Мечников. Том 5. Импульс Воли

– Прогло… – Илья поперхнулся. – Трубку? Живой человек? Добровольно?!

– С обезболиванием глотки. Неприятно, страшно, но потерпеть можно. Зато мы таким образом кучу болезней выявить сможем до того, как они успеют развернуться в полную силу, – я повернулся к Щеблетову. – Александр Анатольевич, и вот что ещё. Когда прибор будет готов, о нём выйдет статья. Наша статья, в нашей газете, у нашего печатника. Пусть губерния прочтёт, что порошки лечат вслепую, а в Хопёрске, в отличие от Пензы, появится возможность видеть, что и когда лечить.

– С орденом в печати не воюют, Алексей, – предостерёг Щеблетов.

– А мы и не воюем. Мы просвещаем. Ни одного худого слова про совет, ни одной фамилии. Только наука. – Я улыбнулся. – Придраться будет не к чему. А читатель выводы сделает сам.

– Хитро, – признал он. – Тогда уж и я вставлю слово. Статью перед печатью покажете мне. У ордена нюх на крамолу, я знаю, что их настораживает.

– Договорились.

– Погодите, погодите. – Синицын оторвался от газеты, и глаза у него сделались несчастными. – Я тут прикинул. Порошки идут по полтине за коробку, курс из трёх коробок. Ежели их станет брать хотя бы каждый сотый в губернии… Это же тысячи рублей, господа. Тысячи! И все мимо нас!

– Не мимо, Илья. – Я забрал у него газету. – Кто ставит диагноз, тот и назначает лечение. Научимся видеть язву первыми, и его покупатель сначала придёт к нам. А там уж мы решим, чьи порошки ему пить. К тому времени, глядишь, и свои появятся.

– Свои… – Синицын мечтательно прикрыл глаза и тут же встрепенулся. – Так чего мы ждём? Когда прибор будет?

– Спроси меня в понедельник. Суббота и воскресенье у нас выходные, вот я их и потрачу с толком.

Синицын слушал нас, и усы его воинственно топорщились. Ему явно понравилось, что мы больше не обороняемся.

Да, мы переходим к атаке.

С ним, к слову, у меня оставался ещё один разговор. И откладывать его я не стал.

– Илья, проводи меня до конторы, – попросил я. – Бумаги по кристаллам посмотрим.

В конторе я закрыл дверь и сел на край стола.

– Теперь про столицу, – сказал я. – Копия в канцелярии – это сильный ход. Может, лучший за всю поездку. Но задачи такой я тебе не давал.

– Так ведь сработало же! – вскинулся Синицын. – Я сам видел, как Крашенинникова перекосило!

– Сработало. Поэтому я тебя хвалю, а не отчитываю. – Я выдержал его взгляд. – Только услышь меня, Илья. Ты узнал про письмоводителя, заподозрил неладное и принял решение сам, на месте. В этот раз решение вышло верным. А в следующий раз можешь промахнуться, и я узнаю об этом через неделю из газет.

– И что мне было делать? Ворона тебе слать и ждать у моря погоды?

– Именно это. Ворон идёт быстрее поезда. – Я смягчил тон. – Илья, в бумагах и деньгах ты непобедим, я это знаю лучше всех. Потому и прошу. Всё, что укладывается в смету и договор, решай сам, я не встряну. Всё, что меняет наши планы, сначала мне. Даже если придётся ждать ответа сутки.

Синицын посопел, накрутил ус на палец и нехотя кивнул.

– Ладно. Твоя правда, признаю. – Он помолчал и добавил совсем другим голосом. – А про Аткарск ты не передумал? Патент-то ещё не подтверждён. Сам говорил, к отцу моему с пустыми руками нет смысла ехать.

– Передумал, – ответил я. – Поедем, не дожидаясь подтверждения.

– Это с чего вдруг?

– С того, что подтверждения можно ждать четыре месяца. Спроси у Щеблетова, как долго его бумаги в этом ордене лежали. А Павлов свои провёл за трое суток. – Я взял со стола расписку с гербовой печатью. – Ждать милости от совета, где сидит его человек, я не намерен. Приедем с распиской, с копией в столице и с образцами. Для разговора о деле этого хватит.

– И образцы возьмём, – добавил я. – Пузырёк пенициллина, пакет стрептоцида. Военному человеку бумага скажет меньше, чем лекарство, которое остановит нагноение там, где обычное лечение не помогло.

– Показывать будешь на ком?

– Найдём на ком. В гарнизонном лазарете Аткарска раненые не переводятся.

– Отцу хватит, – невесело усмехнулся Илья. – Он в бумагах не силён. Он силён в другом.

– В чём же?

– Магией забьёт до полусмерти, вот в чём. – Синицын сказал это буднично, как о погоде. – Изгнание для него слабость. А телесное вразумление первейшее средство воспитания. Проверено на мне.

– Это как же проверено?

– Обыкновенно. – Илья повёл плечом. – Мне шесть лет, у меня сабля выше меня ростом. Уронил, получил. Поднял неправильно, получил. С девяти лет ближний бой на рассвете, летом и зимой, в любую погоду. Я к двенадцати годам фехтовал лучше гарнизонных офицеров и ненавидел это дело всей душой.

– А потом сказал ему, что пойдёшь в лекари.

– Ага. – Синицын усмехнулся в усы. – Единственный раз в жизни видел, как отец молчит. Целую минуту молчал. А потом сказал, что сын у него умер. Вот с тех пор семь лет так и живём. Он с мёртвым сыном, я с живым отцом, с которым не общаюсь так, будто его и нет вовсе.

– Со мной он чужого человека трогать не станет. Дворянин, ветеран, при свидетеле руки не распустит.

– Я бы на твоём месте так не обольщался, – вздохнул Илья. – Ну да ладно. В понедельник так в понедельник. Семь лет тянул, потяну ещё два дня.

Вечер субботы я решил потратить с толком. Раз уж прибор задуман, собирать его надо было немедленно, пока Павлов печатает хвалебные статьи и почивает на лаврах.

Первым делом я заглянул в кузню.

– Алексей Александрович! – Сергей Петрович расплылся в улыбке и вытер ручищи о фартук. – Никак опять чего хитрое удумали?

– Есть грех, Сергей Петрович. Помните, вы мне линзы для микроскопа точили?

– Как не помнить. До сих пор пальцы помнят, до чего работа тонкая.

– Нужны ещё. Только теперь совсем крохотные, вот такие. – Я показал ему чертёж. – Шесть штук, одинаковые до волоска. Встанут внутрь гибкой трубки, друг за другом.

Кузнец взял чертёж, поднёс к свету и поцокал языком.

– Эка… Это ж почти бисер, а не линзы. – Он глянул на меня поверх листа. – А для чего хоть, позвольте узнать?

– Для трубки, которой можно заглянуть человеку в желудок. Изнутри.

Сергей Петрович провёл рукой, изображая молитву Грифону, подумал и сделал тот же жест ещё раз.

– Чудны дела твои, Грифон… Сделаю, Алексей Александрович. Я вам ещё с прошлого раза любую просьбу должен, помните? Гена мой как заикался, а теперь чище дьячка говорит.

– Здравствуйте, господин Мечников! – подтвердил из-за горна сам Гена, ни разу не запнувшись. Подрос парень, раздался в плечах, молот держал уже по-хозяйски.

– Здравствуй, Гена. Вот у него и спросим. – Я кивнул на чертёж. – Возьмёшься держать оправку, пока наставник точит? Работа на двоих.

– Возьмусь! – просиял парень.

– К утру понедельника будут вам линзы, – заключил кузнец.

– К утру воскресенья, Сергей Петрович. Заплачу вдвое.

– К воскресенью?! – Кузнец крякнул, почесал бороду и махнул рукой. – А, была не была. Ночь длинная, горн горячий. Идите уже, не стойте над душой.

Из кузни я отправился к Шорохову. Он обитал в съёмном флигеле на Московской улице, и дверь мне открыл сам, в фартуке, перепачканном типографской краской.

– Господин Мечников! – обрадовался он. – А я, вообразите, станок расчехлил. Стоял год под холстиной, а нынче рука сама потянулась. Проходите, проходите!

Станок занимал половину комнаты. Чугунная рама, рычаг, кассы со шрифтом. Пахло краской, керосином и почему-то ванилью.

– Вот и славно, что расчехлили. – Я положил на верстак исписанный лист. – Есть работа, Геннадий Фёдорович. Статья. Наука для обывателя, никакой политики. Про то, что болезни желудка бывают разные, лечатся по-разному, и как их будут отличать одну от другой.

– «Отчего болит живот», – прочитал он вслух заглавие. – «Всякий житель губернии хоть раз маялся животом. Но мало кто знает, что под одной и той же болью прячутся болезни разные, и лечатся они по-разному. Порошок, что помогает соседу, вам может выйти боком…» Хм. Хм!

Шорохов пробежал текст до конца. Потом перечитал. Потом посмотрел на меня поверх листа взглядом человека, который всё понял.

– Порошки Павлова, значит… – Он усмехнулся. – Ни фамилии, ни упрёка… но после прочтения покупать их отчего-то не хочется. Тоньше моих статей про императора выходит, господин Мечников. Я рубил сплеча, потому и рублю нынче дрова в Хопёрске.

– Поэтому вы наборщик, а текст мой. Напечатаете?

– Три сотни листов к среде. Бумага, правда, серовата… – Он вдруг спохватился. – Да, чуть не забыл! Вы просили следить за новостями. Нынче утром ворон принёс столичные ведомости. Там объявление на четверть полосы. Лечебница Павлова в Пензе набирает лекарей. Жалованье вдвое против казённого, жильё, лаборатория. Приглашаются, извольте видеть, «даровитые врачеватели со всей империи».

Вот оно что. Владимир Харитонович расширяется. Не хватает ему, видите ли, людей.

– Сохраните мне это объявление, – попросил я. – И все следующие такие же.

– Уже отложил, – кивнул Шорохов. – Я, знаете ли, чутьё на дурные новости имею. Профессиональное.

Резиновые трубки и остальные детали корпуса нашлись в лавках. К сумеркам я разложил всё это богатство на верстаке в сарайчике за домом и позвал Игоря.

– Смотри, – сказал я, расстелив чертёж. – Внутри трубки четыре хода. По первому подаётся вода, промывать стенки. По второму она отсасывается обратно. Третий несёт свет от кристалла. Четвёртый – наш глаз, в нём встанут линзы. Твоя задача вот эта резина. Её нужно прогреть и вытянуть так, чтобы каналы не слиплись и не лопнули. Ровное тепло, без единого скачка. Справишься?

– После реактора-то? – Игорь хмыкнул и завёл над ладонью тонкий язычок пламени. – Ты мне лучше скажи, зачем человеку глотать резину. По доброй воле такое разве проглотишь?

– Запросто, если глотка спит. – Я кивнул на стол, где дремал сытый Токс. – Его яд в малой дозе отключает рвотный рефлекс начисто. Помажем горло, и трубка пройдёт, как по маслу.

Услышав про яд, Токс оживился и с готовностью выставил хоботок. К своей роли аптечного склада он давно привык и, кажется, ею гордился. Я нацедил несколько капель в склянку с раствором и почесал ему спинку.

– Ж-жу, – снисходительно отозвался клещ.

Первая трубка погибла через час. Игорь передержал тепло на ладонь дольше нужного, каналы слиплись, и аршин резины отправился в ведро.

– Тьфу ты. – Игорь виновато встряхнул кистями. – Говорил же, у реактора проще. Там котёл, а тут волосок.

– Он самый, – согласился я. – Вторую веди вдвое слабее, чем первую. И не дыши на неё, дыши в сторону.

Вторая пошла лучше. Мы провозились дотемна. Игорь грел и тянул резину, я собирал корпус и укладывал каналы. Со светом вышло проще. Я вывинтил кристалл из настольной лампы и притащил сюда — вмонтируем его в аппарат как источник света.

– Совсем стыд потеряли, – объявил Доброхот, притащивший нам в сарай горшок с кашей. – Приличные хозяева лампы в лавке покупают. А наши потрошат, что под руку попадётся. Вчера часы, нынче лампа. До самовара доберётесь, я в дом не пущу.

– Доброхот, это для дела.

– У вас всё для дела, – проворчал домовой, но кашу оставил. И даже ложки принёс две. Обиделся, стало быть, не всерьёз. – Заразы, гады, сволочи.

На обзывательства Доброхота я давно не обижался. По его меркам это ещё нежности — обычно он матерился во всю глотку.

К полуночи воскресенья, когда линзы от Сергея Петровича встали в оптический канал, прибор был готов. Тонкая гибкая змея длиной в аршин, с кристальным глазком на конце.

Эндоскоп. Первый в этом мире.

Пока Игорь прибирал верстак, я набросал чертежи для будущей заявки. Два листа. На первом корпус и оптическая система, на втором рабочая трубка с четырьмя каналами. В орден они лягут после испытаний, ни днём раньше. Патентовать прибор, который никто не глотал, я не собирался.

– Красивая штука, – признал Игорь, разглядывая трубку на свет. – И что теперь? На ком пробовать будешь?

– На себе.

– Чего?!

– А на ком же ещё? – Я пожал плечами. – Предлагать другим то, чего не испытал сам, дурной тон. К тому же мне и правда стоит взглянуть на собственный желудок. Полгода на нервах, ночные смены, порошки горстями. Идеальный пациент.

– А если она у тебя там… застрянет? – Игорь с подозрением покосился на трубку.

– Не застрянет. Но ты на всякий случай постой рядом. Будешь тем самым случаем.

Готовились мы обстоятельно. Я снял со стены прихожей зеркало и укрепил его на верстаке, чтобы видеть собственное горло. Рядом поставил плошку с водой, чистое полотенце и склянку с раствором. Игорь на всякий случай приволок ведро.

– Это-то зачем? – усмехнулся я.

– На всякий случай, – мрачно ответил он. – У меня с вашей медициной знакомство короткое, но поучительное.

Я уселся на табурет, прополоскал глотку раствором с ядом Токса и выждал. Через минуту глотка онемела так, что я перестал ощущать собственный язык. Странное чувство. Врачу полезно хоть раз побыть по эту сторону процедуры, вот и пробую.

В прошлой жизни, признаться, я умудрился избежать этого. Да, надо было следить за собой, следовало сдавать анализы и оценивать работоспособность своего организма.

Но… Вышло, как вышло. Видимо, поэтому я и умер. Не уследил за своей же собственной кровью.

Что ж, зато теперь впервые в жизни выполняю гастроскопию. Но уже в совершенно другом мире и другом теле!

Да, бывает и такое…

– Игорь, встань за плечом. Твоё дело простое. Если я потеряю сознание, тяни трубку на себя. Медленно, без рывков. Уяснил?

– Понял, что вы, лекари, все ненормальные, – пробурчал Игорь, но встал куда велено.

Дальше пошла работа, которую я знал по прошлой жизни с другой стороны кушетки. Наклонить голову, подавить дыханием желание тела вытолкнуть чужеродный объект, а затем вести трубку медленно, по стенке. Раз за разом, ладонь за ладонью.

На втором вершке меня согнуло. Спящая глотка пропустила трубку молча, зато пищевод высказался за двоих. Я переждал спазм, глотнул воздуха носом и повёл трубку дальше.

Ощущение оказалось премерзким даже со спящей глоткой. Тело понимало, что внутрь лезет постороннее, и бунтовало всем, чем могло. На лбу у меня выступил пот, глаза заслезились.

Зато в глазке окуляра плыла картинка.

Розовые складки пищевода. Ровные, гладкие стенки, влажно блестящие в свете кристалла. Ниже – кардия, переход между пищеводом и желудком, послушно пропустившая трубку. А за ней сам желудок, весь как на ладони.

Вот ведь зараза… Вообще-то первым я собирался заняться электрокардиографом. А вышло так, что раньше получился аппарат ФГДС.

Ничего, всему своё время.

Я поворачивал трубку, и картинка в окуляре поворачивалась вместе с ней. Вот большая кривизна, вот складки слизистой, разглаженные воздухом. Вот озерцо желудочного сока на дне. В моей прошлой жизни такой обзор давала аппаратура ценой в автомобиль. Здесь его давали шесть линз Сергея Петровича и кристалл из настольной лампы.

Работает. Свет доходит, линзы держат, изображение чистое. Получилось.

Я осмотрел собственный желудок, насколько хватило длины трубки, и кое-что мне не понравилось. По малой кривизне слизистая горела воспалённой краснотой. Пока только раздражение, до язвы далеко. Но желудок уже недвусмысленно намекал, куда я его веду.

Гастрит. Заработал я его честно, ночами и нервами. Вот и первый диагноз, поставленный эндоскопом в этом мире. Самому себе.

Я вытянул трубку обратно и отдышался. Игорь смотрел на меня круглыми глазами.

– Ну? Чего ты там разглядел?

– Внутри у меня небольшая хворь. А возникла она, потому что я сам же забыл собственные советы, – я прополоскал горло и убрал прибор в чехол. – Порошки горстями, да ещё натощак. Вот тебе и результат.

– И всё? Ты глотал резиновую змею только ради этого?

– Я глотал её, чтобы узнать, что прибор работает, – я похлопал по чехлу. – Теперь чертежи, заявка в орден и добровольцы. С понедельника начнём смотреть больных. И вот тогда, дружище, порошки Павлова превратятся из чуда в приложение к нашему прибору. Ключ без замка недорого стоит.

– Мудрёно ты воюешь, – покачал головой Игорь. – Я бы просто в морду дал.

– До этого тоже дойдёт, чует моё сердце. Вернее… Надеюсь, что не дойдёт, но предчувствие у меня совсем нехорошее.

– А добровольцев где возьмёшь? – Игорь кивнул на чехол. – Это ж уговорить надо. Здоровый человек резину глотать не побежит.

– Здоровый и не нужен. – Я убрал чертежи в папку. – У меня в диспансерных списках трое с желудочными жалобами, которых я веду вслепую. Предложу им увидеть свою болезнь глазами. В среду выйдет статья Шорохова, к четвергу о трубке будет говорить весь город. Кто-нибудь да решится. А первый решившийся приведёт десятерых.

– Складно. – Игорь почесал в затылке. – А Павлов твой что на это скажет?

– Надеюсь, что-нибудь громкое. Чем громче он ответит, тем больше народу узнает про прибор, которого у него нет.

Мы прибрались в сарайчике, и Игорь ушёл ночевать на завод, к своему реактору. А я направился в дом, мечтая о позднем ужине и подушке.

В прихожей меня ждали.

Дядя стоял посреди прихожей в шубе и валенках, даже не разувшись. Деревянный протез оставил на половицах мокрый след от самой двери. Доброхот выглядывал из кухни и не встревал. Это само по себе было дурным знаком.

– Ты чего же, прямо с квартиры так и бежал? – Я скинул верхнюю одежду. – Половина города спит уже.

– Побежишь тут, – огрызнулся Олег.

– Дядь? – Я закрыл за собой дверь. – Что опять случилось?

– Стряслось письмо твоего отца, вот что. – Олег остановился и стиснул зубы так, что заходили желваки. – Ворон принёс, час назад. Ты даже не представляешь, что он выдумал. Сына моего решил коснуться…

– Погоди. Он ведь говорил, что хочет помочь Серёже, – напомнил я.

– Помочь! – Дядя хрипло рассмеялся. – Я, дурак старый, ещё радовался. Брат объявился, брат о племяннике вспомнил! Вот, полюбуйся, как он вспомнил.

Он сунул мне измятый лист. Я расправил бумагу и узнал ровный, властный почерк. Александр Мечников писал вежливо, обстоятельно и совершенно непреклонно.

«Забота о будущем мальчика требует решений, к коим вы, по понятным причинам, не способны…» Дальше шло про воспитание, про положение, про честь рода. Слово «отец» применительно к Олегу не встречалось в письме ни разу.

К третьему абзацу у меня похолодели пальцы.

– У него появились планы на моего Серёжу, – глухо сказал дядя. – И они меня совершенно не устраивают.

Глава 4

– У отца планы на Сергея? – нахмурился я, разглаживая лист. – Дядь, погоди. Письмо-то тебе адресовано?

– Мне, мне. – Олег наконец стянул шубу и швырнул её на сундук. – Впервые за девять лет братец мне написал. А я и обрадовался поначалу, дурень старый. Ты читай, только с середины начинай. Начало у него больно уж гладкое, зато потом… Сейчас сам всё поймёшь.

Начало и вправду оказалось выдержанным в лучших традициях рода. Отец справлялся о здоровье, поминал зиму и передавал поклоны. А вот дальше пошло совсем другое.

«Мальчик носит имя нашего отца – Сергея Мечникова. Он появился на свет в день его памяти. Он получил от рождения четыре витка, ровно столько же, сколько было у покойного. Ты волен считать это стечением обстоятельств. Я так считать не могу и не стану».

Я перечитал абзац дважды. Вот, стало быть, где у него заболело.

– Он про совпадения пишет, – сказал я. – Не про магию.

– Про совпадения! – Дядя опустился на скамью в прихожей. – А откуда он вообще про эти совпадения вызнал, а? Кто ему доложил? Про имя, про день, про витки…

– Я и доложил.

Олег осёкся и уставился на меня.

– В Петербурге, – спокойно продолжил я. – Он спрашивал, выжила ли Катя, как прошли роды и что с ребёнком. Я ответил. Соврал бы – он всё равно узнал бы через неделю, только с чужих слов и вкривь.

– И что он?

– Задумался. Сказал, что у мальчика с четырьмя витками должно быть будущее, и попросил тебе пока ничего не говорить. Тогда я ещё не понял, к чему он клонит. – Я щёлкнул ногтем по письму. – Как видишь, теперь понял.

Дальше в письме шло самое важное. Отец сообщал, что намерен принять Сергея Олеговича в род Мечниковых. Не просто дать имя, а ввести полноправным членом, с содержанием, с обучением у столичных наставников, с местом в Академии по достижении возраста.

И одна строка ниже. Решение о принятии в род глава рода принимает единолично. Согласия родителей не требуется. После его подписи указ остаётся провести через канцелярию и зарегистрировать в ордене.

– Вот оно, – Олег ткнул пальцем в ту самую строку. – Дальше уже неважно. Он подпишет бумагу у себя в кабинете, отправит её на регистрацию – и всё. Моего согласия никто даже не спросит. Не украдёт, не отнимет силой. Всё сделает по закону.

– И суд встанет на его сторону, – проговорил я.

– Ещё как встанет. Кто я такой? Изгнанник без рода. Катя простолюдинка. А он глава рода Мечниковых, лекарь с сильными витками и связями в столице. Да любой судья в империи скажет, что мальчику у него будет лучше. – Дядя сжал кулаки. – И ведь скажет правду, Лёша. Вот что паршивее всего.

Он умолк, тяжело дыша. Я слушал, прикидывая варианты.

Итак. Обратным витком бумагу не переломишь. Дуэлью указ не отменишь. Забрать Серёжу и спрятать в лесу можно, только жить в лесу мы будем недолго и невесело. Значит, воевать придётся тем же оружием, каким на нас нападают. Правом.

А право, в отличие от кулака, устроено сложно. И в сложных вещах всегда находится место для манёвра.

– Дядь, – позвал я. – Скажи, ты сам-то как считаешь? Если отбросить обиду. Нужна Серёже защита рода или нет?

Олег вскинулся, набрал воздуха для ответа и вдруг сдулся.

– Нужна, – глухо признал он. – Четыре витка, Лёша. У крестьянского мальчика в уездном городке. Об этом же полгубернии будет судачить. Как подрастёт, к нему такие люди потянутся… Проблем не оберётся.

– Вот и я о том же. – Я сел напротив. – Значит, спорим мы с отцом не о том, нужен ли Серёже род. Спорим о том, где ему при этом расти и кто им распоряжается. А это уже не приговор, это торг.

– Торг? С Александром Мечниковым? – Дядя посмотрел на меня, как на сумасшедшего. – Он не торгуется, племянник. Он распоряжается.

– Со мной он уже научился разговаривать, а не только приказывать. – Я забрал письмо и сложил его вчетверо. – В Петербурге он хотел вернуть меня в род. Я отказался. Он злился, спорил, давил – но выслушал и в конце концов принял мой выбор. Хотя раньше просто приказал бы. Знаешь почему?

– Ну?

– Потому что с человеком, у которого своё дело и своё имя, разговаривают. А с изгнанником без гроша распоряжаются. Он уже начал менять своё мнение обо мне. Значит, есть шанс его вразумить. – Я поднялся. – Ответ ему напишу нынче же. Предложу следующее. Серёжа получает имя, содержание и покровительство рода. И остаётся здесь, с вами. Учиться будет у меня, а после поедет в Саратовский университет, а не в столичную Академию.

– И он согласится? – недоверчиво прищурился Олег.

– Пока нет, – честно сказал я. – Ему сейчас незачем со мной считаться. Значит, я сделаю так, чтобы стало зачем.

– Это как же?

– Обыкновенно. Несколько патентов уже у меня на руках. Скоро будет ещё один – на прибор, которого нет ни у кого в империи. Завод растёт, моя наука распространяется, в газетах моё имя мелькает чаще, чем мне самому хотелось бы. – Я загибал пальцы и следил, как у дяди понемногу распрямляется спина. – Отец – человек родовой. Он меряет людей их весом. Пока я для него сын-неудачник, сосланный в глушь, он подписывает бумаги через мою голову. А когда я стану главой собственного дела, с которым в столице считаются, он сядет за стол и начнёт слушать.

– И сколько тебе на это понадобится?

– Сколько понадобится, столько и займёт. Подписать указ он может хоть завтра. Но одной подписи мало: бумагу ещё придётся провести через канцелярию и орден. Пока её зарегистрируют, у нас есть время. Немного, но есть.