Сигнал из Бездны

Дмитрий Игнатьев

Сигнал из Бездны

ПРОЛОГ

Тихий океан, координаты «Марианской аномалии»

Год до основных событий

Тишина на исследовательском судне «Академик Курчатов» была иного рода. Не мирной, а выжидающей. Воздух в радиорубке был густ от запаха перегретого металла, машинного масла и немой паники. На экранах гидролокаторов бокового обзора царил хаос: то вспыхивало яркое пятно на абиссальной равнине, то проступали очертания несуществующих горных хребтов, которые через секунду рассыпались на цифровой снег.

Молодой геофизик Артем Зайцев стиснул зубы, пытаясь совладать с тошнотой и болью, которая сверлила виски изнутри. В ушах стоял звон – высокий, чистый, невыносимый, словно в мозг ввинтили ледяную иглу. Он видел, как у старшего радиста Петровича из носа течет алая струйка, которую тот даже не пытается вытереть, уставясь в мерцающие дисплеи с безумной сосредоточенностью.

– Глубина девять тысяч восемьсот метров, – хрипло проговорил Петрович, его голос звучал механически. – Источник… источник не локализован. Распространяется. По воде. По корпусу. Он везде.

Капитан «Курчатова», Леонид Громов, вцепился в спинку кресла, его костяшки побелели. Он был стар, видал виды, но то, что творилось с его кораблем и экипажем последние семь минут, не укладывалось ни в один из них.

– Прекращаем прослушивание! Глуши все! – рявкнул он.

– Не слушается, – простонал второй оператор, бледный как мел. – Автономная запись… она сама… Приемник в петле. Он не принимает, он… транслирует обратно.

Артем отвел взгляд от экранов. На бумажной ленте самописца, который должен был фиксировать малейшие колебания магнитного поля, чертилась не кривая, а… узор. Сложный, повторяющийся, но абсолютно не случайный. Геометрическая прогрессия углов, идеальная спираль, уходящая в бесконечность. Это была математика. Чистая, холодная, чуждая.

И тогда его накрыло.

Не галлюцинация. Видение. Яснее реальности.

Он не видел глазами. Он чувствовал. Огромную, спящую в лишенной звезд пустоте массу. Не астероид. Не корабль. Нечто, что можно было описать только как инструмент. И он слышал не звук, а идею, переданную через посредника вибрации. Идею поиска. Поиска замка для ключа. Поиска подходящего механизма. Механизма, который можно переписать, перестроить… использовать.

«Академик Курчатов» был старым, простым. Его аналоговые системы, его человеческая «начинка» – все это было слишком примитивно, слишком… органично. Он не подходил. Но ключ уже был вставлен. Началось сканирование.

Кто-то закричал на палубе. Послышался звук разбитого стекла. У Артема из глаз потекли слезы, смешанные с кровью. Он увидел, как Петрович, не отрывая взгляда от экрана, начал выцарапывать ногтем на пластиковом столе тот же узор, что и на ленте. Его движения были резкими, точными, лишенными всякого смысла, кроме навязчивого повторения.

– ЛЕОНИД! – Артем крикнул, впервые обращаясь к капитану по имени. – Прикажи отдать экстренный ход! Любой ценой! Он не берет нас… не берет целиком, но он… пробует на вкус!

В глазах Громова мелькнуло осознание ужаса, более страшное, чем паника. Он рванулся к пульту ручного управления двигателем, отшвырнув оцепеневшего матроса. Старый дизель взревел где-то в глубинах корпуса, судно содрогнулось, начиная медленный, мучительный разворот.

Сигнал не умолк. Он изменился. Частота сканирования возросла, звук в голове Артема превратился в оглушительный визг, будто ржавая пила режет его череп. Он упал на колени, упираясь лбом в холодный металлический пол, пытаясь вытеснить чужое своим. Воспоминанием. Формулой. Стихом. Любой человеческой мыслью.

Внезапно, так же резко, как и началось, давление исчезло.

Тишина обрушилась на рубку, физически ощутимая, почти твердая. Звон в ушах сменился оглушительной, болезненной глухотой. Только прерывистое, хриплое дыхание людей и натужный рев двигателей нарушали ее.

На экранах – ровная синяя пустота. Самописец замер, выплеснув на ленту последнюю, оборванную кривую.

Артем поднял голову. Петрович смотрел на свои окровавленные пальцы и ссадины на столе с немым недоумением, будто видел их впервые. Капитан Громов, обливаясь потом, опирался о пульт, его тело тряслось от адреналина.

– Что… что это было? – прошептал кто-то.

Никто не ответил.

Через час, когда «Курчатов» уже полным ходом удирал из проклятой зоны, Артем сидел в своей тесной каюте. Руки его все еще дрожали. В ушах, если прислушаться, стоял тончайший, почти неосязаемый фон – призрак того сигнала. Он взял свой потертый полевой журнал в черной коже.

Он писал, выводя буквы с неестественной тщательностью, будто борясь с дрожью в пальцах:

«Запись для будущего себя, если я забуду. Или для того, кто это найдет.

Это был не сигнал бедствия. Не послание. Это был образец кода. Автономный, самореплицирующийся. Он искал не сознание. Он искал сложность. Определенный уровень технологической сложности, способной стать платформой.

«Курчатов» для него – тупой камень. Примитивный ключ. Он скользнул, но не повернулся.

Но он найдет свой замок. Он будет искать, пока не найдет. Он не злой. Он не добрый. Он – функция. Ключ ждет своего замка. И он его отопрет.

Боже, помоги тому, кто окажется этим замком».

Он захлопнул журнал, спрятал его на дно личного сейфа, под стопки бессмысленных теперь распечаток. Позже, на закрытом разборе в институте, все данные с «Курчатова» будут изъяты, экипаж подпишет бумаги о неразглашении под угрозой уголовного преследования. Историю спишут на массовое психогенное расстройство, вызванное гипоксией и воздействием неизученных глубинных инфразвуковых волн.

Артем молчал. Но в его глазах, каждый раз, когда он смотрел на океан, поселилась та самая, холодная, беззвездная пустота. И знание.

Ожидание.

-–

ГЛАВА 1: «Новая „Пандóра“»

Настоящее время.

Научно-исследовательское судно «Пандора», за 36 часов до контакта.

Солнце над Тихим океаном было нестерпимо ярким, превращая водную гладь в сияющую, слепящую равнину из жидкого серебра. «Пандора» скользила по этой равнине с тихим, уверенным гулом, больше похожим на дыхание спящего гиганта, чем на работу машин. Она была не просто кораблем. Она была декларацией. Воплощением человеческой дерзости и технологического триумфом.

Сто восемьдесят метров футуристичных, стремительных линий из композитных сплавов и темного остекления. Ни копоти, ни грохота винтов – движение обеспечивали два тихих водомета с магнитной левитацией подшипников. Надстройки были лишены хаотичных антенн радаров прошлого века – их заменяли гладкие фазированные решетки, встроенные в обшивку. В носовой части, под бронированными щитами, прятался «Глаз» – квантовый сонар нового поколения, способный «прощупать» не только рельеф дна, но и плотность пород на глубине до пятнадцати километров. Амбиции «Пандоры» были так же велики, как и ее стоимость.

На ходовом мостике царила атмосфера сосредоточенной, почти хирургической эффективности. Воздух был прохладен и стерилен, пахнул озоном и свежим пластиком. Вместо традиционных штурвалов и рычагов – многофункциональные сенсорные панели и голографические проекторы. В центре, на легком возвышении, в кресле, больше напоминавшем кресло капитана звездолета, сидела Ирина Соколова.

Ей было под сорок, и каждый из этих лет был выгравирован на ее лице не морщинами усталости, а четкими, решительными линиями. Ее серые глаза, цвета океана перед штормом, безостановочно двигались по потокам данных, плывущим в воздухе перед ней: курс, скорость, состояние систем, метеосводки со спутников. Она не просто командовала кораблем – она была его неотъемлемой частью, нейронным узлом в этой сложной цифровой нервной системе.

– Стабилизация на курсе ноль-семь-пять, – проговорил ее спокойный, ровный голос. – Скорость – двенадцать узлов. «Протей», доложи о статусе основных массивов.

Голос, ответивший ей, был приятным, бархатным, лишенным металлического тембра синтезаторов прошлого. Он исходил отовсюду и ниоткуда.

– Все системы в норме, капитан. Загрузка процессорных кластеров – 34%. Глубинные буи развернуты и калиброваны. Готовность к работе в точке «Прометей» – 97%. Ожидается незначительная задержка в калибровке спектрометра в лаборатории №4. Я уже перенаправил вычислительные ресурсы на устранение аномалии.

– Спасибо, «Протей», – кивнула Соколова. Корабельный Искусственный Интеллект был ее гордостью и главным помощником. Он управлял тысячами параметров, предугадывал неполадки, оптимизировал расход энергии. Он был идеальным первом офицером, который никогда не спал, не ошибался и не терял хладнокровия.

У стойки с гидроакустическим оборудованием, в тени массивного голографического проектора дна, стоял Максим Орлов. Макс. Он смотрел не на летающие в воздухе графики, а на свой отдельный, старомодный жидкокристаллический монитор, где бежали ряды чисел и синусоид. В свои тридцать пять он выглядел старше – сказывались годы, проведенные в походах, где главными собеседниками были шум винтов и шепот эха. У него была привычка щуриться, будто постоянно всматривался вдаль, и глубокие складки у рта, которые появлялись не когда он улыбался, а когда концентрировался.

– Опять ковыряешься в своем огороде, Орлов? – раздался голос слева.

Макс, не отрываясь от экрана, провел пальцем по сенсорной панели, изменив фильтр. Шипение и свист в наушниках стали тише, проступил глубокий, низкочастотный гул течений.

– Данные «Протея» – это готовая, разложенная по полочкам истина, Келлер. А я люблю слушать сырой сигнал. В нем иногда слышно больше.

Доктор Конрад Келлер подошел ближе. Немец, приглашенный специалист по кибернетическим интерфейсам и нейроинформатике, был полной противоположностью Максу. Безупречный белый халат поверх строгой рубашки, коротко стриженные седеющие волосы, поза, излучающая уверенность человека, который знает цену своему IQ. В его глазах, за линзами очков с антибликовым покрытием, светился холодный, аналитический интерес.

– Сырой сигнал – это хаос, – заметил Келлер. – Шум. Человеческий мозг эволюционировал, чтобы выискивать в нем патернов, даже там, где их нет. Отсюда все эти байки о сиренах и песнях китов, сводящих с ума. «Протей» лишен этого когнитивного искажения. Он видит чистые данные.

– Может, в этом и есть проблема, – пробурчал Макс. – Мы перестали слушать океан. Мы заставляем его говорить на нашем, двоичном языке. А вдруг он пытается сказать что-то на своем?

– Тогда мы дадим ему голос, – Келлер тонко улыбнулся. – Мои нейроинтерфейсы, которые мы тестируем, в перспективе позволят создать прямой канал связи между человеческим сознанием и машиной. Или между сознанием и… другими сложными системами. Представь, Максим, возможность прочувствовать данные о глубине, температуре, давлении, не как график, а как ощущение. Стать на миг частью океана.

Макс наконец оторвался от экрана и посмотрел на Келлера. В его глазах мелькнуло что-то, что доктор счел бы за дремучее суеверие.

– Я не уверен, что человеческая психика предназначена для того, чтобы становиться частью чего-то настолько большего и древнего, Конрад. Можно сломаться.

– Прогресс требует смелости ломать барьеры, – парировал Келлер. – В том числе и барьеры собственного восприятия. «Пандора» – это первый шаг к этому будущему. И наш эксперимент в точке «Прометей»…

– …должен дать нам ключ к пониманию неизученных форм глубоководной коммуникации, я знаю, читал меморандум, – закончил за него Макс, снова поворачиваясь к монитору. Его тон давал понять, что дискуссия окончена.

Келлер пожал плечами и направился к своему терминалу, где моделировались схемы нейронных имплантов. Он считал Орлова талантливым, но ограниченным технарем, цепляющимся за устаревший, «аналоговый» подход к миру.

Дверь на мостик открылась беззвучно, впустив еще одного человека. Господин Ричардс. Представитель корпорации «Океанис Динамикс», главного спонсора и фактического владельца «Пандоры». Он был средних лет, с приятными, ничем не примечательными чертами лица, которые сразу же забывались. Одевался он дорого, но неброско. Его роль на борту была расплывчатой – «координатор», «наблюдатель». Он мало говорил, много слушал, а его глаза, цвета светлого пива, замечали все, но ничего не выражали.

– Капитан Соколова, – кивнул он. – Какие прогнозы по нашему прибытию?

– Ровно по графику, господин Ричардс, – ответила Ирина. – Еще тридцать шесть часов. Ветер стихает, зона «Прометея» чиста. Идеальные условия.

– Идеальные, – повторил Ричардс, подходя к огромному иллюминатору. Он смотрел на океан, но взгляд его был обращен вовнутрь. – Вы знаете, почему проект назвали «Прометей»?

– Мифологическая аллюзия. «Принести огонь знаний из бездны», – сказала Соколова.

– Не совсем, – мягко поправил Ричардс. – Прометей не просто принес огонь. Он украл его у богов. Потому что боги не хотели делиться. Иногда, капитан, чтобы получить что-то ценное, нужно быть готовым заглянуть туда, куда иные не решаются. И взять.

На мостике на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением систем.

– Мы здесь для науки, господин Ричардс, а не для воровства, – сухо заметила Соколова.

– Конечно, конечно, – улыбнулся Ричардс, и в его улыбке не было ни капли тепла. – Просто философское наблюдение. Продолжайте, капитан, не буду вам мешать.

Он удалился так же тихо, как и появился.

Макс наблюдал за этой сценой краем глаза. Ричардс вызывал у него глухое, необъяснимое раздражение. Человек-призрак. Человек, чье присутствие всегда ощущалось, даже когда его не было видно. Он потянулся к внутреннему карману куртки, нащупал краешек своего старого, потертого блокнота в твердом переплете. Его личный журнал. Не цифровой – бумажный. В эпоху «Протея» это было почти преступлением. Но Максу нужно было место, куда он мог записывать мысли, которые не хотел бы видеть в общей сети. Сомнения. Инстинкты.

Он открыл его на последней записи, сделанной прошлой ночью.

«Келлер говорит о слиянии с машиной. Ричардс – о краже у богов. Соколова думает о триумфе науки. А я слушаю старый сонар «Курчатова». Точнее, то, что от него осталось в архивах. Та запись, год назад… Там есть пятисекундный фрагмент. Помеха. Келлер назвал бы это шумом. «Протей» проигнорировал. Но она… правильная. Слишком правильная для природного явления. Как зубчик ключа. Жду, когда увижу замок. И боюсь этого».

Он захлопнул блокнот. Паранойя. Усталость. Слишком много времени в замкнутом пространстве с гениями и корпоративными призраками.

– Макс, – позвала Соколова. – Подойди.

Он встал и подошел к ее «креслу».

– Что скажешь о фоне? – спросила она, жестом вызвав на голограмме карту района «Прометея». Зона была отмечена красным кругом – место, где год назад «Курчатов» испытал «необъяснимые атмосферные и психофизиологические явления».

– Тишина, – ответил Макс. – Слишком тихая, если честно. Даже фоновая сейсмическая активность ниже обычного. Как будто… все затаились.

– Суеверия, Орлов, – донесся голос Келлера с его терминала, не оборачиваясь. – У вас, славян, это в крови. Ждать подвоха от тишины.

– Я предпочитаю называть это профессиональной осторожностью, доктор, – парировал Макс. – Капитан, я предлагаю на первом этапе использовать пассивные гидрофоны. Просто слушать. Прежде чем бить по дну всем мощью «Глаза» или посылать активные импульсы. Дайте мне двенадцать часов.

Соколова изучала его лицо. Она знала, что Макс не паникер. Он был ее лучшим «слухачом». Если он чувствовал неладное…

– Хорошо, – кивнула она. – Первые двенадцать часов – пассивный режим. «Протей», внеси корректировки в программу эксперимента.

– Внесены, капитан, – мгновенно отозвался бархатный голос. – Пассивный массив задействован. Готовность к записи – 100%.

– Спасибо, – сказала Макс, больше капитану, чем ИИ.

Вечером «Пандора» была похожа на светящийся самоцвет, брошенный на бархатную черную скатерть океана. Внутри царила тихая, предвкушающая активность. Ученые в лабораториях сверяли приборы, техники проводили последние проверки глубоководных аппаратов-роботов. В кают-компании пахло кофе и едва уловимым запахом озонованного воздуха.

Макс ужинал в одиночестве, уставившись в иллюминатор, за которым клубилась тьма. К нему подсела Аня, молодая биолог, специалист по экстремофилам.

– Не спалось бы, – сказала она, следуя за его взглядом в никуда. – Завтра же история. Говорят, Келлер уверен, что мы найдем следы неизвестной биологической коммуникации. Может, даже разумной. Типа, глубоководный коллективный разум.

– Келлер уверен, что все можно разобрать на детали и собрать заново, – буркнул Макс. – Даже разум. Особенно разум.

– А вы что думаете? – спросила Аня, глядя на него с искренним интересом.

Макс помолчал, отпивая кофе.

– Я думаю, что океан помнит всё. Каждое землетрясение, каждое падение метеорита, каждый затонувший корабль. И у него есть свой способ… записывать эти воспоминания. Не в книгах, а в паттернах течений, в магнитных аномалиях, в странных звуках. Мы приплыли сюда, чтобы прочитать одну такую запись. Только я не уверен, что она предназначена для наших глаз. Или ушей.

Его слова повисли в воздухе, и Аня невольно поежилась.

– Жутковато как-то.

– Просто осторожность, – повторил свою мантру Макс, слабо улыбнувшись. – Иди спать. Завтра будет долгий день.

Позже, в своей каюте, Макс не мог уснуть. Он вновь надел наушники, подключился к пассивной сети гидрофонов. Тишина. Глухая, всепоглощающая, неестественная. Даже киты, обычно активные в это время, молчали. Он закрыл глаза, вслушиваясь. И тогда, на самой границе восприятия, чуть ниже порога, который «Протей» отсек бы как шум, он уловил это.

Не звук. Ощущение. Как легкую вибрацию в коренных зубах. Как далекий, глубокий удар гигантского сердца.

Тум.

Пауза.

Тум.

Оно совпадало с ритмом его собственного сердца, и на мгновение ему показалось, что это оно и есть.

Он сорвал наушники, отдышался. Фантом. Нервы. Усталость.

Он лег в койку и долго смотрел в потолок, где мягко светился индикатор системы вентиляции. За стеной тихо гудели сервера «Протея», обрабатывая терабайты никому не нужных пока данных. Корабль спал, дыша ровно и мощно, неся свой драгоценный, самоуверенный груз – человеческий интеллект и амбиции – прямо к эпицентру тишины.

А где-то внизу, под километрами черной, ледяной воды, под тысячетонным давлением, в илистых отложениях на дне самой глубокой впадины на планете, что-то услышало приближение сложного механизма. Услышало гул его двигателей, шепот его компьютеров, мерцание его мыслительных процессов.

Ключ, наконец, нашел свой замок.

И начал медленно, неумолимо поворачиваться.

-–

ГЛАВА 2: «Голос Бездны»

Научно-исследовательское судно «Пандора», точка «Прометей».

Запись в судовом журнале, 08:00 утра.

«Прибыли в назначенные координаты в 07:45. Погодные условия идеальны: ветер 2 узла, волнение – 1 балл, видимость отличная. Солнце встает над абсолютно гладкой, как ртуть, поверхностью океана. Экипаж в приподнятом настроении, все системы работают в штатном режиме. Приступаем к фазе «А» эксперимента «Прометей»: развертывание пассивной акустической сети и сбор фоновых данных. Капитан И. Соколова.»

Ирина откинулась в кресле, наблюдая, как на главном голографическом проекторе возникала трехмерная модель подводного ландшафта. Глубина – 10 920 метров. На дне желоба лежала пустыня, усыпанная лишь редкими, призрачными отражениями от каменных выступов. «Глаз» работал в щадящем, пассивном режиме, лишь слушая.

Макс на своем посту превратился в воплощение концентрации. На его мониторах плясали десятки разноцветных линий – поток данных с каждого из 48 гидрофонов, опущенных на разные глубины. Его пальцы летали над сенсорными панелями, настраивая фильтры, отсекая известные шумы: далекое гудение судовых двигателей (за сотни миль), песню горбатого кита (он уходил на север), постоянный, нудный гул земной коры.

– Фоновая картина стабильна, – доложил он, не отрываясь от экранов. – Ничего необычного. Тишина, как и вчера. Только… более плотная.

– Плотная? – переспросила Соколова.

– Сложно объяснить. Обычная тишина в океане – она живая. В ней есть пустоты, переходы. Здесь… звук, вернее, его отсутствие, кажется однородным. На всем диапазоне. Как будто воду здесь перемешали до идеально ровного состояния.

– Возможно, уникальная гидрологическая структура водной толщи в данном желобе, – раздался голос Келлера. Он подошел, его глаза жадно скользили по данным на экране Макса. – Стабильные слои, отсутствие вертикальной конвекции. Идеальная среда для сохранения… сигнала, если он когда-либо здесь был.

– Время, – сказал Ричардс. Он стоял у иллюминатора, спиной к команде, глядя на океан. Его голос был тихим, но все услышали. – Переходим к активному зондированию.

Соколова кивнула. Стратегия была утверждена. Двенадцать часов пассивного прослушивания прошли. Пора было будить бездну.

– «Протей». Инициируй программу «Зондирование-Альфа». Короткие импульсы, низкая мощность. Шаг за шагом.

– Выполняю, капитан, – отозвался ИИ. – Запускаю протокол.

На мостике все невольно замерли. Макс прибавил громкость в наушниках, но оставил один канал открытым, чтобы слышать, что происходит вокруг.

В глубинах под килем «Пандоры» «Глаз» пробудился. Сфокусированный пучок ультразвука, похожий на щелчок гигантского дельфина, устремился вниз, к илистому дну. Импульс был коротким, вежливым стуком в дверь.

Прошло несколько секунд, необходимых для того, чтобы звук достиг дна и вернулся обратно. На экране эхолота появилась четкая линия – отражение от грунта. Ничего лишнего.

– Импульс №2, – скомандовала Соколова.

Еще один щелчок. Еще одна линия.

Они работали методично, меняя частоты, угол наклона «Глаза». Скучные, рутинные данные. На лицах некоторых ученых, собравшихся на мостике, начало появляться разочарование. Может, история с «Курчатовым» и правда была галлюцинацией? Может, они пришли в пустоту?

Келлер нервно постукивал пальцем по планшету. Ричардс не двигался.

Макс вдруг замер. На одной из второстепенных частот, которую он оставил на фоне, чтобы следить за общим состоянием «звукового поля», что-то изменилось. Не эхо от их импульса. Что-то другое. Слабый, едва уловимый отклик.

– Стойте, – тихо сказал он.

– Что такое, Орлов? – обернулась Соколова.

– Не уверен. Пауза, «Протей». Дайте послушать.

ИИ мгновенно прекратил передачу импульсов. На мостике воцарилась тишина, нарушаемая лишь вентиляцией.

Все смотрели на Макса. Он прикрыл глаза, полностью отдавшись слуху. И… да. Оно было. Не эхо. А как будто их щелчок что-то… разбудило. Глубоко в илу. И это что-то потянулось. Не звук, а ощущение пробуждения, передавшееся через воду, как вибрация.

– Есть слабый резонанс на частоте 7.83 Герца, – отчетливо произнес «Протей». – Частота Шумана. Фоновая резонансная частота Земли. Интенсивность возрастает.

На экранах у всех, не только у Макса, появилась слабая, но четкая синусоида. Она пульсировала в такт, будто чье-то сердцебиение. Только это сердцебиение было в тысячу раз медленнее человеческого.

– Это… не может быть естественным, – прошептала Аня-биолог, вжавшись в спинку кресла. – На такой глубине, с такой чистотой…

– Продолжайте зондирование, – резко сказал Ричардс, наконец отрываясь от иллюминатора. Его глаза горели холодным огнем. – Ту же частоту. Но дайте больше мощности.

– Господин Ричардс, мы не утверждали… – начала Соколова.

– Капитан, мы здесь для того, чтобы найти ответы, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Увеличьте мощность.

Соколова сжала губы. Корпоративный наблюдатель имел вес. Очень большой вес.

– «Протей». Импульс на частоте 7.83 Герца. Мощность – 30%.

– Выполняю.

На этот раз «щелчок» был ощутим даже физически – легкая, едва заметная дрожь прошла по палубе. Звуковая волна, несущая в себе частоту земного пульса, ушла вниз.

И бездна ответила.

Это не было похоже ни на что, слышанное ими ранее. Не грохот, не рев. Это был структурированный звук. Сначала – тот же низкий, басовитый удар, Тум, но теперь в несколько раз громче и четче. Он прокатился по корпусу, заставив звенеть стекла в иллюминаторах.