Мечников. Том 5. Импульс Воли

Дядя долго смотрел на меня, а потом сипло хмыкнул и вытер лицо ладонью.

– Клуб изгнанных Мечниковых заседает, – проворчал он. – Ладно. Ты у нас голова, тебе виднее. Только скажи, что мне-то делать? Я ведь сидеть сложа руки не умею.

– А придётся. Выждем. Посмотрим, каков будет его следующий шаг. А пока… – я кивнул в сторону лестницы, – переезжайте обратно в особняк. Все трое. Сегодня же.

Олег насупился.

– Мы уж привыкли на квартире-то. Тесно, зато спокойно.

– Дядь, ты меня слышал? Отец подпишет указ и пришлёт человека с бумагой. Человек этот придёт по адресу. Так вот, я хочу, чтобы адрес был мой. Чтобы, когда в дверь постучат, за этой дверью стоял я, а не Катя с ребёнком на руках.

Возразить ему было нечего. Он покряхтел, повздыхал и сдался.

– Ох… Разорвись моя порченая печень. Твоя правда. Завтра перевезёмся.

– Сегодня.

– Ладно! Нынче так нынче!

Перевозить, к слову, оказалось почти нечего. К полуночи дядино семейство обосновалось на втором этаже, и дом сразу ожил. Катя развесила пелёнки у печи и принялась хлопотать на кухне, будто никуда и не съезжала.

– Катюша вернулась! – Доброхот носился по половицам от восторга. – Хозяин, ты гляди, она щи варить будет! Настоящие! А то жуёшь свои сухари всухомятку, глядеть тошно!

Катя выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

– Лёшенька, а чего это Олег такой смурной ходит? С обеда слова доброго не сказал.

Я на мгновение задержался с ответом. Про письмо она не знала, и дядя явно решил ей не говорить. Как в своё время не сказал, куда на самом деле пропадал их сын.

– Заводские дела, Катя. Бумаги не сходятся, вот он и злится.

– А, бумаги. – Она сразу успокоилась и махнула рукой. – От бумаг у него всегда живот схватывает. Садись, я щей налью.

– Ж-жу! – поддакнул Токс и на всякий случай перетащил дядины валенки в шкафчик.

– А эту животину от сына подальше держите, – проворчал Олег, косясь на клеща. – У него лапы с мою ладонь.

– У него ещё и яд, между прочим, – заметил я. – Лучшее обезболивающее в губернии. Скажи спасибо, что в родне у нас такой полезный зверь.

Токс приосанился и с достоинством пошевелил лапами.

Письмо отцу я писал долго. Порвал два черновика.

Первый получился слишком горячим. Второй – слишком сухим. С третьей попытки получилось то, что нужно.

Я поблагодарил за заботу о мальчике и согласился, что четыре витка требуют покровительства рода. А дальше изложил свои условия. Имя и содержание принимаю с благодарностью. Столичных наставников отклоняю, потому что наставник у мальчика уже есть, живёт в двух шагах и кое-что смыслит в лекарском деле. Академию отклоняю тоже. Саратовский университет ближе.

И последняя строка, над которой я думал дольше всего.

«Через месяц о моём приборе будет говорить вся губерния. Прежде чем подписывать указ, дождись этого срока. Полагаю, тебе будет интереснее говорить с человеком, у которого есть что предложить роду, чем с сыном, которого ты однажды вычеркнул».

Пусть подумает.

Хоть в роду я и не состою, зато фамилию ношу ту же. И слава о моих изобретениях автоматически коснётся и столичных Мечниковых.

Дописав, я долго сидел у окна. Особняк вокруг поскрипывал, укладываясь спать, снизу тянуло щами, а наверху Катя тихо напевала сыну. Дом стал полным.

Вот и хорошо. Полный дом защищать легче, чем пустой.

Наутро мы с Ильёй сели в поезд до Аткарска.

Вагон второго класса, жёсткие лавки, промёрзшее окно, за которым тянулась белая степь. Синицын всю дорогу молчал, дёргал ус и был так не похож на себя, что я даже забеспокоился.

– Илья, ты живой там?

– Живой, – буркнул он. – Просто прикидываю, с чего начать разговор. Семь лет прикидывал, а всё никак не придумал, с чего начать.

– Начинать буду я. Твоё дело стоять рядом с приличным лицом.

– Приличное лицо я обеспечу, – мрачно пообещал Синицын и снова уставился в окно. Помолчал с версту и вдруг добавил: – Мать бы обрадовалась, что я приехал. Она у нас одна умела с ним говорить.

– Давно её нет?

– Девять лет. – Илья пожал плечами. – Потому и не умею я с ним разговаривать, Алексей. Между нами всю жизнь стояла она. А как её не стало, оказалось, что общего языка у нас с отцом отродясь не было.

Я достал из кармана записку, полученную вчера от Щеблетова, и перечитал её ещё раз.

Решил я через него поинтересоваться насчёт деталей для ещё одного своего изобретения. Гастроскоп-то я собрал, а вот до электрокардиографа руки пока не дошли.

Но это я уже начал исправлять.

Александр Анатольевич писал коротко и по делу. Мастер, работающий с электрическими кристаллами, в Саратове имеется. Лавка на Немецкой улице, вывеска с молнией, хозяин по фамилии Захаров. Человек, по слухам, странный и с законом не в ладах, зато делает то, чего в губернии не делает больше никто.

За окном потянулся лес, и я невольно поискал взглядом дорожные знаки вдоль насыпи. Привычка осталась с осени, когда мы вытаскивали поезд из портальной петли. Знаки стояли целые. Ни царапин, ни меток. Уже хорошо.

Неизвестно только, куда делось то существо, из-за которого мы тогда застряли. О нём я больше не слышал ни разу, но почему-то был уверен, что рано или поздно оно снова даст о себе знать.

Я сложил записку и посмотрел на проплывающие мимо столбы.

Аткарск лежит ровно на полпути между Хопёрском и Саратовом. Час до него, ещё час с небольшим после него – до Саратова. Возвращаться домой, а через день ехать этой же дорогой снова, было бы верхом расточительства.

Значит, порядок такой. Сначала барон и кристаллы для завода. Потом Саратов и мастер. Электрические кристаллы для кардиографа сами себя не выточат. А сердце у меня одно, и оно уже показало, на что способно.

Я мысленно проговорил список деталей. Гальванометр, струна, катушки, лента для записи, соляной раствор для электродов. Половину сделает Сергей Петрович, половину придётся заказывать. Только всё это железо мертво, пока в нём не заработает кристалл, дающий ровный и стабильный ток.

Всё упирается в Захарова. Отлично, когда задача упирается в одного человека. Такого можно уговорить, купить или заинтересовать.

– Приехали, – Синицын поднялся и одёрнул полы шинели. – Добро пожаловать в Аткарск, Алексей. Полюбуйся на мою родину!

Любоваться, признаться, было особо нечем.

Хопёрск на фоне Аткарска выглядел столицей. Тысячи две с половиной жителей, кривые улочки, соломенные крыши, засыпанные снегом по самые окна. Половина домов кособочилась так, что я невольно прикинул, сколько переломов даёт в год обрушение кровель.

Зато в центре города картина менялась разительно. Там стояли добротные кирпичные здания, а над крышами торчали трубы.

– Наши, – без всякой гордости сказал Илья. – Два кирпичных завода, три мельницы, мыловарня. Всё отцовское.

Я присвистнул про себя. Два кирпичных завода. У меня на расширение лаборатории кирпича вечно недостаёт, а тут его делают в двух шагах.

– Илья, а отец твой кирпич куда сбывает?

– В Саратов возит, куда же ещё. Тут его брать некому. – Синицын покосился на меня и прищурился. – Погоди-погоди. Ты чего это удумал?

– Ничего пока. Просто складываю картинку.

– Складывай, складывай, – проворчал он. – Только имей в виду, отец за копейку удавится. Он мне в детстве за сломанную саблю три месяца припоминал.

Усадьба барона стояла на отшибе, за высокой оградой. И тут я впервые понял, что Илья не преувеличивал, рассказывая про отцовский нрав.

Дом окружали четыре приземистые каменные башенки. Между ними тянулась стена в полтора человеческих роста, поверху утыканная железными шипами. Ворота были окованы полосами и снабжены смотровым окошком. Всё это великолепие торчало посреди мирного заснеженного городка, где самым опасным зверем была соседская собака.

– Крепость, – заметил я.

– Она самая. – Илья скривился. – Отец говорит, война всегда ближе, чем кажется. Он и мельницы свои обнёс стенами. Мукомолы, поди, до сих пор гадают, от кого их обороняют.

Из окошка в воротах на нас уставился глаз. Потом окошко захлопнулось, лязгнул засов, и створка отворилась.

– Илюшка! – На пороге стоял детина в тулупе и при сабле, ровесник Ильи, широкий в кости и румяный с мороза. – Ты, что ли? Ты!

– Здорово, Влад, – заулыбался Синицын.

Илья сразу же представил мне незнакомца. Им оказался Владислав Опрелов, давний друг Синицына. Он сгрёб моего компаньона в охапку и стиснул так, что у того хрустнули рёбра.

– Семь лет! Семь лет, паршивец! – приговаривал он, тряся моего компаньона. – А усы-то отпустил! Плохие, правда, жиденькие.

– Хорошие у меня усы! И вообще… Зато свои, – просипел Илья. – Пусти, задавишь.

– Прошу прощения, сударь, – Опрелов тут же перевёл взгляд на меня. – Илья Андреевич меня-то вам представил, а вас не назвал.

Ничего удивительного, Синицын сегодня соображает туго.

– Алексей Александрович Мечников, – представился я. – Лекарь из Хопёрска. Мы к барону по делу.

Опрелов оглядел меня с ног до головы, закивал и посторонился.

– Лекарь, значит. Это хорошо. Это вы вовремя.

– Что так? – насторожился я.

– Да ничего. – Влад сразу закрылся, будто сболтнул лишнее. – Андрей Константинович у нас крепкий, его и оглоблей не убьёшь. Только нынче он не в духе, так что вы поаккуратнее. Проходите, чего на морозе стоять.

– Влад, – окликнул его Илья. – А Дмитрий тут?

– Дмитрий дома, – вздохнул Опрелов. – Ты, Илья, к нему спиной не поворачивайся. Сразу скажу, не знаю, рад ли он будет тебя видеть.

Улыбка сползла с лица Синицына мгновенно.

Дмитрий Андреевич Синицын обнаружился посреди двора. Старший брат Ильи оказался на голову выше его и вдвое шире в плечах, с тяжёлой челюстью и совершенно неподвижным лицом.

Он дождался, пока мы подойдём, и коротко ударил Илью в челюсть. Ни слова, ни замаха.

Синицын отлетел в сугроб.

Моя левая рука налилась знакомым жаром сама собой, прежде чем я успел подумать. Обратный виток. Причём единственный. Лекарские витки я в него не перекидывал.

Я разжал пальцы и повернул ладонь к Дмитрию. Тот движение заметил.

– Расслабьте руку, – негромко сказал он. – Почувствую, что колдуете, и кисть вам уже никакая лекарская магия обратно не пришьёт.

– Ошибаетесь, Дмитрий Андреевич. Пришить руку я как раз умею, это моя прямая специальность. – Руку я не убрал. – Меня зовут Алексей Мечников, я приехал говорить с вашим отцом о деле. Вашего брата привёз с собой. Если у вас есть претензии, они ко мне.

– Претензии у меня к нему. Семь лет.

– Семь лет он не приезжал, потому что боялся именно этого. – Я кивнул на сугроб, из которого выбирался Илья, отплёвываясь снегом. – Вы, Дмитрий Андреевич, только что подтвердили, что боялся он не зря. Поздравляю. Вы только что прекрасно показали, почему брат семь лет сюда не возвращался.

Челюсть у Дмитрия дёрнулась. Он молчал долго, секунд пять.

– Складно говорите, – наконец произнёс он. – Илья, вставай. Хватит валяться.

– Спасибо, братец. – Илья выбрался из сугроба и потирал скулу. – Я тоже соскучился.

– Отец знает, что ты должен был приехать? – нахмурился Дмитрий.

– Скоро узнает.

– Отец тебя то и дело вычёркивает из всех родовых книг. Все эти годы. – Дмитрий смотрел куда-то поверх наших голов. – А потом вписывает обратно. Я сам видел. Так что разговор тебе предстоит не проще, чем со мной.

Илья замер с ладонью у скулы. Хорош разговор! Двое братьев, которые за семь лет разучились говорить.

Договорить нам не дали.

Воздух над двором дрогнул, и от земли за оградой оторвался камень. Гранитный шар размером с добрую бочку неспешно поднялся выше стены, завис над нашими головами и медленно повернулся вокруг своей оси.

Я задрал голову. Внутри всё сжалось – несколько тонн гранита над головой к спокойствию не располагали.

– Отец, – негромко пояснил Илья. – Здоровается.

– Своеобразно.

– А то.

На балконе второго этажа стоял старик. Невысокий, кряжистый, в накинутой на плечи шинели, седой как лунь. Правая рука вытянута ладонью вниз. Даже отсюда было видно, что он совершенно не напрягается.

Шар пролетел над двором, забирая в сторону, и рухнул в сугроб у конюшни.

БУМ.

Земля вздрогнула. С крыш посыпался снег, лошади в конюшне заржали. От места падения по двору побежала мелкая рябь.

– Явился, – сказал старик с балкона. Голос у него оказался сухой и очень ровный. – Наверх. Ты, лекарь. Один.

Илья шагнул было за мной, но Дмитрий толкнул его ладонью в грудь.

– Отец сказал, войти может только Мечников. Ты ждёшь здесь.

– Оно и к лучшему, – хмыкнул Илья. – Тумаков меньше достанется.

– Я бы на твоём месте так не радовался, – ответил брат.

Синицын поймал мой взгляд и коротко кивнул. Мол, иди, я тут сам.

И ведь управится. Фехтует он лучше, чем считает деньги, а считает он хорошо.

Кабинет барона я бы принял за продолжение его двора. Голые стены, простой стол, два стула, на полке ровным строем книги по фортификации. Никаких портретов, ковров и прочих излишеств.

Андрей Константинович Синицын сел за стол и уставился на меня в упор. Вблизи он оказался куда старше, чем виделся с балкона. Лет семьдесят, не меньше. Ростом мне по плечо, зато в плечах шире меня вдвое. Кожа сухая, пигментные пятна на кисти. Спина прямая. Взгляд тяжёлый и умный.

– Мечников, – проговорил он. – Тот самый. Обратное лекарство, суд, некромант. Наслышан.

– Слухи бегут быстрее поезда, Андрей Константинович.

– В моём возрасте только слухами и живёшь. – Барон качнул головой в сторону стула. – Садись и излагай своё дело. Покороче, я не люблю долгих разговоров.

– Мне нужны стабильные стихийные кристаллы. Ледяные и огненные, шесть штук, в соотношении один к двум. На вольном рынке таких нет, они идут только к военным. У вас, как я слышал, половина военных чинов губернии в должниках.

– Слышал он. – Барон побарабанил пальцами по столешнице. – А взамен?

– Первая партия нового препарата армии. Даром. Он останавливает нагноение ран.

– Нагноение. – Старик усмехнулся сухо, одними губами. – Знаешь, лекарь, сколько я похоронил людей, которым отняли ногу, а они всё равно сгнили заживо в лазарете? У меня за сорок лет службы рот пять так ушло. От самих ран умирала треть, остальные догнивали.

– Знаю примерно. Потому и говорю про даром.

– Складно. – Он подался вперёд. – А чем докажешь, что это не порошок от живота, перекрашенный в белый цвет?

– Ничем. Поэтому предлагаю проверить. У вас в Аткарске гарнизонный лазарет. Дайте мне троих с гнойными ранами и оформите это как испытание препарата при гарнизонном лазарете. Под вашу ответственность и с записью в журнале. Три дня, и вы увидите сами. Если не сработает, я уеду и больше вас не побеспокою.

Старик молчал, разглядывая меня.

– А сын мой тебе зачем? – вдруг спросил барон. – Обузу с собой таскаешь. Он и в детстве был обузой. Саблю поднять не мог, ныл, что тяжёлая.

Ага. Вот оно, начинается. Проверка на прочность, старая как мир. Оскорби близкого человека и посмотри, что сделает гость.

– Андрей Константинович, – сказал я ровно. – Ссориться с вами мне незачем, дело у нас общее. Поэтому скажу один раз. Илья Андреевич мой компаньон и совладелец дела, которое кормит полсотни семей. Он ведёт всю нашу бухгалтерию и переиграл в Саратове чиновника, купленного нашим конкурентом. Обузой я его не считаю. И обсуждать его в таком тоне не могу. Это против моих принципов.

В кабинете стало очень тихо.

Барон медленно приподнял седую бровь.

– Смотри-ка, – произнёс он. – Гавкнул.

Пока барон говорил, я его разглядывал. Привычка эта у меня неистребимая, врачебная. Одышка при разговоре, короткие фразы на одном выдохе. Ногти с синеватым отливом. Отёчные веки. Пальцы, которые он то и дело растирает, будто мёрзнут.

Передо мной сидел семидесятилетний геомант, только что удерживавший на весу несколько тонн гранита. А сердце расплачивалось за это из последних сил.

Спросить бы его про грудную боль. Только такие старики на подобные вопросы отвечают одинаково, и ответ этот к медицине отношения не имеет.

– Зачем же так грубо? – хмыкнул я. – Не гавкнул. Обозначил границу.

– Одно и то же, только словами разными. – Уголок его рта дрогнул. Кажется, это следовало считать улыбкой. – Ладно, Мечников. Кристаллы у меня будут. Полдюжины, и даже больше, если попросишь. А теперь слушай мою цену, потому что даром я не даю даже сыновьям…

Он не договорил.

Правая рука барона взлетела к горлу, лицо побагровело, и старик всей своей прямой спиной повалился набок, увлекая за собой стол.

Глава 5

Андрей Константинович захрипел и попытался что-то сказать. Не вышло. Он сгребал воздух правой рукой и не мог протолкнуть его в грудь.

Я рванул к нему через опрокинутый стол, и в ту же секунду в кабинет ворвались стражники.

Откуда они взялись, я так и не понял. За всё время разговора мне казалось, что в особняке нет никого, кроме нас четверых.

– Что… Что ты сделал с господином Синицыным?! – проорал первый.

– Пустите к нему, я лекарь. Каждая минута на счету, – настоял я.

– Не двигайся!

Остриё копья замерло у меня над сердцем. Двое с саблями встали за спиной у первого.

Барон снова прохрипел что-то. Я готов был поклясться, что он сказал «пустите». Стражники не расслышали.

Зато услышала клятва лекаря.

Она навалилась на меня всей тяжестью, стянула грудь и потянула вперёд, к человеку, который просил о помощи и не мог её получить. Спорить с ней бесполезно, я это давно выяснил.

Я быстро прикинул расклад. Копейщик впереди, двое сзади. Витков у меня четыре лекарских и один обратный. Перекинуть лекарские в обратные я не могу, платформа осталась дома, в Хопёрске.

Один обратный виток на троих. Негусто.

– Быстро говори, что случилось с нашим господином, иначе твоё сердце будет на моём копье, – процедил стражник. – Слово даю.

Слово он даёт. Болван!

– Как тебя звать? – спросил я.

– Чего?!

– Имя, говорю. Хочу знать, чьё имя назвать Дмитрию Андреевичу, когда он спросит, из-за кого умер его отец.

Копьё дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

– Кузьма, – буркнул стражник. – И ты мне зубы не заговаривай.

– Кузьма, послушай меня внимательно. Твой барон сейчас задыхается. Не от яда, я к нему пальцем не притронулся. Через шесть минут он умрёт при трёх свидетелях, которые не пустили к нему лекаря.

– Врёшь.

Ну что ж. Значит, решать вопрос придётся по-другому.

Первым делом я направил лекарскую магию в собственное сердце. Улучшил обмен, укрепил проводящие пути, подготовил мотор к тому, что сейчас будет. Учёный уже. Наступал на эти грабли позавчера.

И только после этой подготовки я ударил обратным витком.

Я шагнул вперёд, пропуская наконечник копья вдоль рёбер, и перехватил древко. Железо скользнуло по коже над сердцем, обожгло болью. Ладонь легла на запястье стражника.

Спазм. Руки у него отнялись, глаза закатились, и он мягко осел на пол.

Двое сзади бросились ко мне. Фехтовать с ними бесполезно. Их с детства натаскивал Андрей Синицын, а я против них мальчишка с парой месяцев уроков от Ильи.

Зато я мог кое-что другое.

Я резко усилил кровоток в мозге обоих. Не обратным витком, а прямым, лекарским. Слишком много крови в мозгу так же плохо, как слишком мало. Нервная ткань не успевает подстроиться, и человека ведёт.

Обоих качнуло. Доли секунды мне хватило. Я шагнул вплотную, коснулся левой рукой одного, потом второго, и оба сползли по стене.

Третий спазм сонных артерий подряд выжрал обратный виток досуха.

Расплата пришла ко мне немедленно. В груди дёрнуло, потом ещё раз, и сердце пустилось вскачь, сбиваясь через удар. Голова поплыла.

Терпимо. Я к этому уже почти привык.

Со двора донёсся звон стали. Ни с чем не спутаю. Два клинка, частый обмен – кто-то дерётся всерьёз.

Ага. Значит, братья во дворе всё-таки сцепились. Оставил я их наедине, называется.

Илья справится. Он вредный, Дмитрий – озлобленный. Вредные живучее.

Я перешагнул через стражника и опустился на колени рядом с бароном.

Вот теперь смотрим внимательно.

Ещё в начале разговора я поставил ему рабочий диагноз. Одышка на короткой фразе, синеватые ногти, отёчные веки. Сердечная недостаточность – таких случаев я в прошлой жизни видел сотни.

Только картина была неполной. Не хватало главного, а чего именно, я тогда сформулировать не успел.

Теперь понял, в чём тут дело. Ситуация гораздо сложнее, чем мне показалось на первый взгляд.

Барон дышал часто и поверхностно, кашлял и сплёвывал розовую пену. Правой рукой он держался за бок, а вовсе не за грудину. Человек с приступом стенокардии так себя не ведёт.

Я скинул сумку, выдернул фонендоскоп и приложил к грудной клетке.

Слева дыхания я не услышал вовсе. Справа оно шло с трудом. Зато тоны сердца были ровными, частыми. По крайней мере нынешний приступ шёл не от сердца – оно просто пыталось компенсировать нехватку кислорода.

Я осторожно прошёлся пальцами по грудной клетке слева, и под кожей у меня захрустело. Крепитация. Так трутся друг о друга обломки кости, и спутать этот хруст нельзя ни с чем.

Рёбра. С третьего по шестое. Все четыре сломаны и смещены внутрь.

Что за чертовщина?

Старик минуту назад сидел за столом и разговаривал со мной. Никто его не бил, ниоткуда он не падал, и в кабинете, кроме нас двоих, не было ни души. Рёбра у сидящего человека сами по себе не ломаются. Тем более четыре сразу.

Ладно. Причину выясню после, сейчас есть дело поважнее.

Гемоторакс и пневмоторакс разом – вот что я слушал. В плевральную полость попала и кровь из разорванных сосудов, и воздух через дыру в лёгком. Давление в грудной клетке сравнялось с наружным, и лёгкое просто сложилось, как бумажный пакет.

Дыхание держится на разнице давлений. Убери разницу, и человек задохнётся, сколько бы воздуха вокруг ни было.

Семь минут. Столько протянет мозг, если перестанет получать кислород. Часть этих минут я уже потратил.

– Тише, Андрей Константинович. Сейчас поправим. Дышите неглубоко и часто, глубоко не пытайтесь.

Он попытался кивнуть.

– Больно будет, – предупредил я. – Очень. Кричите сколько угодно, мне это не помешает.

Барон поймал мой взгляд и медленно, отчётливо мотнул головой.

Понятно. Кричать он не собирается, потому что за дверью сыновья.

– Тогда закусите вот это.

Я свернул жгутом свой шарф и вложил ему между зубов.

Лечить начал с костей, иначе обломки при первом же движении дорвут то, что осталось от лёгкого. Я собрал рёбра лекарской магией и повёл на место.

Барон замычал сквозь шарф. Говорить он не мог. Звук выходил такой, что у меня свело зубы. Склянку с ядом я оставил дома вместе с Токсом.

– Терпите, – сказал я. – Вы и не такое терпели.

Кость срослась.

Руки мои делали привычное дело, и голова моя наконец вернулась к отложенному вопросу. Из-за чего они сломались?

Яд? Ядов, дробящих кости за минуту, попросту не бывает. Проклятье? Некротикой в кабинете и не пахло, я бы её почуял. Падение? Он рухнул уже после того, как захрипел. Да и упал на бок. Рёбра же сломаны спереди.

Стоп.

Я вспомнил Андрея Бахмутова, который задыхался в поезде после того, как надорвался магией воздуха. Аероспазм. Родовая болезнь Бахмутовых, плата за силу.

Вспомнил я и Рокотова с его электроэпилепсией. Принцип тот же. Маг молний, перегрузивший каналы, получает удар по нервной системе.

Правило это я вывел давно, и работает оно у всех сильных родов. Сила бьёт по носителю, и бьёт туда, где сама живёт.