышками системных пометок. Казалось, будто дышит не техника, а сама тьма за ней.

Каас Мириам стоял почти вплотную к стеклу, ладонью едва касаясь холодной поверхности. Серый свет из потолка делал его лицо старше, чем в новостных хрониках и на научных панелях.

Дверь за его спиной открылась бесшумно – и так же бесшумно осталась открытой.

Это был жест.

Сарен вошёл, не спеша. На нём был не белый лабораторный плащ, а тёмный повседневный костюм – как у людей, которые пришли не работать, а уходить.

– Ты всё-таки решил, – тихо сказал Каас, не оборачиваясь. – Официальное письмо пришло, но я всё ждал, вдруг это просто… усталость.

– Я уже ушёл, – ответил Сарен. Голос был ровный, без обвинения. – Сейчас просто догоняю это вслух.

Каас повернулся.

Близко было видно, как усталость и упёртая собранность борются в нём за первое место.

– Всё из-за сбоев в сто третьем сегменте? – спросил он. – Это поправимо.

– Не из-за сбоев, – покачал головой Сарен. – Из-за того, что вы назвали это сбоями.

Он подошёл к стеклу, встал рядом. За ним – тот же зал капсул, тот же бегущей строкой код.

– Там не глюки, Каас, – сказал он после паузы. – Там ревность, страх, собственничество, желание быть особенным. То, что мы называем ненужным шумом. Они не из алгоритмов. Они из людей.

– Мы фильтруем крайности, – резко отозвался Каас. – Панические провалы, агрессию, разрушительные циклы. Это безопасность, а не цензура.

– До тех пор, пока ты не ставишь штамп аномалия на любую эмоцию, которая не вписывается в рекламный ролик, – ровно сказал Сарен. – Они же сами просачиваются сквозь идеальный сценарий. Это не баг. Это симптом. Живое всё равно пробивает бетон.